Харри отсоединился.

Выводы эксперта по трехмерным изображениям лишь подтверждали то, что Харри и так знал. Он увидел картину, когда сидел в кресле у Столе Эуне. Теперь он вспомнил все.

Глава 36

Белый «форд-эскорт» был припаркован в Берге. Облака проносились по небу, словно бы в панике сбегая от чего-то, но ночь еще не начала сдавать свои позиции.

Харри Холе прислонился головой к лобовому стеклу, ледяному и влажному. Ему захотелось включить радиостанцию «StoneHardFM», врубить на полную катушку хард-рок, на несколько секунд освободить сознание. Но нет, нельзя, ему надо думать.

Это просто невероятно. Не то, что он внезапно вспомнил, а то, что ему удавалось не помнить, держать воспоминания на расстоянии. Казалось, что слова Столе о гостиной и люстре в форме буквы «S», звук имени Ракели раскрыли ему глаза. И в ту же секунду он ясно увидел все, абсолютно все.

Стояла ночь, он проснулся, глядя прямо на хрустальную люстру. И сообразил, что вернулся в гостиную дома на улице Хольменколлвейен. Но не понял, как он там оказался. Свет был приглушен – так Харри с Ракелью всегда делали, когда оставались вдвоем. Он почувствовал, что его рука лежит в чем-то мокром и липком. Харри поднял ее. Кровь? Потом он повернулся. Повернулся и посмотрел прямо ей в лицо. Она совсем не казалась спящей. Было похоже, что она смотрит на него пустыми глазами. Или потеряла сознание. Вернее, мертва. Ракель лежала в луже крови.

Харри сделал то, что обычно используется в качестве метафоры, – ущипнул себя за руку. Вонзил ногти в руку со всей силы в надежде на то, что боль смоет это зрелище, он проснется, вздохнет с облегчением и поблагодарит Бога, в которого не верил, за то, что все это оказалось лишь ночным кошмаром. Он даже не пытался реанимировать Ракель: Харри повидал слишком много мертвецов и знал, что все кончено. Все выглядело так, словно ее закололи ножом, фирменная кофта пропитана кровью, потемневшей вокруг ран на животе. Но умерла она от удара в шею. Смертельный удар, нанесенный человеком, который знал, куда бить. Как он сам.

Неужели это он убил Ракель?

Харри оглядел комнату, пытаясь обнаружить признаки того, что дело обстоит иначе.

Однако их не нашлось. Никаких следов постороннего нет. Только он и она. И кровь. Или?..

Он встал на ноги и, пошатываясь, направился к входной двери.

Она была заперта. Если кто-то был здесь и ушел, он должен был закрыть дверь ключом снаружи. Харри вытер окровавленную руку о брюки и открыл ящик комода. Оба ключа лежали в нем. Ее и его. Тот, что он вернул Ракели однажды днем в ресторане «Шрёдер», когда упрашивал ее позволить ему вернуться, хотя и обещал самому себе никогда этого не делать.

Еще один ключ находился немного южнее Северного полюса, в Лаксэльве, у Олега.

Харри огляделся. Слишком многое надо было понять и осмыслить, так много вещей, которым он не мог найти объяснения. Неужели он лишил жизни женщину, которую любил? Когда он задал себе этот вопрос, когда прошептал имя Ракели, это показалось невозможным. Но затем Харри сформулировал вопрос иначе, спросив себя, мог ли он сам разрушить то, что имел, и на этот раз подобная перспектива выглядела не столь уж невероятной. И к тому же обширный опыт научил его, что факты сильнее шестого чувства. Интуиция – это всего лишь сумма косвенных улик, которые могут быть побиты одним сокрушительным фактом. А фактическая база была такова: брошенный супруг находится вместе со своей убитой женой в доме, дверь которого заперта изнутри.

Харри знал, что делает. Залезая в шкуру следователя, он пытался защититься от невыносимой боли, которая еще не нахлынула, но надвигалась на него, как несущийся на полной скорости товарняк. Он пытался свести тот страшный факт, что мертвая Ракель лежит на полу, к делу об убийстве, которое можно расследовать; так, бывало, он – еще до того, как начал бухать в одиночку, – бежал в ближайший бар, как только чувствовал, что боль от жизни необходимо заглушить спиртным. Он пытался выступать на арене, которая, как он думал, ему хорошо знакома. А почему бы и нет? Почему бы не предположить, что, когда ты видишь, что любовь всей твоей жизни лежит перед тобой, сломанная и бездыханная, та часть мозга, которая управляется инстинктами, производит единственный логичный и необходимый выбор. Влезть в шкуру следователя.

Потому что кое-что еще можно, даже необходимо спасти.

Харри уже знал, что не боится возмездия; наоборот, любое наказание, особенно смерть, казалось освобождением: это все равно что найти окно на сотом этаже пылающего небоскреба, когда тебя окружают языки пламени. И вне зависимости от того, был ли он в момент совершения преступления в здравом уме, в состоянии помешательства, или же все произошло случайно, он знал, что заслуживает наказания.

В отличие от Олега.

Олег не заслуживает того, чтобы вместе с матерью лишиться еще и отца, своего настоящего, хотя и неродного отца. Лишиться прекрасной истории о своей жизни, о взрослении в обществе двух очень любящих друг друга людей, истории, которая сама по себе служила доказательством существования любви, возможности ее существования. Олег сейчас сам только-только нашел себе подругу и наверняка рассматривал в перспективе возможность создания своей собственной семьи. Правда, мальчик видел, как Ракель с Харри несколько раз расставались, но еще он был главным свидетелем того, как два человека любят друг друга и желают один другому счастья. Поэтому они с Ракелью всегда находили дорогу обратно. Отнимешь у него это представление, нет, эту правду – и, черт возьми, Олег будет уничтожен. Ведь неправда, что Харри убил Ракель. Нет никаких сомнений в том, что она лежала там, на полу, а он стал причиной ее смерти, но все ассоциации и выводы, которые автоматически будут сделаны, когда выяснится, что отвергнутый супруг убил свою жену, были ложью. На самом деле все не так.

Ход событий всегда был сложнее, чем предполагалось изначально, а вот мотивы неизменно оказывались простыми и ясными. И не было у него никакого мотива, равно как и желания убить Ракель, никогда! Поэтому Олега следовало защитить от этой чудовищной лжи.

Харри насколько мог тщательно убрал за собой, избегая смотреть на труп Ракели, при этом говоря себе, что это может только поколебать его решение и что он уже видел то, что требовалось: ее здесь не было; все, что осталось, – это просто тело, оболочка, лишенная души. Харри не мог вспомнить подробности уборки, у него кружилась голова, и он безрезультатно пытался восстановить в памяти сам момент убийства, пробиться через полный мрак, покрывший отрезок времени с того момента, как он достиг определенной степени опьянения в баре «Ревность», и до того, как проснулся здесь. Что, в сущности, человек знает о самом себе? Может, Харри пришел к ней, а Ракель, стоя на кухне и беседуя с ним, этим в стельку пьяным сумасшедшим, поняла, что все-таки не сможет сделать того, на что намекала Олегу: позвать мужа обратно? Она что, прямо заявила об этом Харри? И не это ли толкнуло его на то, чтобы перейти черту? Отказ и в тот же самый момент наступившее понимание, что он уже никогда, никогда не вернет ее назад, – могло ли это резко превратить любовь в неконтролируемую ненависть?

Он не знал, не помнил.

Харри помнил только, что после пробуждения, пока он прибирался в доме, одна идея начала вырисовываться все четче. Разумеется, он с самого начала окажется основным подозреваемым. Чтобы сбить полицию с толку, чтобы спасти Олега от лжи о классическом убийстве на почве ревности, сохранить его юношескую незамаранную веру в любовь, уберечь мальчика от осознания того, что его воспитателем и примером для подражания был убийца, требовался другой человек. Громоотвод. Альтернативный виновный, тот, кого можно и нужно было распять на кресте. Не Иисус, разумеется, а грешник похуже самого Харри.

Харри смотрел в лобовое стекло, и пар от его дыхания заставлял расплываться огни города, раскинувшегося внизу.

Интересно, в тот момент он рассуждал таким образом? Или же его мозг, иллюзионист-манипулятор, просто сочинил эту историю про Олега, нашел оправдание, вместо того чтобы признать более простой мотив: скрыться с места преступления. Избежать наказания. Спрятаться где-нибудь и вытеснить все из сознания, поскольку жить с грузом подобных воспоминаний попросту невозможно, подчиниться инстинкту самосохранения, который в действительности управляет нашим мозгом и телом.

Во всяком случае, мозг Харри сделал именно это. Вытеснил воспоминания о том, как он вышел из дома, позаботившись о том, чтобы дверь осталась незапертой и нельзя было утверждать, что у убийцы имелся ключ от дома. Как сел в машину, но вдруг вспомнил, что фотоловушка сможет разоблачить его, если будет обнаружена полицией. Как содрал ее с дерева, вынул карту памяти, которую выкинул потом в один из мусорных бачков у здания спортивного клуба «Реди». Позже какой-то фрагмент всплыл из глубин подсознания. Это произошло в тот момент, когда он в состоянии глубокой сосредоточенности реконструировал вероятные пути отхода убийцы и размышлял, куда тот мог выбросить карту памяти. Ну как Харри мог подумать, что случайно отправился в то самое место, ведь существовал миллион других возможностей? Даже Кайя поразилась тогда его железной уверенности.

Но вытесненные воспоминания обернулись против него, чуть не поймав Харри в ловушку. Он без тени сомнения отдал карту памяти Бьёрну, и предпринятое им тщательное расследование, целью которого было найти другого заслуженно виновного – насильника вроде Финне, убийцу вроде Бора, заклятого врага вроде Рингдала, – взяло его в кольцо.

Размышления Харри прервал телефонный звонок.

Это была Александра.

По пути к Столе он заехал к Александре и отдал ей ватную палочку с кровью. Он не говорил, что это кровь с вероятного орудия преступления, с ножа, который он нашел среди своих собственных пластинок. По дороге Харри понял, почему засунул нож между «Rainmakers» и «Ramones». Все просто: так имя Ракели встало в алфавитный ряд.

– Нашла что-нибудь? – спросил Харри.

– Та же группа крови, что у Ракели, – сказала она. – Первая.

Самая распространенная, подумал Харри. У сорока восьми процентов населения Норвегии первая группа крови. Делать выводы, основываясь лишь на совпадении группы крови, – все равно что гадать, подбрасывая монетку. Это еще ничего не значит. И тем не менее в данный момент это обстоятельство оказалось решающим. Потому что он заранее решил – подобно Финне с его игральным кубиком – положиться на судьбу.

– Анализ ДНК не требуется, – сказал Харри. – Спасибо, и хорошего тебе дня.

Теперь у Харри оставалась лишь одна-единственная, последняя возможность, тонюсенькая ниточка, способная его спасти.



Петер Рингдал проснулся в своей постели в десять часов утра.

Его разбудил не будильник, тот был заведен на одиннадцать. Не соседская собака, не машины соседей, уезжающих на работу, не дети, идущие в школу, – все эти звуки его спящий мозг научился игнорировать. Нет, это было что-то другое. Какой-то громкий звук, похожий на крик, донесся вроде бы снизу.

Рингдал поднялся, натянул брюки и рубашку, взял пистолет, который ночью всегда клал на тумбочку возле кровати. Спускаясь вниз, он почувствовал, как голые ноги обдало порывом холодного ветра, а оказавшись в коридоре, понял причину. На полу лежали осколки стекла. Кто-то разбил окно в форме полумесяца во входной двери. Дверь в подвал была наполовину открыта, но свет не включен. Ну вот они и явились. Время настало.

Ему показалось, что человеческий крик, или что это было, донесся из гостиной. Рингдал прокрался в помещение, держа пистолет перед собой.

Он сразу понял, что никто не кричал, что разбудивший его звук был произведен ножкой кресла, скребущей о паркет. Одно из тяжелых кресел было передвинуто и развернуто спинкой к нему, а лицом к панорамному окну в сад, где стояла скульптура в виде спутника. Петер рассчитывал, что сидевший в кресле человек не мог слышать его шагов, но, конечно, вполне возможно, незваный гость специально поставил кресло таким образом, чтобы видеть отражение входящего в оконном стекле, при этом оставаясь невидимым для него. Петер Рингдал прицелился в спинку кресла. Две пули на уровне копчика, две выше. Соседи услышат выстрелы. Да и от трупа сложно избавиться незаметно. А еще сложнее будет объяснить, зачем он это сделал. Правда, можно сказать полиции, что он стрелял в целях самообороны, увидев разбитое стекло, и что ему раньше угрожали убийством.

Он сильнее прижал палец к курку.

Почему это так трудно? Он ведь даже не видел лица человека, сидящего в кресле. Надо представить, что там никого нет, это только шляпа.

– Там никого нет, это только шляпа, – прошептал хриплый голос ему в ухо. – А вот к твоему затылку приставлен настоящий пистолет. Так что опусти свой и стой спокойно, или же я выпущу вполне настоящую пулю и разнесу твой мозг, который сейчас советую использовать себе во благо.

Не поворачиваясь, Петер Рингдал выпустил из руки пистолет, и тот с грохотом упал на паркет.

– Что тебе надо, Холе?

– Хочу получить ответы на следующие вопросы: почему отпечатки твоих пальцев обнаружились на стакане в посудомоечной машине Ракели? Почему ее шарф лежит в твоем комоде? И кто эта женщина?

Петер Рингдал уставился на черно-белую фотографию, которую человек, стоявший сзади, держал перед его глазами. На снимок из кабинета в подвале. На изображение женщины, которую он, Петер Рингдал, изуродовал и убил. А потом положил в ледяной багажник автомобиля и сфотографировал.

Глава 37

Петер Рингдал обескураженно смотрел сквозь лобовое стекло автомобиля прямо в снежную метель. Он почти ничего не видел, но все равно надавил на газ. Здесь, в горах, движения субботним вечером, да еще в такую погоду, почти не было.

Он выехал из Тронхейма два часа назад и из сообщений по радио понял, что его машина одной из последних проехала в Доврские горы по трассе Е6, прежде чем ее закрыли из-за ненастья.

В Тронхейме у него был забронирован номер в гостинице, но остаться он никак не мог, сама мысль о банкете казалась невыносимой. Почему? Да потому, что он неудачник и только что проиграл финал чемпионата Норвегии по дзюдо в полулегкой весовой категории. И ладно бы проиграл действительно сильному сопернику, так нет, черт побери, он, считай, сам по-глупому подставил себе подножку. До конца поединка оставалось несколько секунд, и Петер вел в счете: две оценки «юко» против одной «кока», надо было только удержать преимущество. И ведь он контролировал ситуацию, правда! Но потом размечтался о том, как, став чемпионом, будет давать интервью, прикинул, что бы сказать такого остроумного, расслабился на долю секунды и внезапно почувствовал, что летит на пол. Он, правда, упал на меньшую часть спины, так что его сопернику присудили «вадза-ари», а не высшую оценку «иппон», однако, поскольку на этом поединок и закончился, это все равно означало победу.

Петер с силой ударил по рулю.

Потом, в раздевалке, он открыл купленную на свои деньги бутылку шампанского. Кто-то отпустил комментарий по этому поводу, а он ответил, что раз уж в кои-то веки финал чемпионата передают по телевидению в субботу вечером, а не в воскресенье утром, то это надо отметить, так что какого черта? Он умудрился заглотить больше половины бутылки, до того как в раздевалку вошел тренер, отнял у него шампанское и сказал, что очень сожалеет, что Петер нажирается после каждого поединка, вне зависимости от того, проигрывает он или выигрывает. А он тогда ответил, что также сожалеет, что ему достался наставник, который не сумел сделать из него чемпиона. Тут тренер начал нести какой-то философский бред: дескать, само слово «дзюдо» в переводе означает «гибкий путь» и Петеру следует научиться проявлять гибкость – поддаваться сопернику, дать ему приблизиться к себе, а также воспринимать проигрыш со смирением, не думать, будто он самый лучший, помнить о том, что он еще всего два года назад выступал за юниоров и что высокомерие – синоним поражения. А Петер ответил, что все дзюдо – одно сплошное притворство и нечего тут рассуждать о смирении! Соперника надо обмануть, продемонстрировав ему слабость и податливость, заманить в ловушку, а потом безжалостно ударить, как прекрасное распустившееся хищное растение, как лживую проститутку. Это отвратительный, насквозь фальшивый спорт. И Петер вылетел из раздевалки с криками, что на тренировке его больше не увидят. Сколько раз он уже прежде так поступал?

Петер вошел в поворот, огни машины осветили обочины, метра на полтора занесенные снегом, – и это в конце марта. Снег лежал так близко к проезжей части, что казалось, Петер едет по очень узкому туннелю.

Он выехал на прямой участок дороги, поддал газу, больше от злости, чем от спешки. Потому что на банкете он планировал подкатить к Тине. Она тоже поглядывала на него с интересом, Петер это знал. Но светловолосая красотка выиграла золото в легком весе, а чемпионка Норвегии не станет трахаться с лузером, особенно с таким, что на полголовы ниже ее ростом, и она, возможно, думает, что легко смогла бы уложить его на мат. Вот так нынче работает эволюция.

Снег прекратился как по мановению волшебной палочки, и теперь дорога, тянувшаяся между заметенными обочинами, словно длинная черная карандашная линия на белом листе бумаги, купалась в лунном свете. Может, он попал в «глаз» урагана? Нет, блин, это же не тропический ураган, а норвежский, у него нет глаз, только зубы.

Петер посмотрел на спидометр. Он чувствовал, как нарастает усталость: от долгой поездки на машине в Тронхейм после вчерашних занятий в бизнес-школе, от сегодняшних поединков, от выпитого шампанского. Черт, а ведь он придумал несколько действительно смешных шуток, он собирался сказать в интервью, что… Ну и дела!

На дороге стояла она. Тина. Прямо перед ним в свете передних фар: длинные светлые волосы распущены, а над головой мерцает красная звезда. Девушка размахивала руками, словно приветствуя его. Все-таки она его хотела! Петер улыбнулся. Улыбался он до тех пор, пока не понял, что картина существует не в его воображении, и тогда мозг скомандовал ноге нажать на педаль тормоза. Это не Тина, подумал он, этого просто не может быть, Тина на банкете и прямо сейчас танцует с одним из победителей, наверняка полусреднего веса. А нога жала на педаль, потому что ему не померещилось: посреди пустынной дороги, посреди Доврских гор, посреди ночной темноты действительно стояла девушка с красной звездой над головой, настоящая живая девушка со светлыми волосами.

А потом его машина сбила эту девушку.

Раздалось два удара, один из них о крышу, и она исчезла. Это произошло очень быстро. Петер мог возложить вину за случившееся на погодные условия, сказать, что все было не так. Но вот чего он никак не мог отрицать, так это количество алкоголя в крови – его нетрудно измерить в промилле. Он сел за руль пьяным. Он сделал выбор, и в результате погиб человек. Нет, даже не так: он убил человека. Петер Рингдал несколько раз повторил это себе, неизвестно почему: «Я убил человека». А ведь тест на алкоголь непременно сделают, это обычная процедура при автомобильных авариях, повлекших телесные повреждения.

И снова его мозг принялся за расчеты и никак не мог остановиться.

Решив задачу до конца, Петер поднялся и оглядел пустынное, продуваемое ветрами высокогорное плато. Его удивило, насколько все вокруг казалось чужим, а ведь этот пейзаж выглядел совершенно иначе, когда он накануне ехал в противоположном направлении. Сейчас это больше походило на пустыню в какой-то далекой стране, пустыню вроде бы совершенно безлюдную, хотя на самом деле враги могли прятаться в любом месте.

Он подъехал поближе к девушке задним ходом, вынул из сумки свой белый костюм дзюдоиста и разложил его на заднем сиденье. Затем Петер попробовал поднять ее, но не сумел. Он чуть-чуть не выиграл чемпионат Норвегии по дзюдо, однако хрупкая девушка выскальзывала из его захвата. В конце концов он отволок ее к себе в машину и запихал на заднее сиденье. Он включил печку на полную мощность и подъехал к ее автомобилю. «Мазда». Ключ торчал в зажигании. Он достал веревку, вытащил «мазду» из сугроба и припарковал у занесенной снегом обочины в правильном месте, так чтобы другие водители вовремя ее увидели и успели затормозить. Потом он сел в свой автомобиль, развернулся и направился в сторону Тронхейма. Через два километра он подъехал к ответвлению дороги, которое, скорее всего, вело к одному из загородных домов, хорошо видных на плато в хорошую погоду. Петер проехал по этой дороге метров десять и остановился, дальше не стал двигаться, побоявшись застрять в снегу. Он снял куртку и свитер, потому что начал потеть в струях горячего воздуха из печки. Петер посмотрел на часы. Прошло три часа с тех пор, как он выпил почти всю бутылку шампанского крепостью в двенадцать градусов. Он произвел расчеты, в которых поднаторел за последние годы. Алкоголь в граммах делим на собственный вес, умножаем на 0,7. Минус количество часов, умноженных на 0,15. Он пришел к выводу, что в полной безопасности будет только через три часа.

Снова пошел снег. Плотная пелена стеной окружила машину со всех сторон. Миновал еще час. По главной дороге на черепашьей скорости проехала какая-то машина. Интересно, откуда она здесь, ведь, судя по сообщениям радио, Е6 все еще была закрыта.

Петер нашел номер телефона экстренной помощи, который он наберет, когда придет время, когда его организм переработает алкоголь. Он бросил взгляд в зеркало. Разве человек в момент смерти не испражняется? Но в машине ничем не пахло. Может быть, она сходила в туалет прямо перед тем, как отправиться в горы? Повезло ей, повезло ему. Он зевнул. И заснул.

Когда он проснулся, погода была все такой же, а темнота за окном непроглядной.

Петер посмотрел на часы: он проспал полтора часа. Он набрал номер:

– Меня зовут Петер Рингдал, я хочу сообщить об аварии в Доврских горах.

Полицейские сказали, что приедут, как только смогут.

Петер подождал еще немного. Даже если они поедут со стороны Домбоса, дорога займет минимум час. Тогда он переместил труп в багажник и выехал на главную дорогу. Припарковался там и стал ждать. Прошел час. Он открыл сумку и достал фотоаппарат «Никон», который выиграл на турнире в Японии, вышел в непогоду и открыл крышку багажника. Внутри вполне хватало места для маленького тела. Он делал снимки каждый раз, когда ветер немного утихал и в белой пелене появлялся просвет. Петер позаботился о том, чтобы в кадр попали ее часы, которые, как ни странно, не пострадали. А потом он снова захлопнул крышку багажника.

Зачем он сфотографировал девушку?

Чтобы доказать, что она долго пролежала в багажнике, а не в салоне? Или же тому была другая причина, мысль, которую он до сих пор не сумел расшифровать, некое доныне не осознанное ощущение?

Когда он разглядел мигающий свет, маяком горевший на крыше снегоуборочной машины, то полностью отключил печку. Петер понадеялся, что верно решил уравнение – как в отношении себя, так и в отношении ее.



За снегоуборщиком ехали полицейский автомобиль и «скорая помощь». Сотрудники «скорой» мгновенно определили, что девушка в багажнике мертва.

– Смотрите, – сказал Петер, положив руку на лоб девушки. – В ней еще есть немного тепла.

Он заметил, какой взгляд бросила на него женщина-полицейский.

После того как в машине «скорой помощи» у него взяли на анализ кровь, Петера попросили сесть на заднее сиденье полицейского автомобиля.

Он объяснил, как девушка внезапно выскочила прямо из снежного вихря и буквально натолкнулась на его автомобиль.

– Скорее, это вы натолкнулись на нее, – сказала женщина-полицейский, делая в своем блокноте записи.

Петер рассказал о знаке аварийной остановки, о машине, застрявшей в сугробе, о том, что он переставил ее, чтобы никто другой в нее случайно не въехал.

Пожилой полицейский одобрительно кивнул:

– Хорошо, что в такой ситуации ты смог подумать и о других, мой мальчик.

Петер почувствовал что-то в горле. Он попытался прокашляться, но потом понял, что это подступили рыдания. И он проглотил их.

– Трассу Е6 закрыли шесть часов назад, – сказала женщина-полицейский. – Если вы позвонили нам сразу после того, как наехали на девушку, то потратили довольно много времени, чтобы добраться сюда от шлагбаума.

– Мне пришлось несколько раз останавливаться из-за отсутствия видимости, – пояснил Петер.

– Да уж, настоящая весенняя погодка, – пробормотал полицейский.

Петер выглянул в окно. Ветер утих, и снег теперь ложился на дорогу. Они не найдут следов падения девушки. Не найдут следов другой машины, пересекающих ее кровавые следы на асфальте, и не станут разыскивать автомобили, ехавшие через горы в определенный период времени, чтобы допросить их водителей. У них не будет свидетельских показаний человека, утверждающего, что да, он видел припаркованный автомобиль на том участке дороги, и да, у него были те же номерные знаки, что у потерпевшей, но нет, это было за несколько часов до того времени, когда, по утверждению Петера Рингдала, он совершил наезд.



– В общем, ты вывернулся, – заключил Харри.

Он посадил Петера Рингдала на диван, а сам расположился напротив в кресле с высокой спинкой. Правая рука Харри отдыхала у него на груди, но по-прежнему сжимала пистолет.

Рингдал кивнул:

– У меня в крови нашли следы алкоголя, но недостаточно, чтобы привлечь к ответственности. Родители девушки подали на меня заявление в полицию, но я был полностью оправдан.

Харри кивнул. Это совпадало с информацией, которую Кайя обнаружила в базе полиции.

– Повезло тебе, – сухо заметил он.

Рингдал покачал головой:

– Я тоже так думал, но ошибался.

– Вот как?

– Я потом не мог уснуть целых три года. Я хочу сказать, что не спал вообще ни единого часа, ни одной минуты, ни секунды. Те полтора часа, что я проспал там, в горах, оказались последними. Мне ничего не помогало: таблетки сводили с ума и нервировали, алкоголь вгонял в депрессию и озлоблял. Сперва я думал, что боюсь: вдруг какой-нибудь водитель, случайно проезжавший мимо, даст показания, и меня схватят. И я ничего не мог поделать с собой до тех пор, пока не понял, что проблема заключается совсем в другом. У меня возникли мысли о самоубийстве, и я обратился к психологу, рассказав ему другую, придуманную историю, но с таким же содержанием: как я неумышленно стал причиной смерти другого человека. И психолог объяснил: моя проблема в том, что я не отбыл срок. Надо понести наказание. И тогда я придумал, как это сделать. Я перестал пить таблетки, покончил с алкоголем. Начал спать. Излечился, потому что отбыл срок.

– И каким же, интересно, образом?

– Я делал то же, что и ты, Харри. Я старался спасти как можно больше невинных жизней, чтобы компенсировать смерть человека, случившуюся по моей вине.

Харри посмотрел на маленького черноволосого мужчину, сидевшего на диване.

– Я посвятил свою жизнь одному проекту, – произнес Рингдал и взглянул на скульптуру спутника, до которой добрались солнечные лучи, отчего в гостиную теперь попадали яркие отблески. – Придумал будущее, в котором ничья жизнь не окажется бессмысленно загубленной в результате аварии. Я говорю о жизни не только той девушки, но и о своей собственной.

– Самоуправляемые автомобили.

– Вагончики, – поправил Рингдал. – И вовсе не самоуправляемые, они управляются централизованно, через компьютер. Они не могут столкнуться, поскольку изначально выбирают оптимальные скорость и маршрут, исходя из положения других вагончиков; тут все подчиняется логике матрицы и физики, и таким образом устраняется возможность совершения смертельной ошибки человеком, который сидит за рулем.

– А фотографию погибшей девушки…

– …я с самого начала повесил прямо у себя перед глазами, чтобы никогда не забывать, ради чего я все это делаю. Ради чего сношу насмешки журналистов, упреки инвесторов, банкротства и угрозы со стороны автопроизводителей. И почему я до сих пор работаю по ночам, когда не занят в баре, который, как я надеюсь, принесет достаточно средств, чтобы профинансировать мою идею, нанять толковых инженеров, архитекторов и снова вынести свой проект на повестку дня.

– О каких угрозах ты упомянул?

Рингдал пожал плечами:

– Я получал письма с определенным подтекстом. Парочку подбросили прямо под дверь. Формально привлечь авторов не за что, но мне хватило, чтобы обзавестись вот этим. – Он кивнул на пистолет, по-прежнему лежавший на полу.

– Хм… Довольно много пищи для размышлений, Рингдал. Почему я должен тебе верить?

– Потому что я говорю правду.

– А когда это служило основанием?

Рингдал засмеялся:

– Возможно, этому ты тоже не поверишь, но когда ты стоял позади меня, вытянув руку и приставив к моей голове пистолет, то находился в прекрасной позиции для сэойнагэ[49]. Если бы я захотел, ты бы лежал спиной на паркете еще до того, как сообразил, что произошло, обезоруженный, не в силах вдохнуть.

– Так почему же ты этого не сделал?

Рингдал пожал плечами:

– Ты показывал мне фотографию.

– И?..

– Настало время.

– Время для чего?

– Рассказать. Рассказать правду. Всю правду.

– Хорошо. Может, тогда продолжишь каяться?

– В смысле?

– Ты уже сознался в одном убийстве. Как насчет второго?

– Ты о чем?

– Об убийстве Ракели.

Каким-то страусиным движением шеи Рингдал откинул голову назад.

– Ты думаешь, это я убил Ракель?

– Отвечай быстро, не раздумывая: почему твои отпечатки пальцев оказались на голубом стакане, обнаруженном в посудомойке Ракели, где грязная посуда никогда не стояла больше суток? Почему ты не рассказал полиции, что был у нее в доме? И почему вот это лежало в ящике твоего комода? – Харри вынул из кармана куртки красный шарф Ракели и показал его Петеру.

– Все очень просто, – сказал Рингдал. – Объяснение самое элементарное.

– Какое же?

– Она заходила сюда за день до того, как была убита.

– Сюда? Но почему?

– Потому что я ее пригласил. Я хотел уговорить Ракель продолжить работать в «Ревности» председателем правления. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Да, я помню, что ты это говорил. Но еще я знаю, что Ракель никогда бы не заинтересовалась твоим предложением: она помогала в баре только ради меня.

– Да, именно так она и сказала, когда пришла.

– А зачем она вообще пришла?

– Ракель преследовала свои цели. Она хотела уговорить меня купить для бара партию голубых стаканов, которые, как я понял, изготовляет сирийская семья, держащая стеклодувную мастерскую поблизости от Осло. Ракель принесла с собой один стакан в качестве образца, чтобы убедить меня, что это превосходный сосуд для напитков. Но мне он показался тяжеловатым.

Харри представил себе, как Петер Рингдал держит в руках стакан, взвешивает его, потом отдает обратно Ракели, а она везет его домой и ставит в посудомоечную машину. Неиспользованный, но и не чистый.

– А шарф? – спросил Харри, уже зная ответ.

– Он остался лежать на шляпной полке после ее ухода.

– Зачем ты переложил его в комод?

– Шарф пах духами Ракели, а моя постоянная подружка обладает обостренным обонянием и очень ревнива. Она должна была прийти тем же вечером, и мы оба чувствуем себя намного лучше, когда она не подозревает меня в донжуанстве.

Харри постучал пальцами левой руки по подлокотнику.

– Можешь доказать, что Ракель была здесь?

– Ну… – Рингдал почесал висок. – Если ты не слишком елозил по подлокотнику кресла, в котором сидишь, то, думается мне, на нем можно отыскать ее отпечатки. Или на кухонном столе. Нет, подожди-ка! Ее кофейная чашка. Она стоит в посудомойке, я не включаю ее, пока машина не заполнится.

– Хорошо, – кивнул Харри.

– Кроме того, я заезжал в ту стеклодувную мастерскую в Ниттедале. Красивое стекло. Они предложили сделать стаканы немного полегче. С логотипом бара «Ревность». Я заказал две сотни.

– Последний вопрос, – сказал Харри, уже зная ответ и на него тоже. – Почему ты не сообщил полиции о том, что Ракель была у тебя за полтора дня до убийства?

– Честно? Я взвесил все неудобства от перспективы быть замешанным в дело об убийстве и потенциальную пользу от этой информации для полиции. Я ведь уже однажды был подозреваемым, когда моя жена, не сказав никому ни слова, внезапно уехала в Россию, а одна ее подружка здесь, в Осло, подняла тарарам, заявив об исчезновении человека. Андреа нашлась, но нервов мне тогда потрепали немало, уж можешь мне поверить. И я подумал, что если действия Ракели за полтора дня до убийства действительно важны для полиции, то следователи проверят ее телефон, увидят, что она находилась в этом районе, и сложат два и два. Короче, решил, что проявлять инициативу не стоит. Согласен, я думал лишь о собственной шкуре.

Харри кивнул. В наступившей тишине он слышал, как где-то в доме тикают часы, и удивился, что не заметил этого звука в прошлый раз, когда был здесь. Казалось, они ведут обратный отсчет. И он подумал, что, может, так оно и есть: это ходики в его голове отсчитывают последние часы, минуты, секунды. С невероятным усилием Харри поднялся на ноги. Он вынул бумажник, открыл его и заглянул внутрь, а потом достал единственную купюру, пятисотенную, и положил ее на стол.

– Что это?

– За разбитое окно во входной двери, – пояснил Харри.

– Спасибо.

Харри пошел было прочь, но потом остановился, вернулся обратно и задумчиво посмотрел на купюру с изображением Сигрид Унсет[50].

– Мм… А сдача у тебя есть?

Рингдал рассмеялся:

– Это стоит минимум пять сотен…

– Ты прав, – сказал Харри, забирая купюру. – Потом отдам. Удачи тебе с «Ревностью». Прощай.

Собачий лай становился все тише, а тиканье часов все громче, пока Харри шел по дорожке прочь от дома.

Глава 38

Харри сидел в машине и прислушивался.

Он сообразил, что принял за тиканье часов биение собственного сердца. Половинка Ракели стремительно уносится прочь.

В таком темпе его сердце билось с тех самых пор, как Харри обнаружил на полке окровавленный нож.

Это произошло десять часов назад, и все это время мозг Харри судорожно искал ответ, альтернативный единственному имевшемуся у него объяснению. Харри метался туда-сюда, как крыса в трюме тонущего корабля, натыкаясь лишь на запертые двери и попадая в тупики, а вода поднималась все выше и выше. И половинка сердца билась все сильнее и сильнее, как будто чувствовала приближение катастрофы. Знала, что ей надо торопиться, чтобы успеть израсходовать те два миллиарда ударов, которые совершает на протяжении жизни сердце среднестатистического человека. Потому что Харри проснулся. Проснулся и теперь должен умереть.

Сегодня утром, после сеанса гипноза, но перед тем, как поехать к Рингдалу, Харри позвонил в квартиру этажом ниже. Гюле, отработавший вечернюю смену в трамвайном парке, вышел к нему в трусах, но даже если он и решил, что сосед явился слишком рано, то никак этого не показал. Гюле не жил в доме в то время, когда у Харри была своя квартира на третьем этаже, поэтому прежде они не были знакомы. На носу у Гюле сидели круглые очки в стальной оправе, пережившие, вероятно, семидесятые, восьмидесятые и девяностые и достигшие таким образом статуса ретро. Несколько беспорядочно болтавшихся длинных волосин не позволяли назвать его голову гладко выбритой. Говорил он высоким голосом, лишенным всяческих интонаций, как навигатор GPS. Гюле подтвердил все, что рассказал полиции и что было записано в протоколе. А именно: он пришел с работы домой без пятнадцати одиннадцать вечера и по дороге встретил Бьёрна Хольма, который спускался по лестнице, после того как донес Харри до кровати. До тех пор пока Гюле не лег спать в три часа ночи, он не слышал из его квартиры ни звука.

– А что вы делали той ночью? – поинтересовался Харри.

– Смотрел «Бродчёрч», – ответил Гюле. И добавил, не увидев на лице собеседника никакой реакции: – Это британский сериал. Детективный.

– Хм… Вы часто смотрите сериалы по ночам?

– Да, довольно часто. Мой ритм жизни отличается от ритма других. Я работаю допоздна и люблю, вернувшись домой, посмотреть сериал.

– Вам нравится водить трамвай?

– Да. Но в три я всегда ложусь. А встаю в одиннадцать. Нельзя ведь совсем выпадать из жизни общества.

– Если здесь такая хорошая слышимость, как вы утверждаете, и вы смотрите по ночам сериалы, как могло случиться, что я, живя прямо над вами и проходя иногда по лестнице поздно вечером, никогда не слышал никаких звуков из вашей квартиры?

– Потому что я думаю о других и пользуюсь наушниками.

Прошло несколько секунд, прежде чем Гюле спросил:

– Что-то не так?

– Скажите мне, – произнес Харри, – как вы можете с уверенностью утверждать, что услышали бы, как я выхожу из квартиры, если у вас на голове были наушники?

– Я смотрел «Бродчёрч», – пояснил Гюле. И, вспомнив, что его сосед с этим сериалом не знаком, добавил: – Он не очень шумный, так сказать.

Харри уговорил Гюле надеть наушники, включить «Бродчёрч», который был доступен в Интернете на сайте Норвежской телерадиовещательной корпорации, и проверить, услышит ли он звуки, доносящиеся из квартиры этажом выше и с лестницы. Когда Харри вновь позвонил в дверь, Гюле первым делом поинтересовался, скоро ли начнется эксперимент.

– У нас появилась новая информация, так что эксперимент проведем в другой раз, – ответил Харри. Он не стал рассказывать соседу, что только что поднялся к себе, лег на кровать, снова встал, спустился по лестнице, вышел из двери подъезда, а затем вновь вернулся в квартиру Гюле.

Харри не слишком много знал о панических атаках. Но похоже, именно это с ним сейчас и происходило. Сердцебиение, потливость, невозможность усидеть на одном месте, разброс мыслей, которые никак не хотели собираться в кучу, а вращались вокруг его сердца, бившегося в такт трека «Do You Wanna Dance» группы «Рамоунз» на протяжении почти двух минут, пока он совершал спринтерскую пробежку от стены до стены. Постоянное желание жить – не вечно, а только еще один день, а значит, вечно – уподобляет человека хомяку, бегущему все быстрее и быстрее, чтобы не попасть под колеса машины, и умирающему от разрыва сердца задолго до того, как понимает, что это всего лишь колесо, бессмысленная гонка наперегонки со временем, в которой время уже добежало до финиша и поджидает тебя, ведя обратный отсчет: тик-так, тик-так.

Харри ударился лбом о руль.

Он очнулся ото сна, и теперь все стало правдой.

Он виновен.



Там, в темноте ночи, в продуваемых ветрами горах, в вихре алкоголя и бог знает чего еще – потому что он ничего не помнил, ничего! – это и произошло. Харри, находясь под градусом, вернулся домой, его уложили в постель. Однако сразу после отъезда Бьёрна он встал и отправился на машине к Ракели, приехал туда в 23:21, судя по записи фотоловушки. Все сходилось. Он по-прежнему был настолько пьян, что брел согнувшись и вошел прямо в незапертую дверь. Наверное, он умолял ее, стоя на коленях, но Ракель сообщила, что все обдумала и решила: она не хочет, чтобы он возвращался? Или, может, еще до того, как войти в дом, Харри в пьяном угаре надумал убить ее, а потом себя, потому что не хотел жить без Ракели? И вонзил в нее нож раньше, чем она успела рассказать ему то, чего он тогда не знал: она сказала Олегу, что собирается дать Харри еще один шанс? Сама мысль об этом была невыносимой. Он снова ударился лбом о руль и почувствовал, как рвется кожа.

Убить себя. Уже тогда он подумал об этом?

Хотя Харри по-прежнему не помнил ничего вплоть до того момента, как очнулся на полу в доме Ракели, он понимал, что виновен, но потом его мозг вытеснил эти мысли. И сразу же приступил к поискам козла отпущения. Не ради себя, а ради Олега. Но сейчас, когда найти козла отпущения оказалось невозможно, роль Харри была уже сыграна до конца. Он мог покинуть сцену. Просто уйти.

Убить себя. Он не впервые задумался об этом.

В качестве следователя Харри порой, стоя над трупом, пытался решить вопрос: сам ли человек лишил себя жизни, или же это сделал кто-то другой? Он редко сомневался. Даже в тех случаях, когда со стороны ситуация выглядела крайне запутанной, самоубийства, как правило, отличались простотой и одиночеством: одно решение, один поступок, никакого взаимодействия, мало сложных технических факторов. И, как бы это лучше выразиться, на месте происшествия не то чтобы царило полное молчание, однако не было и следа разноголосицы и конфликтов. Харри слышал только внутренний монолог, в котором он в один прекрасный – или ужасный, это как посмотреть – день тоже мог принять участие. Это всегда заставляло его рассматривать суицид как возможность. Уход со сцены. Побег крысы с тонущего корабля.

Во время нескольких таких расследований Столе Эуне рассказывал Харри о наиболее типичных мотивах, которыми руководствуются самоубийцы. От инфантилизма (месть всему миру, «уж-теперь-то-вы-пожалеете»), через презрение к самому себе, стыд, боль, чувство вины и потери, к «парадоксальному» мотиву – самоубийство как мысль об утешении. Такие люди в действительности редко совершают побег, но им нравится сознавать, что путь для отступления есть, точно так же многие стремятся жить в больших городах, потому что там есть масса предложений, которыми они не собираются пользоваться: от оперы до стриптиз-клубов. Нечто способное сдержать своего рода клаустрофобию, или как правильно назвать боязнь жизни. Но вот в момент нарушения баланса, что может быть вызвано алкоголем, наркотиками, финансовыми затруднениями или неудачами на любовном фронте, человек принимает решение, настолько же непродуманное, как решение выпить еще стаканчик или съездить по роже бармену, потому что может думать лишь об утешении, и более ни о чем.

Да, такая мысль прежде приходила Харри в голову. Но она никогда – до сей поры – не была единственной. Возможно, сейчас он испытывал страх, но был трезв. И эта мысль сулила нечто большее, чем просто избавление от боли. Это было проявлением заботы о других, о тех, кто будет продолжать жить. Он рассмотрел ее со всех сторон. Расследование убийства должно преследовать несколько целей. Выяснить правду и сообщить ее родным, близким и обществу – только одна из них. Другие – изолировать того, кто представляет опасность для окружающих, поддерживать правопорядок, демонстрируя потенциальным нарушителям, что злоумышленники подвергаются наказанию, или же удовлетворить невысказанную потребность общества в мести – в случае смерти преступника автоматически отпадали. Иными словами, общество тратит меньше ресурсов на расследование, если есть подозрения, что оно приведет всего лишь к мертвому преступнику, чем на расследование, в ходе которого становится очевидным, что злоумышленник все еще свободно разгуливает на свободе. Так что если Харри исчезнет сейчас, то существуют неплохие шансы, что следствие сфокусируется на чем угодно, кроме мертвого человека, которому Гюле уже предоставил алиби на момент совершения убийства. Единственное, что могло всплыть и прямо или косвенно указать в сторону Харри, – это заключение эксперта по трехмерным технологиям, утверждавшего, что рост преступника предположительно составляет чуть более метра девяноста и что его автомобиль может быть «фордом-эскорт». Однако Харри имел все основания предполагать, что эта информация осядет у Бьёрна Хольма, а тот не позволит запятнать его доброе имя: Бьёрн был настоящим другом и не раз покрывал Харри, нарушая служебные инструкции. Если Харри Холе умрет сейчас, то не будет никакого судебного процесса, Олег не окажется в центре ненужного внимания и избежит клейма, способного чинить ему препятствия в дальнейшей жизни, как не будет сложностей у Сестрёныша, Кайи, Катрины, Бьёрна, Столе, Эйстейна и всех остальных, кто был обозначен одной буквой в его записной книжке. Именно к ним Харри обращался в своем письме, состоявшем из трех предложений, на сочинение которого он потратил целый час. Харри не считал, что слова сами по себе могут иметь для этих людей большое значение, но самоубийство без всяких объяснений, конечно, будет выглядеть подозрительно. Поэтому он хотел дать другим, в том числе и полиции, четкий ответ, необходимый для того, чтобы его после смерти оставили в покое.

Приношу свои извинения за боль, которую могу причинить вам, но я не в состоянии вынести потерю Ракели и не могу жить без нее. Спасибо за все. Я любил вас, Харри.


Он трижды перечитал письмо. Потом достал пачку сигарет и зажигалку, поджег сигарету, а затем и письмо и спустил его в унитаз. Существует решение получше. Погибнуть в автокатастрофе.

Да, именно так он и решил поступить сегодня утром, когда уселся в машину и отправился к Петеру Рингдалу, чтобы оборвать последнюю ниточку, развеять последнюю надежду.

И теперь она была развеяна. Как ни странно, он даже почувствовал облегчение.

Харри оценил ситуацию, в последний раз окинул минувшее взглядом, чтобы понять, не забыл ли чего. Прошлой ночью он сидел в машине, совсем как сейчас, и смотрел на раскинувшийся под ним город, на огоньки в темноте, которые можно было соединить линиями. Но сейчас он видел картину целиком, и город, лежавший под высоким синим небом, купался в ярком весеннем свете нового дня.

Сердце его больше не колотилось как ненормальное. Хотя, возможно, у человека просто возникает ощущение, что обратный отсчет замедляется по мере приближения к нулю.

Харри выжал сцепление, повернул ключ в замке зажигания и сдвинул машину с места.

Глава 39

Дорога областного значения № 287.

Харри ехал вперед.

Отблески света, отбрасываемые заснеженными склонами холмов, были такими яркими, что ему пришлось достать из бардачка солнцезащитные очки. Сердце начало биться с обычной скоростью после выезда из Осло. По мере удаления от столицы движение на дороге становилось все менее интенсивным. Возможно, Харри успокоился потому, что решение было принято, что он, так сказать, уже был мертв и ему оставалось только покончить с формальностями, совершить относительно простое действие. А возможно, причина была в «Джиме Биме». Выезжая из города, он дважды остановился. Один раз у винного магазина на улице Тересы, где отдал купюру с портретом Сигрид Унсет и получил взамен полу-литровую бутылку виски и сдачу. Второй раз – на автозаправке «Шелл» в районе Мариенлюст, где потратил всю сдачу на покупку бензина. Не сказать, что Харри требовалось много бензина. Просто он знал, что ему не будут нужны деньги. И теперь на три четверти опустевшая бутылка лежала на пассажирском сиденье рядом со служебным револьвером и телефоном. Он пытался дозвониться до Кайи, но она не отвечала, и он посчитал, что ничего страшного в этом нет.

Харри пришлось выпить почти полбутылки бурбона, чтобы ощутить его действие, но сейчас он чувствовал себя достаточно отстраненно, сумел дистанцироваться от того, что должно было случиться, но не до такой степени, чтобы погубить тех, кто не должен погибнуть.

Пресловутая the green mile.

Два дня назад полицейский, которого они с Бьёрном встретили на месте аварии, не уточнил, где именно на трассе 287 находится эта миля, но не все ли равно? Любой из длинных участков дороги, что он проехал, вполне сойдет. Перед ним ехал трейлер.

Выходя из следующего поворота, Харри поддал газу, выскочил на встречную полосу, обогнал его и увидел, что это полуприцеп. Он пристроился перед трейлером и поглядел в зеркало. Водительская кабина располагалась высоко.

Харри еще увеличил скорость. Хотя здесь действовало ограничение восемьдесят километров в час, его спидометр показывал все сто двадцать. Через несколько километров он выехал на очередной длинный участок. В его конце слева находилась площадка для отдыха. Он помигал поворотником, пересек дорогу, выбрался на пустую площадку и развернулся в южном направлении возле туалета и двух мусорных бачков. Харри подъехал к обочине. Двигатель работал вхолостую, Харри пристально следил за дорогой. Он увидел, как воздух над асфальтом задрожал, как бывает в пустыне, а не в норвежской долине в марте месяце, рядом с покрытой льдом речкой, протекающей за ограждением с правой стороны. Возможно, это алкоголь сыграл с ним такую шутку. Харри посмотрел на бутылку «Джима Бима». Ее золотистое содержимое матово светилось в лучах солнца.

Некоторые считают, что руки на себя накладывают только трусы.

Возможно, но для этого требуется мужество.

А недостающее мужество ты можешь купить за 209 крон 90 эре в винном магазине.

Харри отвинтил пробку и залил в себя остатки бурбона, после чего закрутил пробку.

Вот так. Отстраненно. Мужественно.

Но самое главное, что вскрытие покажет: в крови известного пьяницы в момент аварии было столько алкоголя, что нельзя исключать, что он просто-напросто потерял контроль над автомобилем. Кроме того, не имелось никакого прощального письма или другого свидетельства того, что Харри Холе решил добровольно расстаться с жизнью. Никакого суицида, никаких подозрений, и тень женоубийцы не упадет на тех, кто этого не заслуживает.

Сейчас он различал его там, в южном конце участка. Полуприцеп. В каком-то километре от себя.

Харри бросил взгляд в левое боковое зеркало. Кроме них двоих, на дороге никого не было. Он включил первую скорость, выжал сцепление и медленно выбрался на проезжую часть. Посмотрел на спидометр. Не слишком быстро, это может усилить подозрения в самоубийстве. Да в этом и не было необходимости, полицейский на месте аварии сказал: когда легковая машина на скорости восемьдесят-девяносто километров в час въезжает в лоб трейлеру, то уже никакие ремни и подушки безопасности не помогут. Руль пробивает заднее сиденье насквозь.

Стрелка спидометра достигла отметки «девяносто».

Сто метров за четыре секунды, километр за сорок. Если трейлер будет двигаться с такой же скоростью, они встретятся меньше чем через двадцать секунд.

Пятьсот метров. Начинаем обратный отсчет: десять, девять…

Харри не думал ни о чем, ни о чем, кроме дела: удариться прямо в бампер трейлера. Надо радоваться, что мы живем во времена, когда все еще можно направить свой автомобиль в смертельную для себя и других ловушку, но на этот раз хоронить будут только его. Трейлер получит вмятину, а шофер – шрам на всю жизнь, кошмар, от которого он регулярно будет просыпаться, но, хочется верить, с годами это будет происходить все реже и реже. Потому что призраки бледнеют, это правда.

Четыреста метров. Харри перекинул свой «форд-эскорт» на встречную полосу. Он попытался представить все так, будто его выбросило на встречку, чтобы шофер трейлера смог объяснить полиции, что водитель легковушки просто-напросто потерял контроль над машиной или уснул за рулем. Харри услышал, что звук гудка трейлера становится громче и выше. Эффект Доплера. Нож дисгармонии режет ухо. Звук приближающейся смерти. И чтобы заглушить этот вопль, чтобы не умереть под эту музыку, Харри вытянул правую руку и включил радио на полную катушку. Двести метров. Колонки разрывались.

Farther along we’ll know more about it…

Харри уже слышал протяжную версию этого госпела. Скрипки…

Farther along we’ll understand why.

Передняя часть трейлера увеличивается в размерах. Три… два…

Cheer up, my brother, live in the sunshine.

Совершенно верно. Совершенно… неверно. Харри резко вывернул руль вправо.

«Форд-эскорт» вылетел на свою полосу движения, избежав столкновения с левым краем бампера огромного трейлера. Харри чуть не врезался в ограждение дороги, затормозил и резко крутанул руль влево. Он почувствовал, как колеса теряют сцепление, заднюю часть машины заносит вправо, ощутил, как центрифугой скрутило спину, когда автомобиль завертелся. Он знал, что все просто не может закончиться хорошо. Харри успел увидеть, как уже далеко отъехавший трейлер исчезает из вида, но тут задняя часть его машины врезалась в ограждение, и он оказался в невесомости. Синее небо, свет. Какое-то время ему казалось, что он уже умер, что все случилось так, как и говорили священники: душа покидает тело и возносится в рай. Но тот рай, куда он поднимался, вошел в штопор, то же самое произошло с покрытыми лесом горными склонами, с дорогой областного значения и речкой, а солнце вставало и садилось, как при смене времен года, снятых в технике замедленной съемки, и все это под аккомпанемент голоса, который во внезапно наступившей удивительной тишине умудрялся петь: «We’ll understand it all…», пока его не прервал очередной удар. Харри прижало к спинке сиденья, он смотрел на небо у себя над головой. Оно перестало крутиться, но принялось утекать, его заволокло зеленой пленкой, а перед глазами Харри словно бы упала светлая прозрачная штора. Стало темнее, он тонул, погружался вниз, под землю. Ничего удивительного, успел подумать Харри, вместо рая будет ад. Затем он услышал приглушенный гул, похожий на звук закрывающейся двери бомбоубежища. Машина планировала, медленно вращаясь, и он понял, что случилось. Автомобиль свалился в реку задом наперед, пробил лед и сейчас находился под ним. Это все равно что приземлиться на чужой планете, среди удивительных зеленых пейзажей, озаренных солнечными лучами, которые льются через лед и воду. Здесь все, кроме камней и гниющих деревьев, сонно колыхалось, словно танцуя под музыку.

Течение подхватило автомобиль, и, как парящая лодка, он медленно плыл вниз по реке, двигаясь все быстрее. Раздался скрип от соприкосновения крыши со льдом. Вода заливалась в салон из-под дверей. Она была такой холодной, что ноги Харри онемели. Он избавился от ремня безопасности и попробовал вытолкнуть дверь, но уже здесь, на глубине одного метра, давление воды не позволило открыть ее. Придется выбираться через окно. Радио и передние фары еще работали, значит вода пока не закоротила всю электронику. Он нажал на кнопку, которая должна была открыть окно, но ничего не произошло. Короткое замыкание или давление на стекла. Вода уже поднялась ему до колен. Крыша машины больше не скребла об лед, подъем вверх прекратился, он парил между речным небом и землей. Надо выбить лобовое стекло. Харри прижался к спинке сиденья, но в салоне слишком тесно, а ноги у него – слишком длинные; кроме того, он ощущал, как алкогольное опьянение замедляет движения, тормозит мышление, нарушает координацию. Его рука залезла под сиденье и нащупала рычаг, и он смог отодвинуть сиденье назад. Над этим рычагом был другой, и Харри привел сиденье в почти горизонтальное положение. Кусочек воспоминаний. О том, как он в последний раз регулировал положение сиденья. Теперь он, по крайней мере, мог высвободить из-под себя ноги. Вода доходила уже почти до груди, холод когтем врезался в легкие и сердце. Как только он собрался ударить обеими ногами по лобовому стеклу, автомобиль на что-то наткнулся, Харри потерял равновесие и повалился на пассажирское сиденье, так что удар его ног пришелся по рулю. Черт, черт! Харри увидел, как валун, на который натолкнулся его автомобиль, проплывает мимо, а сама машина закружилась в медленном вальсе, продолжая заваливаться назад. Вот она налетела на следующий валун и вновь выпрямилась. Песня заглохла посреди очередного «We’ll understand it all…». Харри вдохнул воздуха под потолком и нырнул вниз, чтобы занять позицию для нового удара. В этот раз он попал по стеклу, но тело его было погружено в воду, поэтому Харри почувствовал, как его ноги приземлились на поверхность лобового стекла легко и без всякой силы, словно ботинки астронавта на поверхность Луны.

Он приподнялся; теперь, чтобы добраться до воздуха, ему приходилось прижимать голову к потолку. Харри сделал пару глубоких вдохов. Машина остановилась. Он снова нырнул и увидел сквозь лобовое стекло, что его «форд-эскорт» застрял в ветвях гнилого дерева. Ему махало синее платье в белый горошек. Харри охватила паника. Он ударил рукой в боковое стекло, попробовал боднуть его. Ничего. Внезапно две ветки сломались, машина поплыла в сторону и освободилась от дерева. Свет передних фар, которые, как это ни удивительно, до сих пор не погасли, скользил над речным дном в сторону берега, где Харри заметил отблеск от какого-то предмета, напоминавшего пивную бутылку, во всяком случае стеклянного, но машину уже понесло дальше, скорость ее увеличилась. Ему был нужен воздух. Но воды в салоне стало так много, что Харри пришлось закрыть рот и прижаться носом к потолку, чтобы вдохнуть через ноздри. Передние фары потухли. Что-то вплыло в поле зрения, покачиваясь на воде. Бутылка из-под «Джима Бима», пустая, с закрученной пробкой. Она будто хотела напомнить об одном фокусе, спасшем его однажды давным-давно. Но сейчас пользы в нем не было, воздух из бутылки подарит ему всего несколько дополнительных секунд, болезненную надежду, тогда как смирение принесет покой.

Харри сомкнул веки. И, как в клипе, вся прожитая жизнь пронеслась у него перед глазами.

Самое первое яркое воспоминание: вот он мальчишкой заблудился и в полном ужасе бегает по лесу поблизости от хутора деда в Румсдалене. Его первая любовь, они лежат в постели ее родителей, в доме больше никого нет, дверь на балкон открыта, занавески шевелятся, пропуская в комнату солнце, а она шепчет ему, что он должен заботиться о ней. Он шепчет в ответ «да», а спустя полгода читает ее предсмертную записку. Убийство в Сиднее; солнце, стоящее на севере, из-за чего он и там заблудился. Однорукая девушка, упавшая в бассейн в Бангкоке; тело, ножом прорезавшее воду; удивительная красота асимметрии и уничтожения. Долгая прогулка по парку: только Олег, Ракель и он. Осеннее солнце, падающее на лицо Ракели, которая улыбается в объектив в ожидании, когда сработает автоспуск. Ракель замечает, что Харри смотрит на нее, и поворачивается к нему; улыбка становится все шире, доходит до глаз; свет уравновешивается, она светится, как солнце; и они не в силах отвести глаз друг от друга, и им приходится сделать еще одно фото.

Уравновесить.

Харри вновь открыл глаза.

Вода не поднималась выше.

Давление наконец выровнялось. Простое и вместе с тем сложное физическое уравнение оставило ему эту полоску воздуха между потолком и поверхностью воды.

И это стало – в буквальном смысле – светом в конце туннеля.

Обзор через заднее стекло, в ту сторону, откуда они прибыли, исчез в темной зелени, но впереди просветлело. И это должно означать, что река там, впереди, не покрыта льдом или, во всяком случае, неглубока, а может, и то и другое. А раз давление уравновесилось, он сможет открыть дверцу. Харри уже собирался было нырнуть и попытаться сделать это, как вдруг вспомнил, что над ним по-прежнему лед. Идиотский способ утонуть. Здесь, в машине, достаточно воздуха, чтобы добраться до, будем надеяться, свободного ото льда мелкого участка реки. И до него было уже совсем недалеко; казалось, они плывут все быстрее, а свет становится все ярче.

Кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Харри не знал, почему эта пословица внезапно пришла ему на ум.

Или почему он подумал о синем платье.

И о Руаре Боре.

Приближался какой-то звук.

Руар Бор. Синее платье. Младшая сестра. Водопад Норафоссен. Высота двадцать метров. Разбилась о камни.

И вот он уже купается в свете, вода превратилась в белую стену из пузырьков, а звук становился громче и громче, он походил на грохот и рев. Харри опустил руку вниз, ухватился за спинку сиденья, задержал дыхание и погрузился под воду, когда передняя часть автомобиля показалась над поверхностью. Он смотрел сквозь толщу воды через лобовое стекло прямо в какую-то черноту, где каскады белой воды распылялись, превращаясь в белое ничто.

Часть 3

Глава 40

Дагни Йенсен глядела на школьный двор, на квадратик солнечного света, который возникал по утрам у домика охранника, а сейчас, в конце учебного дня, добрался до учительской. По асфальту прыгала трясогузка. На большом дубе появились почки. Почему она вдруг начала повсюду замечать почки? Дагни скользнула взглядом по классной комнате: ученики сидели, склонившись над заданиями по английскому языку, и тишину нарушал только скрип карандашей и ручек. На самом деле она собиралась дать им это задание на дом, но боли у нее в животе были настолько сильными, что Дагни пришлось отказаться от урока, которого она ждала с радостным предвкушением: предстоял разбор романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр». Шарлотта работала учительницей и совершенно не стремилась связать себя узами брака, несколько раз отвергая женихов, чьи интеллектуальные способности не вызывали у нее уважения, – в викторианской Англии это было просто неслыханно. Джейн Эйр влюбилась в хозяина поместья, где служила гувернанткой, с виду грубого и циничного мистера Рочестера. Они объяснились друг другу в любви, но, когда собрались пожениться, выяснилось, что он все еще связан узами брака со своей безумной женой. Джейн уехала прочь и встретила другого мужчину, который полюбил ее, но сама никак не могла забыть мистера Рочестера. И трагический счастливый конец: законная супруга погибает на пожаре и Джейн с мистером Рочестером наконец могут быть вместе. Знаменитый обмен репликами, когда мистер Рочестер, изуродованный во время пожара, уничтожившего поместье, спрашивает: «Я безобразен, Джейн?» А она отвечает: «Ужасно, сэр, и всегда таким были, сами знаете».

И в самом конце – душещипательная заключительная глава, в которой Джейн рожает их первенца.

Дагни почувствовала, как после очередного приступа боли в животе ее лоб покрывается по́том. В последние два дня боли то появлялись, то исчезали, и таблетки, регулирующие уровень кислотности, не помогали. Она записалась на прием к врачу, но только на следующую неделю, и мысль о том, что еще семь дней придется мучиться, совершенно не радовала.

– Я выйду на пару минут, – сказала она, вставая.

Несколько голов поднялись, кивнули и снова сосредоточились на задании. У нее были хорошие, старательные ученики. В том числе парочка действительно очень талантливых ребятишек. И случалось, да чего уж греха таить, Дагни мечтала, что в один прекрасный день, когда сама она уже выйдет на пенсию, кто-нибудь из ее учеников, вполне достаточно всего одного, позвонит ей и от души поблагодарит. Скажет спасибо за то, что она показала им, что изучение иностранных языков не сводится к словарям и грамматике. Это будет человек, который нашел свой путь в жизни, вдохновившись ее уроками английского. И непременно создал что-то свое.

Когда Дагни вышла из класса в коридор, полицейский встал со стула и направился за ней. Его звали Ральф, он сменил на дежурстве Кари Бил.

– Я в туалет, – сообщила ему женщина.

Катрина Братт заверила Дагни, что телохранитель станет ходить за ней по пятам все то время, пока Свейн Финне будет представлять для нее угрозу. Однако Дагни, будучи реалисткой, прекрасно понимала: вопрос не в том, как долго Финне будет оставаться на свободе или среди живых, на самом деле все упирается в то, насколько хватит бюджета полиции или ее собственного терпения.

Во время уроков в школьных коридорах стоит удивительная тишина, словно они отдыхают между регулярными неистовыми проявлениями жизни, спровоцированными звонками на урок или с урока. Это подобно цикличному роению цикад вокруг озера Мичиган раз в семнадцать лет. Живший в США дядя Дагни пригласил ее на следующее роение, он говорил, что это надо испытать самому, услышать громкую музыку, издаваемую миллиардами насекомых, и почувствовать, каковы они на вкус. Цикады, как и креветки, относятся к членистоногим, а потому отчасти похожи друг на друга. Когда дядя приезжал в Норвегию, то во время одного обеда, где подавали креветки, объяснил, что точно таким же способом надо чистить цикад. Зажать твердый панцирь, оторвать лапки и голову и вытащить богатую белком мякоть. Однако Дагни не слишком вдохновилась подобной перспективой, да и в любом случае она не воспринимала всерьез приглашения американских родственников, тем более что очередное роение цикад, согласно ее подсчетам, должно было произойти в 2024 году.

– Я подожду здесь, – сказал полицейский, останавливаясь возле женского туалета.

Она вошла внутрь. Пусто. Дагни выбрала самую дальнюю из восьми кабинок.

Она спустила брюки и трусы, уселась на унитаз, наклонилась вперед и дернула дверь, чтобы закрыть ее до конца и запереть. Однако что-то мешало. Она подняла взгляд.

Между дверью и косяком торчала рука, четыре крупных пальца просунулись внутрь кабинки, на одном из них красовался перстень в виде орла. А на ладони она увидела краешек огромной страшной дыры.

Дагни успела сделать вдох, затем дверь распахнулась, Финне просунул руку внутрь и сомкнул пальцы на ее горле. Перед лицом женщины он держал свой похожий на змею нож, а его голос звучал прямо возле ее уха:

– Что, Дагни? Токсикоз замучил? Живот болит? Пописать захотелось? На грудь жалуешься?

Дагни моргала.

– Ничего, сейчас мы быстро выясним, – произнес Финне, опустился перед Дагни на колени и, не ослабляя хватки на ее горле, засунул нож в ножны под курткой. Потом достал из кармана какой-то предмет, похожий на ручку, и засунул его между ее бедрами. Дагни ждала соприкосновения с предметом, проникновения внутрь, но ничего не случилось.

– Будь умничкой и пописай для папочки, хорошо?

Дагни сглотнула.

– Что случилось? Ты ведь для этого сюда пришла, да?