– Едва войдя в коридор, она улыбнулась мне и спросила: «Это твой магазин?» А я, весь такой гордый, ответил: «Да». А она мне: «Ты врунишка, он не твой, а твоих родителей». Я весь покраснел, распереживался и сказал: «Нет! Он и мой тоже!» А она и говорит: «Докажи». – «Как?» – спросил я. «Подари мне конфеты».

Мы все рассмеялись. Каждый поделился какой-то небольшой историей о Наоми. Вначале это просто забавляло, а затем сделало атмосферу не такой тягостной.

Был почти полдень, когда мы съехали с Норт-Каскейдс-хайвэй, ведущей к озеру Дьябло, и пересекли Скаджит по большому металлическому мосту. Тут же небольшая дорога принялась карабкаться по склонам гор среди елей.

Почти смеющийся пейзаж не мог отвлечь нас от ощущения, что мы едем навстречу катастрофе. Но поворачивать назад было слишком поздно, к тому же ни за что на свете я не признался бы товарищам по путешествию, что очень хочу навострить лыжи.

Пока солнечные лучи сверкали на ветровом стекле, проскальзывая сквозь ветви, я взглянул в зеркало заднего вида: Чарли, нахмурившись, грыз ногти, Джонни смотрел в окно, но его взгляд был отсутствующим. Никто больше не разговаривал.

Шейн единственный казался живым в этой машине.

Тем не менее он все сильнее нервничал, пальцы его левой руки выстукивали по бедру то ли трек с диска Дейва Грола, то ли ритм Ларса Ульриха[41]. Шейн курил одну сигарету за другой, зажигая новую от окурка предыдущей, прежде чем выбросить его в окно.

– Это здесь, – внезапно объявил он.

Справа между пней была большая деревянная изгородь, от которой отходила лесная дорожка. Около полудюжины надписей – «ЧАСТНАЯ ТЕРРИТОРИЯ», «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН», «ОХОТА ЗАПРЕЩЕНА», «ГРАНИЦУ НЕ ПЕРЕСЕКАТЬ», «ОСТАВАЙТЕСЬ СНАРУЖИ», «ЗЛЫЕ СОБАКИ» – было прибито на изгороди и на пнях кругом. Это изобилие предупреждений и угроз, безусловно, служило сдерживающим фактором.

– Ты сюда уже приезжал? – спросил я.

Кьюзик кивнул, крепко стиснув челюсти. Затем он вышел из машины. Створка ворот была замотана цепью, но без висячего замка. Шейн распутал цепь, поднял ограждение и сделал мне знак проезжать. В зеркало заднего вида я наблюдал, как он куском дерева заблокировал изгородь, оставив ее в открытом положении. После чего вернулся и снова уселся на пассажирском сиденье.

– Начиная с этого момента, парни, надо быть чертовски осторожными.

По краям дорожки начали накапливаться «признаки цивилизации»: ржавые каркасы стиральных машин и микроволновок, аккумуляторы, игрушки, брошенные детьми, корпусы автомобилей по сторонам и между деревьями, что превращало лес в огромную помойку под открытым небом. Я заметил енота. Обозначился первый поворот, второй, еще выше, и наконец появились силуэты сараев.

Внезапно на нас прыгнула какая-то тень.

Мощная фигура толкнула кузов, задрожавший от удара, когти провели по стеклу, и все мы подпрыгнули вверх. Американский стаффордширский терьер – массивная мордища, бежевая шерсть, такая редкая, что можно подумать, будто кожа под ней воспаленная, квадратная, приплюснутая боксерская голова, маленькие уши, сложенные, будто салфетки на праздничном столе, и особенно глаза – круглые, без блеска, широко расставленные, расположенные на плоских симметричных поверхностях, что придавало ему мрачный и пугающий вид адского пса. Он выл и задыхался от злости, желая впиться нам в горло.

– Черт! – взвизгнул Чарли, когда второе чудище прыгнуло с другой стороны в нескольких сантиметрах от его лица.

Я почувствовал, как пульс у меня зачастил и хладнокровие из желтой зоны перешло в красную, когда я остановил машину перед сараями на пыльной утоптанной земле, окруженной лесом. Не было ни одной живой души, и это мне показалось еще более пугающим, чем если б Оутсы в полном составе собрались, чтобы отпраздновать всей семьей прибытие «молодых и веселых придурков с Гласс-Айленд»…

Два главных жилых корпуса были бревенчатыми строениями, стоящими у самого склона и находящимися в гуще леса. Перед ними пролегала длинная терраса, соединяющая эти два строения между собой. Она была поставлена на мощные сваи, исчезающие в зелени и проходящие мимо множества высоких сосен, окружающих здания и затеняющих их крыши. На самих крышах мох рос в форме зеленых шаров, больших, как мягкие подушки. Деревянные перила были закрыты решеткой, возможно, для маленьких детей. Незанятое кресло-качалка ждало на террасе в косых лучах солнца, освещающих его, будто прожектором. В окрестностях, утонувшие в джунглях высоких папоротников, стояли корпусы автомобилей: «Форд», микроавтобус, «Шевроле» – все покрыты толстым слоем коричневой грязи. Еще там были колеса, прицепы, ржавые велосипеды и даже старый фургон, уставленный на крыше грузовика на краю свободного пространства, как бакен, – и я спросил себя, чем он служит, так как заметил лестницу, ведущую на самый верх, откуда должна быть видна вся долина до самого Марблмаунта.

Они видели, как мы подъезжаем…

Давно видели…

Теперь я был в этом убежден. Но почему же они не показываются? Я проглотил слюну. Лучи солнца, которые заливали участок и более застенчиво скользили в тень подлеска, начинали всерьез нагревать внутреннее пространство машины, но я чувствовал себя до костей замерзшим. Два бледных стаффорда с тусклыми черными глазами продолжали бегать вокруг машины и прыгать, их передние лапы яростно скребли по стеклам.

– Дерьмо, это уже слишком! Что же нам делать? – спросил Джонни.

– Что-то здесь не так, – заметил Шейн.

Я внимательно разглядывал темные окна. Внезапно я вздрогнул. За одним из них промелькнула тень.

– Черт, да что за цирк? – взвизгнул Чарли. – Почему они не показываются? Уверен, они делают это нарочно, чтобы как следует перепугать нас…

– Ну так им это удалось, – сказал Джонни, больше не испытывая никакого стыда от того, что Шейн видит, как он празднует труса.

Я вытер пот, который стекал по затылку во все усиливающейся жаре замкнутого пространства. Никто из нас не осмеливался открыть окна, не говоря уже о том, чтобы выйти. Завывания двух разъяренных чудищ эхом отдавались в машине, терзая наши барабанные перепонки. В течение бесконечно долгих минут мы тушились в собственном соку, я чувствовал, как ручейки пота сбегают с подмышек до поясницы.

Вдруг послышался свисток.

Двое чудовищ замерли, их уши, как параболические антенны, повернулись к источнику звука.

Мгновением позже они устремились к лестнице, ведущей на террасу, и поднялись, перескакивая через ступеньки. Дверь одного из шале открылась. Появился Даррелл… Он вынул из пачки сигарету и преспокойно зажег ее, глядя на нас. Теперь у Чарли не было ни малейшего желания издеваться над ним. Даррелл неподвижно замер на террасе, с высоты в упор разглядывая нас; затем к нему присоединился Блэйн Оутс, ростом ниже своего брата, с восковым лицом, черной козлиной бородкой и блестящими волосами, собранными в конский хвост. Они так не похожи друг на друга, что можно подумать, будто у них разные матери, и это вполне могло быть правдой. Единственное, что их объединяло, – смертоносное безумие. Третий братишка, Хантер, появился вслед за ними, и у меня возникло впечатление, что мои яйца пытаются спрятаться в мошонке. Нос, больше напоминающий орлиный клюв, лысый череп, тонкий рот и черные очки – старший из Оутсов был самым ужасающим.

Даррелл, Хантер и Блэйн… Здесь были все трое – не хватало только Старика.

Я вспомнил, что говорил когда-то заместитель шерифа после одной из их бесчисленных шалостей на Гласс-Айленд: «Самый опасный и чокнутый – это Старик…»

На Даррелле была та же кожаная куртка, что и накануне, Блэйн и Хантер носили баскетбольные майки без рукавов; у Блэйна были тощие руки, сплошь покрытые выступающим венами, у Хантера – мускулистые, с зелеными татуировками бывшего заключенного.

– Выходите из своей колымаги! – бросил он.

Мы подчинились, не осмеливаясь медлить, несмотря на то что от долгой поездки в машине наши гениталии одеревенели, покачиваясь от одной ноги к другой. Я услышал, как раскаты грома грозно ворчат в горах, и нас ослепил резкий порыв ветра, перемешанного с пылью. Похлопав глазами, я заметил черные тучи, которые с огромной скоростью плыли над вершинами, будто армия, внезапно вторгающаяся на территорию.

Стоящие вверху на террасе трое братьев потеснились, и наконец соизволил появиться Старик. Когда он вышел, мы ощутили внезапное изменение атмосферы; даже поведение его сыновей неуловимым образом поменялось, как у придворных при появлении короля. «Прямо театр Шекспира», – подумал я. Ричард III, Макбет и король Лир, вместе взятые, черт подери. Он был низкорослый, но коренастый, будто платяной шкаф. Крупная голова увенчана густым кустом белых волос. Плоское квадратное лицо, приплюснутый нос и маленькие тусклые глаза. Старик был больше похож на своих собак, чем на сыновей. И он казался таким же опасным, как его псы.

Без единого слова Старик тяжело уселся в кресло-качалку, раздвинув ноги, в обрамлении своего потомства.

Затем, в свою очередь, появились дети племени; они слетели по ступенькам, окружили нас и со смехом и писком принялись тянуть за одежду. Затем наступил черед женщин, которые появились одна за другой; я еще раз подумал о Шекспире или о греческой трагедии. Последней, кто совершил свой выход на сцену, была мать, которая выглядела более свирепой, чем все мужчины, вместе взятые: мощная фигура, спутанные сероватые волосы, падающие на плечи и грудь, которая свисала до пупа под бесформенным платьем-блузой.

– Кто позволил вам войти? – завизжала она громким пронзительным голосом.

– Мы пересекли изгородь, мадам, – произнес Шейн.

– Ты не умеешь читать, мой мальчик? – сказал Старик безразличным голосом, в котором чувствовалась смутная угроза.

Я подумал: «Мы правда-правда-правда в наихудшем дерьме».

Тучи заняли все небо, и оно изменило цвет, за несколько секунд перейдя от лазурного к стальному, а местами – к угольно-черному. Ветер принялся дуть сильнее, шевеля ветви деревьев. Точно так же мы чувствовали дуновение страха.

– Шейн, кто твои друзья? – спросил Даррелл.

Шейн взглянул на нас. Он был ужасающе бледен.

– Это друзья девушки, которую нашли мертвой, – произнес он, обернувшись к террасе. – Той, что обнаружили на пляже Гласс-Айленд!

– Там было написано «частная территория»! – снова заорала мать, как если б разговор ее не интересовал; на ее щеках появилось два красных пятна. – Читать не умеете? Нет у вас права тут быть… Вас могли бы перестрелять, как кроликов, шайка мелких засранцев!

– Ха-ха, мам, – развеселился Хантер за своими черными очками. – Вот уж мелкие засранцы так мелкие засранцы! Ты когда-нибудь видел, чтобы мелкие засранцы вваливались сюда, Даррелл?

– Нет, никогда, – ухмыльнулся тот. – Все теряется, братишка. Все теряется… Даже уважение.

– Вот-вот, – подхватил младший Блэйн, поглаживая свою черную бородку. – От каких-то сопляков и то ни за каким забором не укроешься. Это что еще за непорядок? С каких это пор мальчишки богатеньких, мелкие педики из города, позволяют себе вламываться к нам? Нет, правда, куда только катится наш мир!

– А вот я говорю, что уважению можно научить, не правда ли, дорогая? – бросил Хантер одной из женщин, самой хорошенькой. Он прижал ее к себе, она злобно посмотрела на нас, а затем улыбнулась как ненормальная. – Им нужно хорошее вос-пи-та-ни-е…

– Хорошее воспитание, точно, – одобрил Блэйн.

– Рты закрыли! – неожиданно приказал Старик. – Пускай сперва скажут нам, зачем они здесь… Ты знаешь этого молодого негодника, Даррелл? Того, которого назвал Шейном… Кажется, я его здесь уже видел.

– Он уже приходил, – смущенно признался Даррелл. – Мы вместе провернули несколько дел…

– С каких это пор ты ведешь дела с сосунками, которые похожи на девчонок и которые видели больше фильмов про задницы, чем про обнимашки, Даррелл? Ты что, педиком заделался или как? – поинтересовался Хантер, и женщины рассмеялись.

– Спроси этого, чего им здесь надо, – сказал Старик Дарреллу, указывая на Шейна.

В лесу сверкнула молния, вслед за ней послышался удар грома. Мне на голову упала капля величиной с мизинец, затем вторая, а затем целый батальон – и внезапно ледяной ливень замолотил по земле и промочил нас с ног до головы, а вся окружающая местность скрылась за струями дождя.

Шейн обеспокоенно посмотрел на меня.

– Он хочет поговорить с Дарреллом, – пояснил он слабеющим голосом, засунув руку глубоко в карман.

– Почему у тебя рука в кармане, мальчуган? – произнес Старик. – Дети, идите сюда.

Детвора поднялась на террасу, и мы увидели мальчика лет двенадцати или младше, с бледным лицом, покрытым веснушками, который вышел из леса со штурмовой винтовкой, нацеленной на нас с левой стороны.

– Вынимай свой ствол, Шейн, – вкрадчиво потребовал Даррелл. – И клади его на землю. Медленно.

Шейн подчинился, его нижняя губа дрожала.

– Еще оружие есть? – проговорил Старик скрипучим голосом.

– Нет, мистер, – ответил я.

– Ты-то кто?

– Меня зовут Генри Уокер, Наоми была моей подружкой.

– Кто это?

– Э… девушка, которую нашли мертвой на пляже…

Старик моргнул. Его глаза мерцали, будто два куска прессованного металла.

– Ну а к нам это имеет какое отношение?

Я поколебался.

– Об этом, возможно, надо спросить вашего сына…

Я видел, как взгляд Старика изменился.

– Которого?

– Даррелла…

В этот момент я увидел даже сквозь дождь, как все улыбки застыли, а лицо Даррелла стало очень мрачным. Его глаза сузились. Он шагнул ко мне через несколько ступенек, мертвенно-бледный, со сверкающими глазами.

– Ах ты, мелкий ублюдок! Ты что сказал?

Я отступил на шаг, но он шагнул ко мне, очень быстро. Схватил меня за воротник и одним ударом сшиб в грязь, затем носком ботинка ударил в бок, и мои легкие разом опустели, в то время как боль заполонила всю грудную клетку.

– Грязные маленькие говнюки! Я вас всех в больницу отправлю! Ясно?

– Достаточно, Даррелл, – приказал Старик, но я все-таки получил последний удар, от которого закашлялся и покатился по земле. – Поднимайся, малыш, – добавил он.

Я с грехом пополам подчинился – сперва поднялся на колени, затем на ноги, держась за бока и согнувшись вдвое. Гроза грохотала где-то наверху, ветер одолевал нас. Я зажмурился одновременно от боли и от дождя, который омывал мое грязное лицо; внутри было ощущение, будто меня сжимают когти под кожей с обеих сторон.

– Объяснись.

Я не решался. Они могут с таким же успехом убить нас, всех четверых, за то, что я собираюсь сказать. Особенно если Даррелл убил Наоми. Хотя я в это не верил. По крайней мере, не напрямую. Как я уже говорил, он бы сначала изнасиловал ее. Но, может быть, Даррелл знает что-то еще… Я сглотнул слюну, забыл о комке цемента, твердеющем у меня в животе, и принялся говорить – о сцене, при которой мы с Чарли присутствовали вчера. Я услышал, как Чарли стонет за моей спиной:

– О господи, нет…

Теперь все смотрели на меня. Женщины и мужчины. Взгляды более чем враждебные: убийственные. Чем дальше я продвигался в своем рассказе, тем тяжелее делалась тишина, едва нарушаемая раскатами грома и штормовым ветром, который шумел в ветвях, и я сказал себе, что только что подписал свой смертный приговор.

– Я пришел, чтобы узнать, что на этой флешке, – в заключение добавил я. – Это всё. Я знаю, что вы не имеете никакого отношения к убийству Наоми. В любом случае я не собираюсь ничего говорить полиции, даю слово, – закончил я дрожащим голосом.

– Вы это слышали? – иронично заметил Даррелл, оборачиваясь к террасе. – Он ничего не скажет полиции. Он нам слово дает!

Затем он в очередной раз отправил меня полетать по воздуху в грязь – такой оплеухой, что я думал, моя голова от нее оторвется. Я потряс головой, подвигал челюстями; боль взорвалась в висках и в затылке. На языке я чувствовал вкус крови и грязи.

Даррелл поднял меня за воротник, отлепив мою дрожащую задницу от слякоти.

– Я тебя сейчас убью! – пообещал он, и в это мгновение я верил, что он так и сделает.

– Даррелл, а что это за история с флешкой? – спросил Хантер Оутс за его спиной.

Даррелл отпустил меня. Я снова приземлился в грязь.

– Не при них, – сказал он.

– Ты как-то замешан в смерти этой девушки? – спросил Старик.

– Что? – Даррелл обернулся и плюнул на землю. – Да я даже не знаю, что это за шлюшка! Может, когда-нибудь я с ней и перепихнулся, не помню. Я что, должен помнить всех телок, которым вставил…

Я сжал зубы, пытаясь не дать выйти наружу ненависти, которая меня ослепляла. Пронзительный взгляд Старика не покидал меня ни на мгновение сквозь пелену дождя, который прилепил ко лбу его светлые волосы и распахнул рубашку на его широкой груди.

– Что ты на самом деле хочешь, мальчик? – вновь спросил он.

Я был в коленопреклоненной позе, руки – на покрытых грязью коленях, бедра – на каблуках. Я откинул со лба прядь.

– Я хочу знать, что на этой флешке и что было в компьютере, который они с Таггертом сожгли. Больше ничего…

– Почему?

– Потому, что ваш сын и Таггерт были на пароме в тот вечер, когда исчезла моя подружка. – Я закашлялся, сплюнул кровь в жидкую грязь. – И если вы не дадите мне то, что я хочу, я вполне могу пойти и рассказать об этом в полиции…

Я увидел, как лицо Старика посуровело, в его взгляде больше не было никакой человечности, по затылку у меня пробежал ледяной сквозняк. «Так и есть, на этот раз ты зашел слишком далеко», – сказал я себе.

Ты мертв.

Вы все мертвы…

Теперь все следили за Стариком, ожидая его реакции.

– Ты играешь в очень опасную игру, маленький грязный ублюдок… Я мог бы спустить собак на двоих из вас, и они в мгновение ока разодрали бы вам глотки… А затем две или три шальные пули для остальных, проникших на частную территорию, и вот он – ужасный-ужасный несчастный случай… Драма, да… Конечно, мне пришлось бы усыпить Башара и Кима Джонга, и это разбило бы мне сердце, но иногда надо чем-то жертвовать…

Его мягкий скрипучий голос был таким же черным, как и тучи наверху. Все мы вздрогнули. Мое адамово яблоко застряло в горле на половине высоты, я откашлялся.

– Если я не вернусь, чтобы отключить программу, видеозапись, сделанная вчера вечером, придет прямо в компьютер шерифа. Она на это запрограммирована. Впрочем, на Гласс-Айленд есть еще кое-кто, кто знает, что мы здесь…

– А если его как следует расспросить и с кишками вытянуть, где это видео и что это за человек? – предложил Даррелл, и его раскосые глаза уставились на меня.

Хуже всего то, что он не шутил.

– Ты как мои сыновья, малыш: у тебя есть яйца, – задумчиво отметил Старик. – Яйца, но не мозги. Твоя история с видео – это блеф.

Украдкой я бросил взгляд на Хантера и Блэйна, стоявших на террасе. Если они сейчас исчезнут, это будет означать, что мы никогда не выйдем отсюда живыми.

– Даррелл, иди сделай копию с этой флешки и дай ее малышу, – приказал Старик. – Затем отведите их за озеро, ты с Хантером, и… сделайте так, чтобы им никогда, никогда не захотелось вернуться, понятно?

Даррелл кивнул с понимающим видом: очевидно, выражение «за озеро» оказалось как нельзя более точным. Чарли, Шейн, Джонни и я обменялись взглядами.

– Но без глупостей, ясно? – добавил Старик.

Затем он повернулся к Шейну:

– Ну а вот ты уже приходил… – Слегка наклонился вперед в своем кресле. – Значит, ты отвечаешь за то, что привел их сюда без нашего разрешения. Ты сейчас останешься со мной… Мы поговорим вдвоем, ожидая их возвращения… Ты же понимаешь, что не можешь творить невесть что и это заслуживает наказания. Понимаешь, малыш?

Уверен, никогда раньше я не видел Шейна таким бледным, таким растерянным.

– Да, мистер, – произнес он, и мне вдруг стало страшно за него.

19. Неделей раньше

Ноа опустил монеты в два газетных автомата перед баром «Чистая вода, мороженое, рыба» на парковке у паромной пристани в Ист-Харбор, затем вернулся к своей «Краун Виктории» цвета серый металлик, неся в руке «Сиэтл таймс» и «Айленд саундер».

Соленый ветер поднимал его седые волосы, так же как и полы черного пальто, и, словно пальцы ребенка, хватался за его брюки, тоже черные. Ноа снова уселся за руль и поставил стаканчик кофе в подставку, глядя на учеников, выходящих из школьного автобуса, на их сумки через плечо, на все это непослушное крикливое стадо, направляющееся к пешеходному мостику. Как и каждое утро. Эти слишком молоды… Еще здесь был, как и каждое утро, тип в желтом жилете, который собирался регулировать движение: лицо пьянчуги, воспаленные глаза, кожа, усыпанная сеткой голубых капилляров на носу и скулах. Вряд ли таким цветом лица он обязан свежему воздуху.

Ноа переключился на других завсегдатаев: крупную женщину с длинными седыми волосами и лошадиными чертами лица, толстого типа в костюме, судя по виду, банковского служащего, бородача в рубашке дровосека с бейсболкой «Оркас-Айленд», пару лет тридцати, которая уже третье утро подряд спорит в машине, – женщина кричит на мужчину, тот вжимает голову в плечи, стискивает зубы и хмурит брови. Есть и другие.

А еще эта группа подростков. Они прибыли на паром на старом пикапе «Джи-эм-си» и старом «Форде»: две очень хорошенькие девушки – одна русая, другая брюнетка, и трое парней – рыжий, толстячок, скорее всего штатный шутник, и еще один… худой и более мрачный… Рыжий вышел со светленькой, мрачный – с миленькой брюнеткой. За исключением этого, они, судя по всему, прекрасно ладят между собой. По-видимому, уже очень давно знакомы. Это чувствовалось по их простой и естественной манере общения. Там были и другие подростки, которые ждали парома, однако Ноа сам не мог бы сказать почему, но его внимание постоянно возвращалось к ним. Потому что они излучали особую ауру, будто владели неким общим секретом. Потому что они – это было сразу видно – едины, словно пальцы одной руки. А еще по другой причине.

На борту парома Ноа подключился к вай-фаю, а затем просмотрел новости нескольких групп на «Фейсбуке», созданных подростками Ист-Харбор и Гласс-Айленд.

Слово за слово, он смог определить четверых из пяти подростков той компании: Чарли Сколник, Джонни Делмор, Кайла Макманус, Наоми Сандерс. Четверо без одного… Третий парнишка – сумрачный – казалось, вообще не существовал в электронном пространстве: ни профиля на «Фейсбуке» под его именем, ни блога, ни аккаунта в «Твиттере», ни принадлежности к разным клубам острова, и он также не фигурирует на школьных фото…

Какой шестнадцатилетний подросток станет так делать? Какой шестнадцатилетний подросток настолько невидим в Сети?

Если только ему не приказали таким быть…

В следующий раз Ноа подошел к пьянчуге в желтом жилете. Предложил ему сигарету.

– Какая погода! Не жарко, верно?

Желтый жилет похлопал одной рукой о другую.

– Вы ведь не здешний, а?

– Верно. Я ищу какой-нибудь бизнес, который продается в этих краях, – ответил Ноа. – На самом деле недавно я продал свой бар в Сиэтле. Дело шло без сучка и задоринки, но слишком много работы, и расписание просто невыносимое… Мне бы очень хотелось открыть его здесь: приятное заведение с интерьером, отделанным деревом и медью, чудесной музыкой, и особенно с хорошим пивом и славным скотчем, понимаете?

Пьянчуга понимал все отлично. Такая перспектива уже зажгла огонек в его покрасневших глазах.

– Скажите, а вот тот парнишка с темными волосами… у меня такое впечатление, что я его знаю; если не ошибаюсь, сын моих друзей, Вебстеров.

Пьянчуга ухмыльнулся:

– Меня это удивило бы. Этот мальчуган живет с двумя мамами. Подросток, воспитанный двумя женщинами, можете себе такое представить? Его зовут Генри. Генри Уокер…

Ноа позвонил Джею и пересказал ему эту историю. Он был уверен, что Джей и Огастин сразу же пустят в ход всю мощь Агентства. Это все равно как прихлопнуть комара термоядерной бомбой: если есть что найти на этого парнишку, они это отыщут.

Так как Ноа в любом случае находился на борту, то продолжал наблюдать за компанией как ни в чем не бывало, облокотившись на барную стойку со скверным кофе. Затем прогулялся, потолкавшись среди пассажиров и навострив уши…

Несмотря на это, он не особенно продвинулся. Этот остров не любил чужаков. За исключением одного-двух пьяниц, жители не склонны изливать душу. Из них трудно вытащить что-то сокровенное. Но если посмотреть на вещи с хорошей стороны, у Рейнольдса есть комната с видом на залив – великолепный в те редкие моменты, когда он не утопает в тумане или дожде; воздух не такой загрязненный, как в городе. И эта работа лучше оплачивалась и была несравнимо менее опасна, чем расследование деятельности члена какой-нибудь из банд, обкуренных байкеров, приторговывающих наркотой, или продажного полицейского.

* * *

Три дня спустя Ноа Рейнольдс в первый раз, открыв газету, почувствовал, что что-то происходит. В «Сиэтл таймс» была статья:

Молодая девушка убита на Гласс-Айленд


А еще сутки спустя – новая статья с фотографией под ней.

Без сомнений, это была темноволосая девушка: та, что выходила с мрачноватым подростком. Ее называли Наоми. Точно, она: Наоми Сандерс. Ее имя было указано в газете. Ее труп нашли на пляже Гласс-Айленд. Убита… Это меняло все! В то утро, выйдя на балкон своей комнаты, Рейнольдс мог заметить: сюда уже высадилась целая армада журналистов с телевидения, радио и периодической печати. Они бродили вокруг пристани и в центре, как муравьи, которые нашли доступ к кладовой. Отныне он сможет легко раствориться в толпе вновь прибывших, но это не означало, что станет легче вести расследование среди местных жителей, недоверчивых и настороженных больше обычного.

Ему надо поговорить с Берндом Крюгером. Как можно скорее.

20. Дьябло

– Притормози, – сказал Хантер Оутс.

Он сидел на пассажирском сиденье, Чарли и Джонни – сзади. Даррелл Оутс следовал за нами на своем чудовищном черном «Супер Дьюти».

Появился поворот на самой вершине горы. И под ней – озеро Дьябло с двумя островами, между двумя склонами, покрытыми густым ельником. Его воды стали сероватого цвета, вдали на горах виднелся снег, вершины терялись в облаках.

Вокруг машины дул ветер.

– Выдвигайся сюда, – потребовал Хантер, показав на небольшую парковку с утоптанной землей с другой стороны от поворота.

Я пересек дорогу.

– Теперь поезжай прямо. Еще прямо…

Мое адамово яблоко начало прыгать по горлу, будто лифт вверх-вниз на большой скорости. Я продвинулся до конца площадки. Отсюда начинался короткий крутой склон со скошенной травой, затем шел головокружительный спуск к озеру; ели по обе стороны возвышались, будто надменные часовые.

– Если вы попытаетесь выйти из машины, я вас убью, – предупредил Хантер и вышел.

В зеркало заднего вида я увидел, как он поднялся в «Супер Дьюти», своей угрожающей фигурой полностью заполнив пассажирское место. Они с Дарреллом поболтали, глядя на нас сквозь ветровое стекло.

– Что они делают? – спросил Чарли.

Внезапно я увидел, как «Супер Дьюти» пришел в движение. Его «кенгурятник» врезался в задний бампер «Форда» и двинул его вперед.

– О, не-е-е-е-ет! – взвыл Джонни. – Они не послушаются Старика! Они сейчас нас убьют! Вот дерьмо!

Я изо всех сил вдавил педаль тормоза в пол. Напрасно. «Форд» продолжал двигаться вперед под действием неудержимой силы двух с половиной тонн чудовищного внедорожника – к склону, к неизбежным кувыркам в большом количестве и падению с высоты многих десятков метров.

– Я выхожу! Ну и пускай они меня застрелят! – выкрикнул Чарли, открывая дверцу.

Передние колеса царапнули травянистую землю, затем потеряли сцепление с ней. Почти стоя на педали тормоза, я кричал:

– Прыгайте! Прыгайте!

Внедорожник все толкал нас вперед… Джонни тоже открыл дверцу, и они приготовились прыгать, когда «F-350» резко остановился. Я услышал, как Оутсы заглушили мотор. Я вздохнул полной грудью, лицо и шея у меня будто расплавились, затылок утонул в подголовнике. Я чувствовал себя, словно Бетти Лу Оливер[42].

В зеркале заднего вида Хантер и Даррелл Оутсы спрыгнули на землю.

– Ты, – сказал мне Даррелл, – выходишь. Вы двое остаетесь здесь. Еще раз попробуете выскочить из этой колымаги, парни, и клянусь – сам сброшу вас в это чертово озеро.

Я открыл дверцу и вышел. Меня обдуло ветром, свистящим на высоте.

– Сюда. – Даррелл забрался в «Супер Дьюти». – Садись.

Я послушался. Вскарабкался в кабину и сел рядом с ним. Было так темно, что казалось, уже наступил вечер, хотя еще не было и двух часов дня. Небо полностью обложили тучи, черных елей и гор почти не видно. Внизу я различил огоньки – там, где находится деревня Дьябло: кучка бараков, без сомнения, предназначенная для рабочих дамбы.

Даррелл вынул флешку, вставил ее и включил монитор на приборной доске.

– Это не копия, это оригинал, – сказал он. – Мой отец может говорить все, что хочет, но я не дам тебе копию. Это не обсуждается. Старый ублюдок думает, будто командует, но пусть поцелует мою задницу… Сейчас ты можешь посмотреть, а потом забудешь то, что видел. Расскажешь об этом в полиции – и ты мертвый человек, ясно? Я хотел сказать – маленький дохлый девственник… Если тебя прикончу не я, то мои братишки. И если мы из-за вас загремим в тюрягу, у нас достаточно друзей, чтобы однажды с вами случился несчастный случай, сечешь? Они возьмутся и за твоих двух мамаш. Видишь, я знаю, кто ты такой… Они сделают им плохо, еще как, заставят их страдать, может быть, даже изнасилуют, понимаешь? Хотя им не повредило бы хоть раз заполучить член… То же самое будет с вашими подружками и твоими приятелями… Усвоил?

Сжав зубы, я кивнул. Даррелл запустил видео.

Те же картины, которые я видел на компьютере Таггерта. Те же силуэты в белых масках. Одетые в черные брюки и футболки. Мужчины и женщины. Старая деревянная церковь, переоборудованная под театральную студию Нэта Хардинга. Видео снято через стекло, без ведома участников. Я сглотнул. Они обнимались, будто в последний раз. Поздравляли друг друга, подбадривали. Затем они начали… раздеваться.

Притрагиваться друг к другу…

Ласкать друг друга?..

У большинства были тела зрелых людей, но среди них находилось и несколько молодых. Эти оказались в центре всеобщего внимания; руки других двигались по их коже, в мельчайших складках тела. Я дышал все глубже и глубже, зачарованный зрелищем и одновременно ощущая тошноту.

– Классное шоу, а? – заметил Даррелл.

Я не мог оторвать взгляд от экрана, наклонившись к приборной доске.

Не доносилось никаких звуков, но в них не было необходимости: вздохи, постанывания легко угадывались…

Затем они перешли к проникающему сексу: мешанина тел и их частей, членов и вагинальных отверстий – свалка, оргия, бурная и яростная вакханалия…

Но одна подробность особенно привлекла мое внимание.

– Кто это снимал? – спросил я сдавленным голосом.

– Таггерт.

– Для чего вы сделали это видео?

– А ты как думаешь? Чтобы шантажировать всех этих дамочек и кавалеров, засранец. Всех их опознали. Важные персоны, – сказал Даррелл, особенно напирая на эти слова. – Из высшего общества Ист-Харбор. Собирались послать им подарочек к Новому году: миленький видеоролик с последнего спектакля…

– Вы этого не сделали?

Он покачал головой.

– Кто-то нас опередил.

– Кто же?

Теперь молнии перечеркивали темное небо. Оутс пожал плечами.

– Если б я знал… – Он улыбнулся. – И знаешь что, придурок? Это меня, вымогателя, в конце концов, это меня развели на деньги. Черт, хорошенькое дельце, да? Кто-то шантажирует Даррелла Оутса. Ну каково, а? Это же какие надо иметь яйца, скажешь ты – и окажешься прав…

– Из-за этого видео?

Даррелл вновь отрицательно потряс головой.

– Нет, конечно, – сказал я, внезапно поняв. – Из-за того, что было в компьютере у Таггерта, который вы спалили?

– Точно.

– А что еще там было?

– Ты становишься слишком любопытным, мальчуган. Скажем так, там были компрометирующие доказательства касательно некоторых наших видов деятельности, понимаешь? Наши с Жаком делишки… Доказательства, которые мы с Жаком получили на мейл…

– Доказательства, которые находятся у того, другого шантажиста?

– Так и есть.

По стеклам внедорожника хлестнул дождь, я услышал, как его струи со звоном ударяются о металл.

– Как он их заполучил?

– Это вопрос на миллион долларов, парень. Если б я это знал, то знал бы и кто это такой…

– Когда я прятался в лесу, то слышал, как вы говорили, что полицейские собираются прибыть сюда.

– Это логично, разве нет? Джек был на пароме, я тоже, как ты правильно заметил. К тому же у него на Гласс-Айленд грязная репутация из-за его прошлого и потому, что живет один, как идиот, в глубине леса…

– Не только это, – настаивал я. – У вас был вид скорее уверенный в том, что вы говорите…

Снова Даррелл внимательно посмотрел на меня и улыбнулся, будто собирался сказать хорошую новость.

– Нас кое-кто предупредил…

– Предупредил?

– Что служба шерифа собирается рано утром порыться в хибаре Джека и окрестных лесах. Это Джек получил первый мейл от «темной лошадки» на своем компьютере на тему наших давних дел. Затем я получил то же самое. Вот и захотел убедиться, что он сделает все как надо с этим дерьмовым компом. Пока копы до него не добрались.

– Кто-то в самой службе шерифа? – недоверчиво произнес я.

Оутс бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Тебе это не нужно, мальчуган. И хватит доставать меня, дурик. Ну вот, ты знаешь все, что хотел знать. Больше ничего нет. Теперь ты выходишь и сматываешься. Если когда-нибудь еще я услышу о вас…

– И у вас нет хоть какой-нибудь догадки, кто этот шантажист? – настаивал я.

Даррелл поколебался. Покачал головой.

– Ни малейшей, – с улыбкой обронил он. – Я попытался его найти, но без толку. Можешь мне поверить, я попытался, но это тот еще хитрован. Письма каждый раз отправлялись с разных адресов. В первый раз я должен был оставить машину открытой с конвертом в бардачке, на пароме, а сам подняться в бар. Во второй раз, что ты думаешь, я пристроил веб-камеру в машине, но мне позвонили со скрытого номера и сказали положить деньги в урну на Ист-Харбор и возвращаться следующим паромом. У меня есть свой человек, который остался на острове и следил за урной весь сраный день и даже следующую ночь. Никто не объявился. Затем пришли мусорщики, и деньги пропали в мусорном контейнере! Этот урод перезвонил и сказал, что, если я еще раз такое выкину, копы через час получат доказательства наших делишек. Затем он потребовал втрое больше…

– А его голос, каким он был? Молодым или старым? Мужским, женским?

Я чувствовал, как Даррелл, по мере того как рассказывает, накаляется. Эта история приводила его в бешенство, но в то же время завораживала.

– Вот ни черта не знаю… Я получаю только эсэмэски и мейлы. Он не глуп. Может быть, я его знаю. Но я скажу тебе другое, малыш: если я поймаю этого сукина сына, он у меня пожалеет, что вылез на свет из брюха своей шлюхи-матери. Потому что я его заставлю страдать, и очень сильно. Я ложкой вырву глаза у этого мешка с дерьмом, а потом помочусь в глазницы и понаделаю из его кишок ремней для радиатора. И все это перед тем, как у него будет время сдохнуть…

Прозвучавшие угрозы не казались мне пустыми словами, даже если он, конечно, преувеличивал. Даррелл наклонился и открыл мне дверцу.

– Давай выметайся… Эй, Уокер! – бросил он, когда я опустился на землю. – Не путайся у меня под ногами, понял? Особенно не пытайся докапываться до меня, дурачок.

Ветер взъерошил мне волосы. По-моему, предупреждение было излишним: желать обойти Оутсов – все равно что играть с нитроглицерином или C-4. Хантер отвесил мне сильный пинок в спину, который встряхнул мне все кости, и занял мое место на пассажирском сиденье. Дверцы хлопнули, и «Супер Дьюти» на полной скорости направился назад. Затем Оутсы описали тесный полукруг, заставив шины взвизгнуть, и я увидел, как они удаляются.

Я медленно направился к «Форду», чувствуя, что мозги у меня совершенно пусты. Там поселилась единственная картина: одна из молодых женщин на видео, обнаженная и в маске. Ее кожа была покрыта шрамами.

21. Обратный путь

На обратном пути мы почти не разговаривали. Когда Чарли и остальные захотели знать, о чем мы с Дарреллом беседовали и что было на флешке, я рассказал про видео, про шантажиста, про оргии, но не стал говорить про Наоми.

Воспоминание о ней делало меня больным. Мне не удавалось выкинуть эту картину из памяти и из головы: Наоми, обнаженная и в маске, посреди этих мужчин и женщин вдвое, а то и втрое старше ее… Я совершал последние повороты перед Конкретом, когда мне срочно пришлось остановить «Форд» и поспешить наружу, чтобы вывернуть желудок.

Но хуже всего было Шейну. Я боялся, что найду его сильно избитым, но не увидел на нем ни одной раны. Во всяком случае, внешне… Что касается всего остального, у него был сероватый цвет лица и пустой взгляд, будто он где-то потерялся или просто остался там. На пароме Кьюзик сел поодаль, с другой стороны прохода, сжав кулаки под столом. Он казался усталым, грустным, вымотанным. Шейн смотрел прямо перед собой, и весь его язык тела предлагал нам держаться подальше. Однако я встал из-за нашего стола и сел рядом.

– Возвращайся туда, Генри. Я хочу побыть один…

Его голос прозвучал сдержанно, но под этим угадывалось колоссальное напряжение, от которого у меня вдоль позвоночника пробежала дрожь.

– Что там произошло со Стариком? – спросил я.

Шейн повернулся ко мне. Ответом мне был черный матовый отблеск в его глазах, от которого у меня заледенела спина.

– Ты слышал, что я тебе сказал?

Но вдруг Кьюзик, похоже, что-то вспомнил.

– Ты не все рассказал, – добавил он. – Что ты такое увидел на той видеозаписи, что на тебя так подействовало?

Я рассказал ему. Мой собеседник помрачнел еще больше, если такое вообще было возможно, его зрачки потухли. На мгновение я подумал, что сейчас меня схватят за воротник и назовут лгуном. Шейн потряс головой:

– Вот дерьмо, Наоми с этими свиньями… Поверить не могу… Ты уверен, что это была она?

– А как ты считаешь, стал бы я тогда такое говорить? Сам подумай. Это меня сводит с ума так же, как и тебя. Это была она, Шейн, нет ни малейшего сомнения…

Кьюзик с яростью ударил ногой по противоположной банкетке.

– Сходим проведать этого ублюдка Нэта Хардинга и порежем его на куски… – бросил он.

Я согласно кивнул.

– Завтра, после похорон. Это ведь не помешает нам чтить ее память, верно?

Кьюзик посмотрел на меня печально и одобрительно.

– Конечно… Во всяком случае, это была не та Наоми, которую мы знали… Это невозможно… Они все, наверное, были под кайфом или что-то в этом роде.

Я кивнул. Но не был так уверен. Я снова перебрал в памяти все ее скачки настроения, молчание, отсутствующий вид – и все отметины на ее коже… Было и другое, о чем я еще не говорил: в последнее время Наоми изменилась. Это была не только страсть к членовредительству. Это было изменение на более глубоком уровне. Она стала более мрачной, скрытной, не такой непосредственной; это заметил даже Джонни между двумя затяжками травы, продымившей ему мозги. Однажды в его стеклянных зрачках блеснула вспышка озарения, он толкнул меня локтем и сказал:

– Что это с ней, а?

Я забыл, по поводу чего это было сказано, но помню ответ Кайлы:

– Должно быть, месячные. Черт, она сейчас определенно странная.

Я вернулся к насущным проблемам:

– Ты уверен, что не хочешь рассказать о том, что произошло?

Кьюзик тут же схватил меня за воротник и выдохнул в лицо:

– Единственное, что могу посоветовать, – это вернуться на свое место.

Его голос был до того жестким и полным угрозы, что произвел на меня эффект пощечины.

Я послушался.

Переправа на Гласс-Айленд, когда гроза спустилась с гор, была такой же зловещей, как похоронная процессия. Никто не разговаривал. Время от времени я поворачивался к Шейну. Он нас не видел – смотрел прямо перед собой, и временами его губы дрожали.

* * *

Подъехав к дому, я почувствовал колебания. Попытки отчиститься в туалете на пароме почти ни к чему не привели. Моя одежда оставалась мокрой и изгаженной, а боль в боках – такой острой, что трудно было держаться прямо. Я припарковал машину чуть подальше и проскользнул под ливнем до самой веранды. Взглянул на окна. Никого. Что ж, пан или пропал… Тихонько открыв дверь, я услышал голос Лив, раздающийся в гостиной сквозь шум дождя:

– Нет, это телефон с предоплаченной картой, я купила его сегодня…

Я спросил себя, о чем она говорит. И в то же время тон ее голоса – приглушенный, скрытный – вызвал у меня беспокойство. Я начал подниматься по ступенькам, но передумал и остановился внизу лестницы.

– Думаю, они напали на наш след, они наверняка нас обнаружили… Я совершила неосторожный поступок, Франк, я была глупой…

Какого черта она говорит? И о чем? Ее голос был не просто голосом заговорщика, но и человека, которому очень страшно.

– Что же делать? У тебя есть какие-то мысли?

У меня возникло неприятное чувство, что я не только не должен был слышать этот разговор, но что это может иметь катастрофические последствия для всех нас. Затем я снова подумал о том, что произошло за эти двадцать четыре часа, и почувствовал, как меня охватывает неудержимое любопытство.

– Франк, я больше не могу говорить по телефону. Завтра у Ширли в шестнадцать часов, хорошо?

Уголком сознания я отметил время и место. После чего ускользнул.

22. Похороны

На следующий день на похороны Наоми собралась целая толпа. Коммуна Ист-Харбор и приход Святого Франциска решили взять на себя похоронные расходы в отсутствие родителей, которые могли бы это сделать. Церковная служба была назначена на 11 часов в католической церкви, но уже за час небольшая парковка была битком набита, занятая не только жителями острова, явившимися в полном составе, но и машинами прессы, среди которых оказались три автобуса со здоровыми параболическими антеннами.

Гроза усилилась, небо сделалось пепельным, порывы ветра кружили по улицам Ист-Харбор водяную пыль – словно злые гении, торопящие прохожих, заставляющие двери скрипеть и хлопать. Пришедшие на погребальную службу спешили укрыться в темной церкви. Когда мы вошли, скамейки внутри были уже до отказа забиты, но мы – с Чарли во главе – прошли по центральному проходу и заставили несколько человек подвинуться, чтобы освободить нам место во втором ряду. Царила наэлектризованная атмосфера – скорее нервная, чем скорбная. Причиной тому стали, без сомнения, обстоятельства смерти Наоми; я почувствовал, как множество взглядов грузом легло на мои плечи. Я поискал глазами мать Наоми. Ее не было. Ее никто не видел со дня смерти дочери… Я знал, что поговаривали в школе и какие безумные предположения ходили. Куда она уехала? Уверен, все в этом помещении только и думали что о ее отсутствии. В правой части зала я заметил шефа Крюгера и его заместителей: Криса Платта, Ника – брата Чарли… Их родители сидели как раз за ними; мать Чарли повернулась ко мне и изобразила улыбку. Затем я поискал взглядом Лив и Франс, а когда нашел, Франс обратила на меня долгий нежный взгляд, от которого я почувствовал себя не таким одиноким. Здесь были все ученики школы «Пенси», толпившиеся в последних рядах; девочки прожигали меня взглядом до печенок, и я был убежден, что их мобильники буквально чесались у них в карманах. Пришел даже молодой индеец ламми, который знал Наоми ребенком и вся семья которого жила в резервации на западе Беллингхэма.

Свод церкви Святого Франциска напоминает перевернутый корпус корабля. Отсюда сопроводили в последний путь не одного мертвого рыбака – точнее, их пустые гробы. На одной из стен есть мемориальная табличка «Погибшим в море», где список едва не такой же длинный, как в порту Баллард[43]. Гроб Наоми был не пустым, но запечатанным. Увидеть ее было невозможно… Тип из похоронного бюро не смог совершить чудо. Я размышлял о том, что являюсь единственным, не считая полицейских, кто видел ее после. Поставленный на двое козел, гроб едва не обрушивался под грудами цветов – гвоздик, белых роз, оранжевых лилий. В стороне у изголовья стоял большой черно-белый портрет. На этой фотографии Наоми улыбалась. Она была прекрасная и сияющая. Ее губы сверкали мягким отблеском, сама она не отрываясь смотрела на нас. Пришлось отвести взгляд. Мне было плохо; болели и душа, и тело, которое хранило память об ударах Даррелла. Я снова чувствовал дурноту, ощущение, будто я плыву, а моя одежда наполнена воздухом.

На мгновение, ослепнув от луча солнца, блеснувшего сквозь тучи и стекло витража, я повернул голову и увидел его, Нэта Хардинга. Волосы выкрашены в черный цвет, мефистофельская бородка. На нем был тонкий черный пуловер, очень облегающий под длинной курткой из свиной замши, почти нелепой в таких обстоятельствах. Будто почувствовав мой взгляд, Хардинг повернул голову, и наши взгляды зацепились друг за друга. Он не отвел взгляд. В упор уставился на меня, и мне показалось, что на его губах я вижу легкую улыбку. Примерно на секунду в животе снова вспыхнули угольки гнева.