– Да чего ее искать. У меня телефон записан; всего-то проблем – выйти на улицу и позвонить. Но, может быть, тебе будет проще… – на этом месте двойник задумчиво умолкает, и Тони Куртейн нетерпеливо спрашивает:

– Что мне будет проще? Что?

– Вернуться на свет своего Маяка. Красивая рекурсия. Я бы на твоем месте сам так хотел…

– На свет Маяка?! Думаешь, он сейчас светит? Это, по идее, технически невозможно. Мы же с тобой сидим вдвоем на Другой Стороне! А Маяк – что-то вроде моста между нами. Ну, так мне объясняли когда-то. Хотя конечно на самом деле, люди пока очень мало знают о Маяках.

– В том-то и дело, – горячо кивает Тони. – «Мало» еще мягко сказано. На самом деле вообще ни черта. Теоретически, ты и прийти-то сюда не мог, но пришел же. Ладно, нет смысла гадать, когда можно просто посмотреть. Из окон ни черта не увидим, одно выходит во двор, а два остальных – вообще не в эту реальность; будешь смеяться, до сих пор сам не понял, куда. Но если залезть на соседскую крышу… Давай, доедай суп и пошли!



– Все-таки удивительно, как у вас здесь красиво, – сказал Тони Куртейн, оглядываясь по сторонам. – Я, знаешь, как-то привык думать, что Другая Сторона – страшное злое место, поэтому красивой быть не может. И не должна. Не имеет права! Но это, конечно, глупости. Была бы она действительно злым страшным местом, вы бы с приятелями здесь так отлично не развлекались…

– Ну, положа руку на сердце, у нас тут и правда довольно страшное место, – ответил его двойник и улыбнулся так беззаботно, словно речь шла о легко поправимых пустяках, вроде истрепавшегося коврика у порога: да, действительно ужас, но ничего, дождемся утра, когда откроются магазины, и купим новый.

– Просто «страшное место» – это только небольшая часть правды, – добавил он. – А мы с приятелями – другая ее часть. И есть еще целая куча разнообразных частей этой правды; одних я знаю, о других только догадываюсь, а какие-то даже в качестве безумного гипотетического предположения в голову никогда не придут. Так что это, скорее, сложное место. Ну так и ваша Эта Сторона, готов спорить, тоже непростое. И все остальные реальности, о которых мне рассказывали очевидцы. Ничего простого и однозначного во Вселенной, наверное, вовсе нет.

– Тоже верно, – согласился Тони Куртейн и поежился на ледяном ветру, от которого не спасали ни слишком тонкая куртка, ни наброшенный сверху, как пончо, Тонин толстый клетчатый плед.

– Вот жалко, что настойку на июльском полуденном солнце мы с тобой в прошлый раз выдули, сейчас бы она пригодилась, – вздохнул его двойник, но тут же достал из кармана бутылку и торжествующе объявил: – Однако август у нас в этом году тоже был жаркий, а я не хлопал ушами. Так что живем.

Август, судя по всему, был натурально пеклом, по крайней мере, Тони Куртейн согрелся буквально со второго глотка. Сказал, возвращая бутылку:

– Спасибо. Теперь совсем охренительно. Для полного счастья не хватает только света нашего Маяка.

– А по-моему, всего хватает, – улыбнулся Тони. – Посмотри вон туда!

Тони Куртейн повернулся и открыл было рот, чтобы возразить: «Свет Маяка наяву всегда синий, во сне, будь он проклят, желтый, а это – черт знает что», – но сам уже понимал, что не о чем спорить. Маяк есть Маяк, какого бы цвета он ни был. Его ни с чем перепутать нельзя.

– Вот это номер, – наконец сказал он. – Глазам не могу поверить. Но сердцу верить приходится. И всем остальным потрохам.

– А я чего-то такого и ждал, – признался Тони. – С самого начала надеялся, что так и будет, когда мы с тобой наконец соберемся выпить по-человечески – не в каком-нибудь мистическом трансе, а просто за столом.

– Ты ждал чего-то такого?!

– Ну да. Практически был уверен.

– Но почему?

– Я же художник, сам знаешь. И до сих пор помню, с чего это для меня началось. Я был совсем маленьким, мама учила меня рисовать, вернее, просто сидела рядом, пока я раскрашивал картинки, точила сломанные карандаши и хвалила в нужных местах. Я по ошибке начал красить траву синим цветом и приготовился зареветь, поскольку в ту пору был яростным сторонником реализма; слава богу, это быстро прошло. В общем, я огорчился, а мама меня утешила: «Сейчас все исправим», – взяла желтый карандаш и начала заштриховывать синий. И трава у меня на глазах постепенно превратилась в зеленую. Мне это показалось настоящим чудом. По большому счету, я был прав: чудо и есть.

– Ты хочешь сказать?..

– Хочу, конечно, – улыбается Тони. – Только пока не знаю, что именно следует говорить сейчас, когда два наших света, гибельный и спасительный, наконец-то слились в один. Но совершенно уверен, на этот зеленый свет ты вернешься домой как миленький. Пошли, я тебя провожу.

Кажется я

Проснувшись, чувствую себя так, словно меня придавила бетонная стена. Натурально невозможно пошевелиться; впрочем, лежать неподвижно тоже достаточно тяжело. И дышать не то чтобы получается. То есть я не мучаюсь от удушья, но если этот вялотекущий убогий процесс и есть дыхание, значит, я – мох и лишайник. Или вообще корнеплод.

Так, стоп, – думаю я, – это я, что ли, умер? Нет, правда? Даже не смешно. Нет на это моего согласия. Мы только разыгрались. Не пойдет.

Открываю глаза, оглядываюсь. Ну, вроде лежу не в гробу и даже не в морге. Из полумрака, не то предрассветного, не то вечернего, не то просто следствия расстройства зрения, проступает какая-то странная комната, заставленная предметами непонятного пока назначения – моя? Не моя? Не знаю. Что вообще означает – «моя»? Построенная своими руками? Придуманная? Купленная? Полученная в наследство? Собственноручно заколдованная до полной неузнаваемости? Выделенная властями для моего заключения? Примерещившаяся в бреду? Как вообще присваиваются помещения? Или как помещения присваивают нас? Я сейчас не очень-то понимаю, как здесь все устроено. И где это собственно – «здесь»? И когда – «сейчас»?

Прямо у меня перед глазами, на стене, над дверью, куда сразу падает взгляд, если лежать на диване – погоди, это я, выходит, лежу на диване? Вот эта штука, значит, «диван»? – висит плакат. Ну то есть как – плакат, просто большой лист плотной бумаги, на котором что-то написано крупными зелеными буквами. И если напрячь внезапно ставшие близорукими глаза, можно разобрать: «Не бзди, это не навсегда». Не знаю, что именно «это», но заранее рад. Хорошая новость. А даже если не новость, а просто надпись без особого смысла, все равно добрый знак.

Рядом висит другой плакат, там буквы помельче, но я все равно читаю: «Ты сам этого хотел, не ной». Отличный совет, но я вроде не собирался. Даже толком пока не помню, что означает «ныть», и какое от этого можно получить удовольствие.

Третий плакат я вижу, повернув голову. Он висит над диваном и гласит: «Не забудь, что решил разбомбить Серый Ад». «Разбомбить ад» – ничего так звучит. То ли я – контуженный пилот тяжелого бомбардировщика, то ли невовремя падший ангел Армагеддона. Мне нравятся обе версии, даже не знаю, какую выбрать. Но боюсь, и «разбомбить», и «ад» – это все-таки просто метафоры. Или гиперболы. Или какие еще бывают выразительные средства? В общем, оно. Кто-то недавно при мне шутил – дескать, гуманитарное образование не пропьешь, но у меня, похоже, начало получаться. Вон даже не сразу вспомнил термин «троп».



Зато я постепенно начинаю понимать, что происходит. Это не бетонная стена меня придавила, а закон всемирного тяготения. Просто мое тело теперь весит, сколько ему положено. Не сто миллиардов центнеров, как можно подумать, а даже несколько меньше одного. И то, что мне с непривычки показалось почти полным отсутствием дыхания, на самом деле и есть оно. Хорошее, ровное дыхание, в пределах медицинской нормы, как обычно бывает у людей. Я успел отвыкнуть от такого режима существования, но на самом деле, ничего страшного. Просто очень уж резкий контраст между нынешним самочувствием и тем, как было в последнее время – да вот еще буквально вчера.

Ничего, – думаю я, – полежу и, наверное, снова привыкну. Плакаты пока почитаю, чтобы не очень скучать. Благо ими вся комната обклеена; выглядит так, словно я – впавший в маразм художник-концептуалист, сохранивший верность профессии. А может, так и есть? Да ну, вряд ли. Не тот у меня темперамент, чтобы буквы рисовать. Я все-таки живописец… по крайней мере, когда-то совершенно точно им был, – вспоминаю я и даже ощущаю что-то вроде воодушевления: нормальный же вариант! Художники бывшими не бывают. А если уж придется снова быть человеком, так лучше художником, чем кем-то еще. По крайней мере, наедине с собой не соскучишься, – думаю я и поднимаюсь, с трудом, опираясь на локти, от напряжения беспомощно дергая ногой, но, елки, лежать, как покойник я точно не нанимался. «Человек» не означает непременно «больной».

Сижу на диване, растираю виски тяжелыми как свинец, но уже вполне послушными пальцами, читаю плакаты, написанные зелеными, кривыми, словно бы похмельными буквами; чего я за всю жизнь так и не смог освоить, так это элементарных шрифтов. Счастье, что всегда умел договариваться и во время учебы легко находил желающих сделать чертежи вместо меня в обмен на что-нибудь этакое приятное… например, что я никого не укушу. А вот, кстати, и плакат соответствующий: «На людей на улице не бросайся, они не виноваты, что ты проснулся кем-то не тем». Дельный на самом деле совет – при условии, что я смогу выйти на эту самую улицу и на кого-нибудь там наброситься. Что, к сожалению, совершенно не факт.

Читаю дальше: «Прыгать с крыши пока не надо»; «Ты справишься, ты круче всех в мире»; «Море совершенно точно где-нибудь есть»; «Не бейся башкой об стены, нам не понравится делать ремонт»; «Отчаяние – лучшее топливо, главное – мимо бензобака его не лей»; «В крайнем случае, позвони Стефану, но лучше не надо, ты поспорил с ним на щелбан, что справишься» – а вот это своевременное предупреждение! – радуюсь я, вспоминая Стефана. – Он офигенный. Круто, что Стефан есть, и ему даже позвонить можно: «Але, полиция, меня тут демонического задора лишили, спасай!» – но по башке мне сейчас получать точно не надо. Куда еще добавлять.

На дверце кухонного шкафа, где раньше хранились припасы спиртного, тоже плакат: «Вот даже не вздумай! Бухать человеком – деньги на ветер». В моем случае, кстати, чистая правда, в человеческом состоянии я от пьянства стремительно порчусь. Но все равно смешно.

Поднимаю голову и вижу самый большой из плакатов, под потолком, огромными буквами: «Кот есть». Практически цитата из Маркеса, – вдруг осеняет меня. – Это же Нёхиси предложил написать; как собственно и «на людей не бросайся», и про бессмысленность человеческого пьянства, и «круче всех в мире», и про Стефана – да почти все. И вообще это была не моя, а его идея – развесить по всему дому плакаты с напоминаниями о настоящем положении дел, чтобы я не особо впадал в уныние, когда проснусь человеком. Несколько лет назад Нёхиси пристрастился к чтению, целую зиму напролет тайно пробирался в библиотеки и подолгу там спал среди книг, проходя таким образом ускоренный курс всемирной литературы. Мне всегда было страшно представить, какая адская литературная каша теперь творится у него в голове, но я, похоже, здорово недооценивал возможности всемогущего существа. По крайней мере, именно Нёхиси, а не я первым вспомнил, как герои романа «Сто лет одиночества», теряя память, писали сами себе записки-напоминания, как что называется и для чего используется. И универсальное: «Бог есть».

Вспомнив, как мы с Нёхиси ржали, сочиняя послания для будущего меня-человека и почти всерьез сражались за единственный в доме толстый зеленый маркер: «Дай я напишу!» – «Нет, сейчас моя очередь!» – я практически прихожу в себя, насколько это вообще возможно в сложившихся обстоятельствах. Я имею в виду, для существа неизъяснимой природы, внезапно превратившегося в человека, с утра не пившего кофе, я держусь вполне ничего.

Говорю вслух, специально для Нёхиси:

– Если вдруг ты где-нибудь тут, имей в виду, что я тебя сейчас не вижу, не слышу и даже ничего особенного не чувствую. Не серчай, я не нарочно. Сам не рад.

На самом-то деле мне сейчас скорее всего просто нечего чувствовать. Вряд ли Нёхиси рядом. Я же сам его попросил на какое-то время смотаться, заподозрив, что в его присутствии ни во что хотя бы отчасти похожее на человека еще долго не превращусь. А дело есть дело, особенно неприятное, лучше поскорей с ним покончить, чтобы не отравляло мою распрекрасную жизнь.

То есть это мне вчера казалось, что лучше; пока чувствуешь себя упоительно всемогущим, легко рассуждать. А сейчас я бы с удовольствием отложил это гадское дело, которое сам же себе и придумал, до весны, а то и на сотню лет; еще немного, и я малодушно спрошу: на кой хер вообще было это все затевать?! Ну вот, считай, уже и спросил. Теперь можно с чистой совестью заняться чем-нибудь менее интеллектуальным, чем мотивационный кризис. Например, сварить себе кофе. Кто, если не я.



Я все-таки здорово переоценил свои возможности. И зря. Куда мне сейчас побеждать Серый Ад? Со своим бы локальным справиться, когда ни прежней веселой силы, ни неизбежно сопутствующей ей ласковой ярости, ни даже обычной вздорной, легкомысленной храбрости у меня больше нет, – вот о чем я думаю, стоя у плиты.

На самом деле прекрасно понимаю, что ни фига не зря, помню все свои аргументы и даже по-прежнему теоретически с ними согласен. Но елки, когда внезапно просыпаешься человеком, еще и не такая херня лезет в голову. Хотя, справедливости ради, по сравнению с прошлыми человеческими пробуждениями, сегодня в мою голову поналезло не так уж много унылой херни. Даже удавиться не особенно хочется, приятная неожиданность, спасибо агитационным плакатам, мы с Нёхиси молодцы. А дальше, по идее, должно становиться только лучше: все-таки утро до первой чашки кофе – самое тяжелое время суток даже для тех, кто привык просыпаться людьми и не считает, что это само по себе такая уж катастрофа.

Кофе вот-вот уже будет готов, да такой, что чертям в аду станет тошно. То есть, если бы ад был, непременно стало бы: вымышленным чертям, как их описывают в страшилках для не особо продвинутой части населения, должно становиться тошно от человеческого совершенства. Но поскольку их нет, никому тошно не станет, только завидно – некоторым сияющим ангелам в недостижимых для меня вот прямо сейчас небесах.

Там, в сияющих небесах, все не могут понять, как у меня получается варить лучший в мире кофе – притом, что в целом к плите меня лучше даже близко не подпускать. Тоже мне великая тайна. Просто кофе – напиток про горечь. А я – человек про горечь, так уж мы с кофе удачно совпали. Было бы что понимать.

Но все-таки не только про горечь, – думаю я, сделав вожделенный первый глоток. – Мы оба – и кофе, и я – еще и про радость. Возможно, даже про счастье. Иногда мы с ним и есть – оно.



Допив кофе, я тщательно мою чашку, вытираю ее полотенцем и ставлю на полку вместо того, чтобы бросить как есть; чего-чего, а подобных привычек за мной отродясь не водилось, какой-то не в меру хозяйственный из меня на этот раз получился человек. Гнать такого засранца из моего богемного дома поганой метлой, – весело думаю я и иду одеваться. Ну не голым же все-таки гнать.

Одеваюсь, внимательно разглядываю себя в зеркале, прикидывая: это вообще нормально – так выглядеть? Чего-то кажется не хватает, но чего именно?.. Ай нет, наоборот, все в порядке, это как раз очень удачно, что я – без крыльев, огненного меча, черной розы в петлице и шляпы с пером.

В который раз перечитываю прикрепленную к зеркалу ехидную записку, которую явно сам же и написал, Нёхиси не настолько зануда: «Не выходи из дома в пижаме». Вот интересно, а если все-таки выйду, что будет? Спорим, ничего особо ужасного, разве только какие-нибудь юные хипстеры, не разобравшись, эту моду подхватят и будут потом до весны щеголять в разноцветных коротких штанах с утятами и поросятами; лично я только за.

Но ладно, пижама – как-нибудь в следующий раз. Чего мне сейчас действительно хочется, так это не привлекать к себе вообще никакого внимания. Шансы, прямо скажем, невелики, не с моим счастьем, на меня всю жизнь на улице оборачивались, не знаю уж, почему. Но я делаю что могу, в смысле выхожу без пижамы и даже без шляпы, в теплой куртке, какие носит полгорода и обычной вязаной шапке, которую можно надвинуть пониже и закрыть почти пол-лица.

Впрочем, важно на самом деле не это, а то, что я наконец выхожу из дома и стремительной легкой походкой, несмотря на свинцовую тяжесть в теле, иду по самому важному в мире делу – не куда-то конкретно, а просто в город, но с четко поставленной целью: вернуть себе настоящего себя. Потому что пока я пил кофе, вспомнил одну важную штуку, которую мы с Нёхиси ни на одном из плакатов не написали, и совершенно зря: моя веселая храбрость, на которой все остальное «я» держится – не постоянная, а переменная величина. То появляется, то исчезает, и это нормально – собственно так было всегда.

До возвращения храбрости просто надо как-то дожить; это возможно, мой опыт тому свидетель. Но лучше не ждать ее, сидя на месте. Храбрость можно и нагулять. Это у меня всегда получалось как бы само собой – просто ходишь по городу, зябнешь на стылом ветру, вдыхаешь запах печного дыма, смотришь по сторонам, любишь жизнь до безмолвного крика, ненавидишь свою человеческую беспомощность, которая не дает играть на равных с огромным непостижимым Всем Сразу, ничего не можешь с этим поделать, но почему-то не умираешь от горя, остаешься в живых, прибавляешь шагу, словно вот-вот, и от себя наконец-то сбежишь, и вдруг понимаешь одновременно, с невыносимой, обжигающей ясностью две, казалось бы, несовместимые вещи: весь мир принадлежит мне, и – мне нечего терять.

Эдо

Сначала сказал вслух: «Какое счастье!» – и только потом проснулся, не понимая, для кого и зачем говорил. Как-то само вырвалось, от избытка. Чтобы от этого счастья, больше похожего на бушующий в теле солнечный ветер, не разнесло на куски. Удивленно подумал: это что же такое прекрасное мне приснилось?

Но сон, конечно, забыл.

Зато вспомнил все остальное: работать сегодня не надо, и вообще никаких дел, я не дома, я в отпуске, в Вильнюсе, на съемной квартире, а вчера ночью было… ой, блин. Вечеринка имени Германа Гессе, в смысле типичное «только для сумасшедших» – с полуночным кофе, зомби-коктейлем, сахаром для настоящих героев, падением с вершины холма, рекой до неба, обжигающей выпивкой, оставляющей на губах вкус морской соли, внезапным пробуждением на мосту, добрым полицейским такси, пирогом, внезапно возникшим в кармане и феерическим человеком-ледоколом, ходячим трындецом в пижамных штанах. Часть той силы, что хочет блага, но всякий раз устраивает «цыганочку с выходом», как он сам говорил. Это теперь и есть моя жизнь, господи? Какой ужас. Спасибо тебе до неба. Хочу еще.

Взял телефон, посмотрел на часы, удивился тому, как мало проспал: лег под утро, а сейчас всего начало девятого. И при этом ощущение, что не просто выспался, а за всю предыдущую жизнь и авансом за ее интересное продолжение отдохнул.

Но буквально секунду спустя обычное «удивился» превратилось в настоящий шок. На экране было написано: «Пятница, 30 ноября». Хотя прилетел в среду, двадцать восьмого. И это было вчера.

Сказал себе: да ладно, просто какой-то глюк в телефоне. Сейчас проверим. Вошел в интернет, открыл новостной сайт, другой, третий. Вдумчиво прочитал даты, вернее, одну и ту же дату: тридцатое ноября. Кончил тем, что позорно спросил у Гугла: «Какое сегодня число?» – и получил ответ: «Пятница, 30 ноября 2018 г.». Ладно, по крайней мере, не девятнадцатого, а то даже страшно представить, сколько бы набежало за посуточную аренду квартиры, – язвительно подумал он. И полез проверять билеты: неужели перепутал дату вылета? То есть в аэропорт явился, когда положено, но в голове при этом крутилось другое число? Однако на билете черным по белому было написано: «2018–11–28». Ну опаньки. Что тут скажешь, приехали. Трындец.

Пока грел воду для кофе, листал блокнот с рабочим расписанием, который всегда брал с собой, куда бы ни ехал – никогда не знаешь, где тебя настигнет соблазнительное предложение вписаться в какой-нибудь новый жирный проект. Один из лучших заказов в своей жизни получил, сидя на дереве. А другой – прямо в море, в рыбацкой моторной лодке, подвозившей его от одной итальянской деревни к другой. Великое дело – мобильная связь.

Долго разглядывал свои каракули; с таким почерком никакого шифра не надо, ни один криптограф ни черта не разберет. Окончательно убедился, что все помнил правильно: двадцать седьмого закончил экспозицию у Питера. И совершенно точно на следующий день улетел. Ладно, значит, и правда, проспал больше суток. Удивительно, но ничего невозможного в этом нет. В юности иногда случалось проспать часов восемнадцать кряду – после особо тяжелой недели, проведенной почти без сна. А на этот раз у меня была не неделя, а целая тяжелая осень, – подумал Эдо. – Очень много работы и гадские жуткие сны по ночам, совсем недавно начало отпускать, но работы при этом только прибавилось. В общем, организм можно понять, он в своем праве. Обидно, конечно, отпуск и так короткий, а я целые сутки продолбал. С другой стороны, оно того стоило. Когда я в последний раз просыпался от слишком острого счастья? Пожалуй, что вообще никогда.



Счастье, кстати, никуда не делось – это он окончательно понял после того, как вышел на улицу. Вроде серый, смурной, холодный ноябрьский день в обычном восточноевропейском городе, неухоженном, не особо приветливом и, прямо скажем, не поражающем сердце архитектурной красотой, но господи, как же тут хорошо. Спроси его сейчас кто-нибудь, что именно хорошо, растерялся бы. Не нашел бы ни единого внятного аргумента. И при этом испытывал к незнакомому городу чувство, больше всего похожее на любовь, какой она бывает только в самом начале романа, счастливую очарованность не столько объектом страсти, сколько влюбленным собой – хоть целуйся с его троллейбусами и замерзшими лужами. Но пока как-то держал себя в руках.

Позавтракал дважды, в разных местах, за вчера и за сегодня. Чувствовал в себе готовность умять еще пару-тройку завтраков, а потом приступить к череде обедов, но взял себя в руки. Человек рожден не для того, чтобы жрать, а для перерывов на кофе. Надо быть достойным своей высокой судьбы! – смеялся над собой Эдо, сворачивая к кофейне. Вроде той самой, где среди ночи кофе покупал. По крайней мере, у входа тоже стояли уличные столы, и тоже две штуки. Правда, без фонаря.



Конечно вышел на улицу: кофе и сигареты, как у Джармуша[31], только без Джармуша. И зря. В смысле жалко, что тому в голову не пришло снимать в таких декорациях, отлично бы вышло: узкая улица, замерзшие лужи, дешевые пластиковые стулья, круглый железный стол, одинокий человек с красным от холода носом и картонным стаканом, глаза горят потусторонним огнем – просто чтобы согреться. И абсурдный внутренний монолог за неимением собеседника, потому что где же ты найдешь второго такого же идиота… извините, ошибся. Вот и он.

Второй идиот, оборудованный примерно такой же как у Эдо непробиваемой теплой курткой и серой вязаной шапкой, натянутой ниже бровей, вышел из кофейни с картонным стаканом и сел за соседний стол.

Эдо сперва косился на него – ну просто с естественной симпатией. Всегда приятно убедиться, что не один ты в мире такой псих. Но когда незнакомец развалился на неудобном стуле, как курортник в шезлонге, еще и ноги на соседний умостил, Эдо присмотрелся к нему повнимательней. Где-то я такое неуместное пляжное барство уже видел, совсем недавно… да, собственно, здесь же и видел. Это же человек-ледокол!

Не ради себя, ради Джармуша, чье незримое присутствие уже почти явственно ощущал, спросил незнакомца:

– Неужели не узнаете? Я – ваш позавчерашний сон.

Тот никак не выразил удивления, даже повернулся к Эдо не сразу, как будто прикидывал, стоит ли повод такого труда. А когда все-таки повернулся, Эдо пожалел, что связался, уж больно тяжелый у него оказался взгляд. Как у всадника Апокалипсиса, только что похоронившего всех трех товарищей и до кучи любимого коня – при том, что мероприятие отменять уже поздно, так что придется справляться своими силами. И пешком.

Шутки шутками, но под тяжестью этого взгляда сердце с нехарактерным для него прежде тоскливым отчаянием бухнулось в ребра и замерло. Но миг спустя незнакомец в шапке моргнул и как-то совершенно по-детски сказал: «Ой!» А потом обезоруживающе улыбнулся и добавил:

– Ну вы даете вообще.

– Я бы не стал к вам цепляться, но вы сами говорили, что обязательно надо будет познакомиться наяву, – объяснил Эдо. И подняв стакан с кофе, как бокал с шампанским, подмигнул незнакомцу: – Ваше здоровье. Спасибо. Крутой был у вас сон.

Тот кивнул:

– Да, что-что, а видеть крутые сны я умею, это факт. Вам на самом деле тоже спасибо, отлично мне снились. Мало у кого получается так. Но еще круче, что вы сейчас меня узнали. И что не постеснялись заговорить. Люди обычно так не поступают, это просто не принято. Никому не хочется выглядеть идиотом. Ну и жутковато все это, чего уж. Проще сказать себе: «Глупости», – отвернуться, уйти поскорее и постараться забыть. Знаете, сколько раз от меня так шарахались? У-у-у, и не сосчитать! И вдруг вы такой: «Неужели не узнаете?» – как будто это самое обычное дело – наяву с персонажами снов встречаться. Здорово получилось. Добрый знак.

Эдо чуть не признался: «Это я только ради Джармуша», – но не стал. Такие внутренние шутки трудно, да и ни к чему объяснять посторонним. Поэтому сказал – тоже, собственно, ради Джармуша, большого любителя абсурдных диалогов:

– Я не мог профукать уникальный шанс узнать, откуда взялся пирог. Все понимаю – то есть ни хрена не понимаю конечно, но могу объяснить условно приемлемым образом: переутомился, бредил, спал на ходу – со мной и правда иногда подобные штуки случаются, я уже давно смирился с этой своей особенностью. Утешился тем, что таким образом здорово экономлю на психоделиках, и закрыл вопрос.

– Насчет экономии в точку, – улыбнулся его собеседник. – Сам когда-то так про себя, слово в слово, шутил.

– Но пирог в кармане в это условно приемлемое объяснение никаким боком не вписывается, – завершил Эдо. – Отличный, кстати, был пирог. И настолько не сон и не бред, что у меня одежда и одеяло с утра были в крошках. Я даже банковский счет проверил. С момента приезда никаких расходов, кроме тех, о которых я помню: одежда, пицца и кофе, это все.

– Просто меня замучила совесть, – объяснил незнакомец. – Вы сразу сказали, что только приехали в город, и в доме шаром покати. А я потащил вас гулять, не позаботившись пройти мимо какого-нибудь супермаркета, чтобы купить вам припасов. Очень негостеприимно с моей стороны! Правда, супермаркеты мне обычно не снятся, но нет ничего невозможного, воля творит чудеса… В общем, что касается пирога, будьте спокойны: он настоящий. И вполне объяснимый – ну, насколько в этом деле хоть что-нибудь можно объяснить. Я вам его незаметно подсунул, пока вы в растерянности топтались на мосту. Я ловкий; то есть мне часто снится, как будто я ловкий. А так-то руки вполне из задницы, как у всех нормальных людей.

И рассмеялся так заразительно, что Эдо тоже невольно улыбнулся. И сказал:

– Все-таки познакомиться наяву – это была отличная идея. Наяву с вами тоже чокнуться можно, но при этом больше не хочется дать в глаз.

– Это как раз плохо, – вздохнул тот. – Должно хотеться! Нормальная реакция здорового организма на меня. Но я сам виноват: проснулся человеком. И поперся в таком виде гулять.

– Зато не в пижаме, – заметил Эдо.

– Далась вам эта пижама! Вот интересно, почему она так волнует умы? Всех, не только вас.

– Ну так семиотика моды же! Я имею в виду, что одежда, в первую очередь, знаковая система, которая передает окружающим информацию о своем владельце. И в момент появления пижамных штанов с медвежатами наступает коммуникационный сбой, невыносимый для разума. Кратко выражаемый формулой: «Это что за хрень?!»

– Принято, – кивнул незнакомец. – Спасибо за объяснение. Всегда чувствовал, что штаны это важно, точно знал, что все правильно делаю, но внятно объяснить, на кой мне это понадобилось, даже себе почему-то не мог. А теперь могу: ради коммуникационного сбоя. Очень люблю, когда окружающий меня собеседник зависает и тихонько гудит. Но не потому что я шут гороховый – хотя и поэтому тоже! Просто людям очень полезно, когда с ними происходит что-то не особенно страшное, но при этом совершенно необъяснимое. И непонятно даже, в какую часть головы эту, как вы говорите, хрень уложить.

– Я, кстати, пожалуй, тоже люблю коммуникационные сбои, – признался Эдо. – Но при условии, что завис не я сам, а кто-то другой, по моей милости… То есть погодите, получается, мне хочется самому ходить в ужасных пижамных штанах? И обидно, что вы успели первым?

– Инсайт как он есть, – ухмыльнулся тот.

Поднялся, выкинул в урну пустой картонный стакан, подошел, наклонился, сказал негромко, почти прошептал:

– В сказке о вас я – типичный волшебный помощник. Встретите меня в третий раз, не пожалеете. Точно вам говорю.

Эдо собирался сказать, что коммуникационные сбои дело хорошее, но надо знать меру, однако не успел: незнакомец развернулся и пошел прочь, да так стремительно, словно за ним гнались все демоны ада с целью отобрать кубок чемпиона по спортивной ходьбе.

Луч цвета лютика /#fbe337/

Совершенно точно я

Я иду слишком медленно; то есть гораздо медленней, чем привык, но ничего не попишешь, возможности человеческого тела самым невыгодным образом отличаются от обычных моих. И тут надо не сожалеть об утраченных – временно, блин, не рычи! – возможностях, а радоваться, что они у меня вообще хоть когда-нибудь были. И однажды вернутся. Очень скоро вернутся, до сих пор всегда возвращались, не бзди, – говорю я себе со всей возможной суровостью.

Суровости, впрочем, во мне сейчас маловато. В последнее время – собственно, с лета, когда сжег все свои имена и не в меру расслабился от приятной размеренной нечеловеческой жизни и избытка неуязвимости – я стал гораздо добрее к себе, а это никуда не годится. Доброту, – строго думаю я, – побереги для девчонок, чудовищ и ангелов, а с собой суровость не повредит, – и смеюсь, потому что все-таки круто звучит: «Для девчонок, чудовищ и ангелов». Особенно, если помнить, что это не художественный образ, а просто житейская правда. Отличная у меня все-таки получилась жизнь.



Я иду слишком медленно; то есть гораздо медленней, чем хотелось бы, поэтому то и дело опережаю себя. Сознание, привыкшее к совсем другим скоростям, убегает вперед, нетерпеливо подпрыгивает, оглядываясь: ну где же там мое все остальное? Как еще за углом?! И, вздохнув, возвращается: не следует бросать остальное себя без присмотра. Но минуту спустя, заскучав, снова забегает вперед. Так и прыгаю всю дорогу туда-сюда, как мячик йо-йо на резинке, умудрившись превратить в балаган даже традиционный конфликт духа и плоти; впрочем он и сам по себе, без моей дополнительной помощи – тот еще балаган.



Я иду слишком медленно; то есть гораздо медленней, чем нужно, чтобы получить настоящее удовольствие от прогулки, но, пожалуй, все-таки чересчур быстро для человека, который собирался спокойно обдумать на ходу разные непростые вопросы, – наконец понимаю я и замедляюсь так, что почти останавливаюсь. Можно сказать, стою посреди улицы со скоростью пять километров в час, глазею по сторонам, словно безмятежный турист и думаю: ну вот как это у нас получается? Вроде самый конец, последний день ноября, адово время года, когда даже в полдень не отступает тьма, под ногами хрустят замерзшие бурые листья, золото солнца превращается в сизый свинец вечных сумерек, а все равно офигеть же, какая вокруг красота. Все-таки город у нас – зашибись прекрасный. И всегда таким был.

В юности, – вдруг вспоминаю я, – чтобы не свихнуться от полного одиночества в окружении так называемых «близких», а на самом деле далеких, как галактика с романтичным названием «Зет-восемь-джиэнди-что-то там»[32], замечательных на свой лад, но явно созданных по какому-то другому образу и подобию; так вот, я в юности думал, что мы с городом очень похожи, хотя город, конечно, гораздо больше и круче любого отдельного человека, даже – здесь можно смеяться – меня. Но все равно мы похожи, как близнецы, одинаково смешливые и азартные, мрачные, жадные до впечатлений, большие любители игр по собственным, никому не известным правилам, поэтому город – единственный, кто меня понимает. И сколько стоит на земле, с самого первого дня хочет того же, чего и я – невозможного. То есть того, что вот прямо сейчас считается невозможным. А потом какого-нибудь нового невозможного – того, что покажется невозможным тогда. И еще, да побольше. Всегда еще невозможного и побольше. Всегда.

Правильно, собственно, я тогда думал. До такой степени правильно, что теперь уже и не знаю, где заканчивается город и начинаюсь я. Вот хотя бы поэтому… – говорю я себе и сам заранее содрогаюсь от предстоящей пафосной проповеди, внутренне зажимаю уши, прошу себя: хватит, заткнись, не надо, не хочу раньше времени сам себе надоесть. Я и так в курсе, я помню – не только слабым умишком, но всем своим существом, каждой клеточкой тела, каждой искрой сознания – помню, почему мне под хвост попала вожжа, с какой стати так люто приспичило, чтобы в этом городе не стало Серого Ада, мрачного свинства, низводящего все сущее до самой низшей октавы – даже в качестве исчезающе малой вероятности, даже умозрительной возможности его. Себя же спасаю. Все, что есть в этом городе, все, что когда-то здесь было, все, что будет, что только могло бы случиться, но не сбылось, происходит и со мной тоже. Может быть, даже в первую очередь – со мной. А есть вещи, которых со мной случиться не может ни при каких обстоятельствах. Вот просто не смеет так быть, и все.

Я стою в проходном дворе между улицей Доминикону и оградой Президентуры, где весной появляются первые в Старом Городе крокусы, а сейчас алеют последние виноградные листья, еще не унесенные осенними злыми ветрами, каким-то чудом удержавшиеся на спящей сухой лозе. Смотрю на листья и думаю – мне бы сейчас их упрямую силу вместо внезапно охватившей меня почти пугающей с непривычки человеческой слабости. Впрочем, последнее дело – сетовать на нее. Раньше я отлично умел превращать эту слабость в силу, значит смогу и сейчас. Все на свете можно превратить в силу – просто изъяв из состава страх. Вне зависимости от того, кем я проснулся, что о себе вспомнил, во что поверил, чего натворил или, наоборот, воздержался, бояться мне больше нечего – не потому, что действительно нечего, а потому что сам однажды решил, что больше ни хрена не боюсь.



Я стою в подворотне на улице Вильняус, где спрятался от очередного порыва ледяного ветра, настолько немилосердного, что пробирает до самых костей; я дискретно железный, то есть с техническими перерывами на полуобморок. И вот прямо сейчас у меня перерыв. Мысленно вешаю себе на грудь табличку: «Закрыто на минуту слабости», и ужасно жалею, что не с кем посмеяться над этой шуткой. От такой разновидности одиночества я совершенно отвык. А ведь большую часть моей жизни всегда так было – все мало-мальски стоящее разделить не с кем, потому что поди введи кого-то в свой непростой контекст. И ничего, как-то выжил. Ну, правда, изрядно свихнулся, но в таком замечательном направлении, что ради этого имело смысл потерпеть, – думаю я. И сразу же вспоминаю, что ни хрена я тогда не «терпел». Один во всем мире – ну и нормально, пошли все к черту, не путайтесь под ногами, у меня тут своя игра.

Отлично я тогда развлекался, чего уж, – весело думаю я. – Регулярно заставлял окружающий мир если не содрогнуться, то, как минимум, охренеть. Чего только стоит история с «черным ветром», когда подпоил приятеля, работавшего ночным диджеем на одной из радиостанций, отобрал у него микрофон и минут пять, пока тот не опомнился, вещал в прямом эфире всякую абсурдную хрень: «Поднимается Черный Ветер, просьба сохранять спокойствие, выворачиваясь наизнанку, службы инфернального контроля работают в обычном режиме, неизъяснимым сущностям приготовиться к плановой трансформации, полет нормальный, оставайтесь с нами до третьего петуха». Теперь уже и не вспомнить, что еще успел поведать изумленной аудитории, но в случайно придуманный Черный Ветер, выворачивающий все вокруг наизнанку, поверили не только некоторые впечатлительные радиослушатели, но и я сам. И потом много лет ждал, когда Черный Ветер придет по мою душу, чтобы вывернуть наизнанку – для начала ее, а после – весь остальной мир.

Ну что, можно сказать, дождался, – насмешливо думаю я, закрывая лицо от другого, не вымышленного Черного, а злого восточного ветра, прилетевшего к нам раньше срока, из грядущей долгой зимы. – Вот что надо о себе помнить в любом состоянии, в любых обстоятельствах: я – тот, кто хочет исключительно невозможного и всегда добивается своего.



Я стою посреди Кафедральной площади, в том ее месте, где среди одинаковых серых гранитных плиток лежит одна с разноцветными буквами «Stebuklas», «чудо»; вообще-то плитка – просто художественный проект[33], но работает, по моим наблюдениям, не хуже умелого колдовства. Люди часто встают на нее, загадывают желания, трижды оборачиваются вокруг своей оси, и желания сбываются, как миленькие. Не то чтобы вообще все подряд, но чуть ли не через одно. В условиях нашей реальности это очень крутой результат.

Мы с Нёхиси – натурально фанаты этого «чуда», нарадоваться на него не можем, смотрим, как на диковинный суккулент, самовольно выросший в огороде среди огурцов и капусты: ужасно приятно, когда в городе совершаются не только твои собственные чудеса. Но использовать плитку по назначению мы до сих пор не пытались: мы и сами справляемся, зачем ее затруднять.

Но вот прямо сейчас дополнительное чудо мне точно не помешает, – думаю я. Становлюсь на разноцветные буквы и кружусь – не три оборота, а триста или три тысячи, не знаю, почти сразу сбился со счета; в общем, кружусь, пока могу устоять на ногах, а потом долго-долго сижу на ледяном граните и смотрю, как весь остальной мир стремительно вертится вокруг меня.



Я сижу в кофейне – которой уже по счету? Не знаю; сосчитать кофейни, куда я обычно успеваю свернуть во время прогулки, ненамного проще, чем шаги или вдохи и выдохи, имя им – тьма. Захожу сюда не то чтобы ради кофе – я варю его лучше, чем любая машина. И уж точно не для того, чтобы убить время, времени как раз очень жалко, мне его мучительно не хватает – не только сейчас, всегда. Просто я очень люблю городские кофейни и людей, которые там сидят. Для меня это выглядит так, словно человек пришел в гости – не к другому человеку, а к городу, и они наконец-то остались наедине. Взяли по чашке кофе, устроились за столом или на подоконнике, сидят, смотрят друг на друга, болтают о пустяках, обмениваются новостями, открывают секреты, признаются в любви, или дразнятся, или смеются, или умиротворенно молчат.

Я сижу в кофейне и даже не то чтобы размышляю, скорее просто убеждаю себя, что не о чем тут размышлять. Не думать надо, а делать. И уж точно не ждать, когда я буду готов: никогда не буду, это заранее ясно. Не планировать наугад – что тут, на хрен, спланируешь? Естественно, я понятия не имею, как уничтожить так называемый «серый ад», чем бы он ни был – откуда, интересно, мне это знать? В жизни ничем подобным не занимался. Ладно, все однажды случается в первый раз.



Я сижу в кофейне и рисую на черной салфетке найденным за подкладкой кармана огрызком белого карандаша. Ничего выдающегося, только прямые и волнистые линии, треугольники и круги. Будь я полководцем, чертил бы сейчас план предстоящей битвы, но я настолько не полководец, насколько это вообще возможно. Я – типичный писарь при штабе, пьяница и разгильдяй. Поэтому горемычной салфетке суждено быть вдохновенно исчерканной совершенно бессмысленными линиями; одна из них изгибается как летящий дракон, другая закручивается волной, а остальные пусть сами придумают, что они означают. В этом рисунке, как в жизни, – кем назовешься, тем тебе и быть.

Смешное правило; кто бы сказал, что оно рабочее, ни за что бы ему не поверил. Но на собственном опыте убедился, что именно так и есть: однажды назвался груздем, полез в сияющий кузов, и вот я здесь.

Прекращаю рисовать только потому, что место на салфетке закончилось, подписываю в самом низу, на краю: «Идти вперед туда, где не ждут; атаковать там, где не подготовились». Это не я придумал, а Сунь-цзы[34], которого, скорее всего, никогда не было. Что, впрочем, не помешало ему написать знаменитую книгу об искусстве войны, а мне, которого, скорее всего, тоже никогда не было, давным-давно в юности ее прочитать и запомнить единственную фразу, видимо специально для того, чтобы однажды записать ее в кафе на исчерканной каракулями салфетке – просто для красоты.

Хотя сам по себе совет «идти вперед туда, где не ждут» мне очень нравится. История всей моей жизни, как сейчас почти по любому поводу принято говорить.

* * *

Шел вперед, туда, где не ждали; в итоге предсказуемо пришел к реке. Не к большой Нерис, а к Вильняле, которая с виду мелкая, неширокая и на картах обозначена как приток, а на самом деле – старшая не только в городе, но и среди полутора десятков окрестных рек; лучше принять этот факт на веру и не пытаться понять, почему, в речной субординации черт ногу сломит, а я своими ногами пока дорожу.

Долго стоял на узком пешеходном мосту, смотрел на текущую воду. Давно не видел ее человеческими глазами, а тут такой случай, грех упускать. На самом деле невелика разница: просто когда смотришь человеческими глазами, надо дольше сосредотачиваться, останавливать мысли, терпеливо ждать, пока наконец увидишь, как река течет во все стороны сразу, а потом – не то что поймешь, а всем телом почувствуешь, как течешь вместе с ней.



Смотрел на реку, думал: извини, дорогая, что впутываю тебя в эту историю. Тебе не понравится, это заранее ясно. Такое никому не может понравиться. Но ты мне сейчас очень нужна. Чтобы была рядом и держала меня за руку – как мама дошкольника у зубного врача. Никого кроме тебя не могу попросить о таком одолжении: пусть и дальше думают, будто я великий герой. А тебе все равно, великий я герой, или мелкий, ты вообще о такой ерунде не заботишься, ты – река.

Думал: вот будет номер, если все закончится пшиком! Если заклинание не сработает оттого, что я сейчас – человек, я, наверное, разрыдаюсь, как все тот же дошкольник. Сперва от облегчения, а потом сразу, без перехода – от злости. И вот от злости я очень долго буду рыдать. На целое наводнение хватит. Ты как, дорогая, готова выйти из берегов и затопить все окрестности, отсюда и до Замкового холма? Нет, правда, будет обидно, если после всех этих шекспировских драм, которые я успел разыграть у себя в голове, Серый Ад мне просто-напросто не покажется. Ни сегодня, ни завтра, ни сто лет спустя. Эта дрянь не каждый день и не перед любым желающим появляется, а изредка, перед некоторыми, наугад. Единственный вариант – сделать заказ и ждать, когда принесут на блюдце. Если, конечно, вообще принесут.

Думал: елки, ну так надо взять и проверить. Прямо сейчас. Чего я тяну? Чего жду? Если помощи, то напрасно, сам же кричал во все горло, чтобы не лезли под руку, один разберусь. Если очередного приступа храбрости, то пока она только убывает, еще полчаса помедлю, и в погреб от самого себя прятаться побегу. А если свежих стратегических идей и остроумных альтернативных решений, то извини, даже не смешно.

Огляделся по сторонам – вроде бы, соблюдая разумную предосторожность, а на самом деле, в тайной надежде, что кто-нибудь помешает, отвлечет от задуманного, но вокруг не было ни души. И наконец произнес вслух, ощущая себя не столько благородным героем, сколько великовозрастным идиотом, заигравшимся в гения места:

– Я на своей земле, в своем праве. Пусть мне покажется Серый Ад.

И, не удержавшись, добавил по привычке всех вокруг задирать:

– Вот даже интересно, что это буду за я – в самой низшей октаве? Какая она у нас нынче – низшая октава меня?



А потом долго стоял на мосту, ждал неизвестно чего, как дурак, вцепившись в ржавые прутья, когда-то бывшие коваными перилами, смотрел вниз, на неглубокий заваленный хламом овраг, по дну которого, огибая мусорные кучи, медленно – даже не тек, а полз мелкий ручеек цвета дерьма.

Ничего так и не дождался. Наконец понял, что номер с заклинанием не прошел. Не заплакал от бессильного гнева только потому, что не вспомнил, как это делается, какие кнопки внутри себя надо нажимать.

* * *

Я стою на мосту и думаю: «Ну вот, ничего у меня не получилось». Вспомнить бы еще, что именно означает это конкретное «ничего». Но скорее всего, просто все сразу. Жизнь у меня не получилась – вся, целиком. Оказалась даже худшим дерьмом, чем здесь обычно по умолчанию всем выписывают. Ну зато хоть чем-то я отличился, поздравляю, сбылись мечты. Стал выдающимся мастером волшебного превращения в уникальное супердерьмо всего, к чему прикоснусь.

Впрочем, даже прикасаться не надо, достаточно посмотреть, – думаю я, с отвращением глядя на реку. – Это же под моим взглядом она так изменилась, я точно знаю. Вполне нормальная раньше была река. И мусор в нее вроде бы не кидали, по крайней мере, такие огромные кучи точно не скапливались. А я пришел, поглядел, и сразу сделалось так. Звучит, как бред сумасшедшего, сам понимаю. Но это легко проверить, – думаю я и внимательно смотрю на свои руки. Как и следовало ожидать, на коже появляются мелкие бледно-красные пятна, постепенно темнеют, воспаляются, трескаются, превращаются в гнойные язвы – все, хватит с меня!

Лучше бы я и правда просто сошел с ума. Меня не особенно жалко, сколько мне там осталось, люди недолго живут. А у психов, говорят, бывают отличные глюки, хоть развлекся бы напоследок. Но вместо того, чтобы стать безобидным городским сумасшедшим с интересными галлюцинациями, я отрастил себе ядовитый тяжелый взгляд, под которым все портится. Жаль, слишком поздно я понял, что происходит, выколол бы себе глаза, а если бы пороху не хватило, просто сидел бы дома, зажмурившись, пока не издохну, по крайней мере, город бы от себя спас. Хороший был у нас город, жалко его ужасно. Гораздо жальче, чем меня.

Я стою на мосту, крепко держусь за ржавые прутья, в которые под моим взглядом превратились перила, смотрю на берег, застроенный многоэтажными панельными бараками, и на другой, пустынный, загроможденный хламом и заросший мертвой мерзлой сорной травой, думаю в отчаянии: так нельзя! Это просто нечестно. Нельзя человеку, даже совсем пропащему, вроде меня, становиться чудовищем, которое портит мир своим отравленным взглядом. Уж лучше бы в камень людей превращал, как горгона, или убивал, как василиск. Тоже ничего хорошего, но все-таки не настолько погано. По крайней мере, мог бы всем сердцем себя ненавидеть, а сейчас – ну, просто тошнит.

Так нечестно, – думаю я. – Так нельзя, это не могло со мной случиться. Только не со мной! Я же был таким хорошим мальчишкой. Ладно, допустим, заносчивым романтическим дураком с кучей завиральных идей, но уж точно не злым и не подлым. И когда мечтал хоть о чем-нибудь невозможном, просил у всех подряд – судьбы, вселенной, неизвестных богов – все равно каких, лишь бы чудес, мне в голову не приходило, даже в самом страшном кошмаре не снилось, что чудеса бывают и такие тоже. Что чудом может считаться вот такое дерьмо. Но оно и не может! Я точно знаю, не может. Так быть не должно.

– Нет уж, – говорю я вслух, – так мы не договаривались. Это никакое, на хрен, не чудо. Чудо – это не так. Чудо – это что-нибудь невозможное. А в том, чтобы все окончательно испортилось, ничего невозможного нет. Портиться мы, люди, и сами умеем, без посторонней помощи. Мы – несчастные идиоты, нелепые двуногие звери, жалкие смертники, слабые органические существа. Так вот, чудо – это когда мы перестаем быть такими. Когда делаем шаг за пределы своей врожденной способности портиться и поганить все вокруг. Хотя бы один шаг.

– Настоящее чудо, – говорю я внезапно окрепшим голосом, – это когда под взглядом никчемного человека, вроде меня, поганые бараки превращаются в нормальные человеческие дома, кучи мусора – в доцветающие сады, а говенный ручей становится полноводной рекой, сметает на хрен все эти кучи дерьма, которыми его завалили, и несется весело и свободно, как положено настоящей реке. Чудо – это когда слабый человек, который поневоле трясется над своей жалкой шкуркой, потому что не понаслышке знает, какую она способна испытывать боль, и может, хоть и до усрачки боится, представить, сколько боли успеет ощутить, умирая, все равно готов немедленно, не откладывая, сдохнуть на месте, лишь бы исправить то, что еще можно исправить. И что нельзя, тоже исправить. В первую очередь – то, что нельзя!

– Слышите? – говорю я. – Эй вы там, боги, черти, непознаваемые сущности, совокупность случайных флуктуаций, именуемая «судьбой»! Ни хрена вы в чудесах не шарите, это я про вас уже понял. Но я, по-моему, внятно объяснил, в чем заключается разница. А теперь предлагаю практическое занятие: давайте исправим все, что я по вашей милости испоганил. Одна никчемная жизнь за такую работу – мало, это я и сам понимаю. Но честное слово, не пожалеете. Я буду очень прикольно умирать. И если можно, пожалуйста, сделайте одолжение, начните с реки, – говорю и успеваю увидеть, как заваленный мусором мелкий грязный ручей прибывает, течет все быстрее, становится полноводной рекой – моя взяла!

Я, кажется, плачу – то ли от счастья, то ли от боли, пронзившей все тело раскаленной иглой – честно выполняю свое обещание; зареветь напоследок, и правда, очень смешно, – думаю я, погружаясь во тьму, где нет ничего, кроме звенящей огненной боли и последних остатков меня, орущих: «Поднимается Черный Ветер! Поднимается Черный Ветер!» – не потому, что он действительно поднимается, никакого «черного ветра» в природе нет, и никогда не было, просто с воплями про мой придуманный Черный Ветер так легко умирать, что начинает казаться, я уже не очень-то умираю, а если и умираю, то как-то правильно, хорошо это делаю. Тьма постепенно рассеивается, в ней все меньше становится боли, и все больше – меня.



Я и правда не умираю, а стою на мосту над темной быстрой рекой, крепко держусь за кованые перила и смотрю, как из синих сумерек, то ли из немыслимого далека, то ли просто с соседнего берега, ко мне приближается туманное существо, такое огромное, что не может целиком уместиться в сознании, да и во всем нашем маленьком человеческом мире оно тоже вряд ли поместится. Но существо все равно уже здесь, ослепительное, как гибель самой последней звезды, многоглавое, острое, как заточенный меч, вечно голодное хищным веселым голодом, исполненное ликования, бьющего через край, и я понимаю: шутки кончены, вот теперь мне точно кранты, такое проглотит и не заметит, просто потому, что на дороге стою. Но все равно, какое же счастье, что я его сейчас вижу. Что оно вообще есть.

* * *

– Ну ты красавец, – укоризненно говорит Нёхиси. – Вообще ни на шаг нельзя отпускать. Устроить из проходной рабочей ситуации такую шикарную драму – это конечно уникальный талант.

Смысл его слов доходит до меня так медленно, что где-нибудь к Рождеству я как раз задним числом разберусь, в каком месте надо было смеяться. Но от самого звука его голоса я более-менее прихожу в себя – настолько, что даже успеваю подумать: «Надо же, совершенно нормально чувак оделся, не шуба с шортами, не передник на голое тело, даже не самурайский костюм. И рук у него сейчас сколько надо, и всего одна голова. Все-таки он умеет выглядеть по-человечески, если захочет. Еще и получше, чем я».

Наконец отвечаю:

– Представляешь, я тебя не узнал. Думал, это чудище меня сейчас проглотит и пойдет себе дальше. Но все равно очень тебе обрадовался. Типа если в мире бывает такое, то мир – о-го-го. Не обидно в таком месте ни родиться, ни умереть. Вообще ни хрена не обидно при условии, что ты есть.

– Ты и в самый первый раз так подумал, – напоминает Нёхиси. – И тоже почему-то обрадовался, да так сильно, что сбил меня с толку. Я тогда всерьез огорчился, что не ем людей, поэтому не смогу сделать тебя счастливым. Но потом выяснилось, что есть и другие способы тебя порадовать. Прямо камень с души упал!

– А ты как здесь вообще оказался? – спрашиваю я. – Для тебя же нет Серого Ада. Вы с ним просто не можете в одной точке совпасть.

Нёхиси совершенно по-человечески пожимает плечами:

– Но ты-то для меня есть. И уж тебя я всегда отыщу, куда бы ты ни забрался. В этом, собственно, и заключалась идея; между прочим, не чья-нибудь, а твоя: если я найду тебя в нужный момент, Серый Ад сам исчезнет, не выдержав моего присутствия. Ну, строго говоря, не сам, а Вселенная его сразу отменит, чтобы избежать опасного парадокса. В этом смысле на Вселенную можно положиться; все бы так строго соблюдали собственные законы, как она… Погоди, а ты что, вообще ни хрена не помнишь? Даже в общих чертах? Ну и дела.

Я отрицательно мотаю головой, одновременно пытаясь справиться с обступающей меня бездной: оказывается, у меня был гениальный план, о котором я почему-то забыл. И, наверное, все испортил. Надо было не побеждать Серый Ад своими скромными силами, а сдержанно в нем страдать, ожидая подмоги. А так наверное Нёхиси уже нечего было отменять? И если мои усилия уничтожили не все целиком, а только отдельный фрагмент, придется начинать все сначала?.. Вот счастье-то. Пристрелите меня.

– Да не парься ты, – ухмыляется Нёхиси. – Нормально мы все провернули. В смысле я успел вовремя. А как ты думаешь, почему река снова стала такой, как есть?

– Потому, что я ее выторговал. Нет?

– Твоя торговля – это было зашибись как круто, – серьезно говорит Нёхиси. – Где угодно, включая Лютую Пропасть Шаи и Последнюю Ложную Тропу Йезна, она бы сработала, как магия высшего уровня, но только не в этом дурацком Сером Аду. По логике Серого Ада, ты перед смертью обязательно должен был убедиться, что все сделал напрасно, твоя жертва только ухудшила ситуацию, а изменить уже ничего нельзя.

– Хренассе, – выдыхаю, невольно содрогнувшись от ужаса. – Думал, что так уже влип – хуже вообще не бывает. А получается, самого страшного все-таки избежал.

– Ну а чего ты хотел? Низшая октава всякого действия – тщетность, а в Сером Аду все приходит к своей низшей октаве. В этом, собственно, и заключается его смысл.

– То есть ни хрена я его не победил? – мрачно спрашиваю я.

Сам понимаю, что важно сейчас не это, главное – Нёхиси успел вовремя, и Серого Ада для нас больше нет. Но все равно ужасно обидно внезапно выяснить, что в ходе победоносной в целом войны продул важнейшее из сражений. То, на которое все поставил. А что дело потом закончилось в твою пользу – ну, просто повезло.

– Да победил ты, – улыбается Нёхиси. – Причем заранее, в тот самый момент, когда уговорил меня влезть в это дело. Теперь я, кстати, тоже этому рад. Сам знаешь, я бережно отношусь к любым наваждениям, включая крайне неприятные с человеческой точки зрения. Примерно так же, как и к растениям: не делю их на «полезные» и «сорняки». И этот ваш Серый Ад отменять согласился только потому, что тебе так приспичило. Тот самый случай, когда проще сделать, чем в сотый раз объяснять, почему нет. Но досадовал на свою сговорчивость, пока своими глазами эту дрянь не увидел. И понял, что ты был совершенно прав. Все можно, все сущее допустимо, всему, что есть, следует продолжать быть, но такое мрачное свинство на нашей с тобой земле устраивать – совершенно точно нельзя!

Жанна

Ехала в такси из торгового центра – набрала столько кошачьей и человечьей еды, что своими ногами уже никак, а позвонить в такси проще, чем хлопотать с прокатной машиной; в общем, Жанна сидела рядом с пожилым усатым таксистом и как раз прикидывала, удобно ли будет попросить его выключить радио или хотя бы выбрать другую станцию, потому что многое может вытерпеть человек, но «может» не означает «обязан». В частности, адову попсу на понятном ему языке ни один живой человек совершенно точно терпеть не должен, – думала Жанна, досадуя на избыток неизвестно откуда взявшейся деликатности. Не решишься человека обидеть, будешь как дура до дома терпеть.

И тут радио заткнулось само, прямо посреди очередного монотонного припева: «Ты не такой, не такой», – захлебнулось, захрипело и замолчало, так что Жанна сперва решила, будто радио поломалось исключительно усилием ее воли, даже успела устыдиться: я-то что, через пару минут выйду, а мужику наверное грустно будет рулить в тишине. Но тут приемник строго сказал: «Поднимается черный ветер». И еще раз, погромче: «Поднимается черный ветер!» И повторил еще несколько раз, видимо для глуховатых, по крайней мере, под конец уже натурально орал.

Жанна, что называется, офонарела, иначе не скажешь. Сидела, открыв рот, ждала разъяснений – это что, какой-то флешмоб? Или реклама спектакля? Или, например, такая общегородская тревога? Настоящая или что-то вроде учений по гражданской обороне? И что в связи с этим теперь надо делать? Сумки-то можно домой занести? – но радиоприемник одумался и снова запел унылую дрянь. А таксист растерянно пробормотал:

– Ну надо же. Опять.

– Что – «опять»? – спросила Жанна, которая пока понимала только одно: что бы там ни случилось с радио, а отвезти покупки домой все-таки можно. И это счастье. Ура!

– Да было такое уже однажды, – объяснил таксист. – Лет десять, а то и больше назад. И не коротко, как сейчас, а целое длинное выступление. Правда, тогда это случилось ночью, не среди бела дня. Я как раз вез пассажира из аэропорта, радио что-то блямкало, мне все равно, что играет, лишь бы не полная тишина. И вдруг ни с того, ни с сего такой строгий дикторский голос серьезно, как про войну объявляет: «Поднимается черный ветер, всем приготовиться к трансформации, сохраняйте спокойствие, оставайтесь с нами до третьего петуха», – и еще какая-то заумь, всего уже и не вспомню. Хорошо, мы как раз на светофоре стояли, а то с перепугу мог бы врезаться в столб… Пассажир, по-моему, вообще ничего не понял – мало ли, что там рассказывают по радио на незнакомом языке. А я тогда, каюсь, первым делом почему-то подумал про инопланетян – что захватили радиостанцию и сейчас будут объявлять какой-нибудь ультиматум землянам. Хотя вроде никогда летающими тарелками особо не интересовался, по ним у нас жена крупный специалист, любит читать про всякое такое, – добавил он, снисходительно улыбнувшись. И заключил: – В общем, до сих пор неизвестно, что это тогда было, по городу потом всякие слухи ходили – и что секта какая-то пробралась на радио проповедовать, и что какой-то богатый бывший бандит так шалит, и что позвали в студию целителя, чтобы он население голосом лечил, вот у одного тесть после инсульта сразу оправился, у другого опухоль сама рассосалась – обычное дело, на то и слухи, чего только люди не сочиняют, чтобы стало интересней жить… А если по уму, скорее всего, хлопцы с радио выпили лишнего и давай развлекаться. Дело молодое, ночная смена, начальство дрыхнет, чего не пошутить. В общем, я давным-давно этот случай забыл, а сейчас сразу вспомнил. Вот не думал, что когда-нибудь снова по радио про «черный ветер» услышу! Ну и дела.



Ну и дела, – весело думала Жанна, пока разбирала покупки. Смеясь, говорила внимательно наблюдающей за волнующим процессом кошке:

– Ну и дела у этих глупых людей, дорогая! Ну у нас и дела!

Сама толком не понимала, чему так обрадовалась. Подумаешь, великое событие – какие-то хулиганы пробрались на радио. Или даже не хулиганы, а случайный технический сбой. Но настроение было такое прекрасное, словно во всем мире внезапно начался какой-то праздник, неизвестно чей день рождения, и ее пригласили, сообщив по секрету, что обязательно будет торт.

Честно попыталась поработать, но быстро сдалась. Завтра все сделаю, – пообещала себе Жанна, с облегчением выключила компьютер, оделась и пошла – туда, не знаю куда. Без плана, без заранее придуманного маршрута, даже без очередной партии яблок с кукольными глазами и светящихся наклеек в карманах. Иногда нужно гулять просто так.



На самом деле, конечно, часа полтора кружила акулой вокруг проходного двора на Бокшто. То проходила мимо, якобы по дороге в кофейню, хотя на самом деле это «по дороге» – тот еще крюк; то смотрела на него снизу, с автомобильной стоянки, радовалась, что фонарь еще светит – не так ярко, как в первый вечер, но пока вполне ничего. Сама смеялась над своей нерешительностью, но вошла во двор только с шестой попытки. Ну и было бы чего опасаться – двор как двор, безлюдный, заставленный автомобилями, почти темный, только светятся несколько окон на втором этаже одного из домов, и бодро сияет ее голубой фонарь на заколоченной двери невидимого кафе. По-хозяйски подумала: надо не забыть поменять ему батарейки; завтра, пожалуй, еще рановато, вернусь через пару-тройку дней.

Положила на одну из ступенек специально прихваченную из дома тряпичную сумку, в прошлый раз холодно было сидеть. Достала из кармана сигареты; в этом, можно сказать, и заключалась цель ее прогулки по городу – покурить с невидимыми друзьями. И неважно, вымышленные они или нет. Мне больше нравится жить в мире, где они есть, – думала Жанна. – Значит, будем считать, что они есть. Все просто! Правильно выбранная парадигма – не та, которая больше похожа на правду, а та, с которой интересней жить.



– Ну уж сегодня голодной вы от меня не уйдете, – сказал низкий мужской голос. Почему-то откуда-то из-за спины.

Жанна даже не вздрогнула, как будто весь вечер ждала чего-то подобного. Впрочем, будем честны, не «как будто». Она же и правда ждала. Необъяснимое ощущение, что ее пригласили на праздник, непременно должно было закончиться обетованным тортом. Только так!

Она обернулась и увидела ангела в клетчатом пледе, ниспадавшем с его плеч, как положенный ангелам балахон. То есть того самого светловолосого великана, который с нею возился в тот вечер, когда пошла вслед за Люси и нечаянно угодила в рай.

Он подошел и сел рядом с Жанной на ледяную ступеньку. Сказал:

– Интересный эффект. Когда я стоял на пороге, вы меня в упор не видели и не слышали. А стоило зайти вам за спину, и сразу все получилось. Меня зовут Тони. А вы Жанна, я помню. Привет.

– Привет, – почти беззвучно ответила Жанна. И внезапно шмыгнула носом; вот уж не ожидала от себя! Поспешно объяснила: – Это от радости, что вы все-таки есть.

– Еще как есть! – подтвердил ангел по имени Тони. – Ревите на здоровье, мне даже приятно. Не каждый день девчонок до слез довожу. А когда надоест плакать, будем ставить научный эксперимент.

– Научный эксперимент? – растерянно переспросила Жанна.

– Ага. Я вас буду кормить; обычно это срабатывает. Я имею в виду, на каком-то этапе вы скорее всего увидите открытую дверь и моих друзей, страшно недовольных сквозняком и грозящих нам кулаками. Вернее, мне одному, сквозняк-то я им устроил, вы ни при чем.

С этими словами он протянул Жанне тарелку, на которой лежали два куска пирога. Объяснил:

– Этот пирог с грибами и курицей, второй – со сливами, имейте в виду, если любите оставлять сладкое на десерт. Суп, жалко, уже слопали подчистую, у меня сегодня нашествие саранчи. Зато есть глинтвейн. В такую холодрыгу – самое то.

Жестом фокусника достал откуда-то из-под пледа здоровенную дымящуюся кружку, посмотрел на Жанну, чьи руки уже были заняты тарелкой, пригорюнился:

– Все-таки зимний пикник в городском дворе – это слишком сложно технически. Никогда не знаешь, что куда ставить, и как потом брать. Ладно, давайте я буду вашим столом – в смысле держать тарелку. А вы разбирайтесь со всем остальным.



– Слушайте, почему это так вкусно? – почти укоризненно спросила Жанна, попробовав пирог. – Мало мне было вашего невозможного глинтвейна, так теперь еще и это надо как-то пережить!

– Вот вы умеете делать правильные комплименты повару, – одобрительно сказал Тони. – Всем пример.

– Нет, ну правда, ужас же! – с набитым ртом возмущалась Жанна. – Я в вас только-только начала верить, а теперь снова не получается. Не существует в реальности таких пирогов!

– Это факт, – подтвердил Тони. И, подумав, добавил: – Просто реальностей довольно много, все разные. В некоторых такие пироги есть.

– Рецепт дадите? – прямо спросила Жанна.

Он рассмеялся:

– Конечно, дам. Он у меня один на все блюда: берем какие-нибудь продукты и вдохновенно действуем наобум.

– Так и знала, что зажмете рецепт, – вздохнула Жанна. – Думала, вы добрый ангел. А вы – страшный кулинарный демон из ада, пришли на нашу грешную землю мучить невинных людей.

– Когда это одно другому мешало? – удивился Тони. – Кто сказал, будто надо выбирать что-то одно?.. Глинтвейн допили? Принести вам добавку?

Не дожидаясь ответа, взял ее кружку, вскочил так легко, словно вообще ничего не весил, и вошел в кафе. Жанна смотрела ему вслед, открыв рот. Вошел! В кафе! То есть дверь действительно нараспашку, и внутри горит свет. И белая табличка над входом – вот же она. Когда появилась? Неведомо. Теперь-то кажется, всегда тут была.

Тони вернулся буквально минуту спустя. Встал на пороге, приветливо улыбаясь. Спросил:

– Ну что, рискнете зайти? Здесь гораздо теплее. И вилки с ножами. И столы! Тарелку только захватите с собой.

Тоже мне великий риск, я же сама об этом мечтала, – подумала Жанна. Но когда оказалась на пороге кафе, поняла, почему он так сформулировал. Переступать порог оказалось неописуемо страшно – не столько уму, который помнил, что там было отлично, сколько телу, которое от ужаса стало тяжелым, неповоротливым и сопротивлялось, словно боролось за жизнь, как будто его не в кафе провести пытались, а окунуть в кипящий свинец. Но Жанна все равно вошла. А оказавшись наконец за порогом, внезапно испытала облегчение такой сокрушительной силы, что понятно теперь, откуда в прошлый раз взялась нелепая идея про рай, и почему так легко было в нее поверить.

– Заберите у меня тарелку, – сказала она Тони. – Мне в обморок срочно надо. А ваш пирог ни при каких обстоятельствах на пол ронять нельзя.

– Все-таки вы действительно умеете делать правильные комплименты повару! – восхитился Тони, забирая тарелку. – Если надо, падайте на здоровье. Я вас подхвачу.



Но на этот раз обошлось без обморока. Правда, у Жанны все-таки здорово кружилась голова, а тело попеременно становилось то невыносимо тяжелым, то наоборот, слишком легким, чтобы им управлять. Она особо и не пыталась – сидела в удобном глубоком кресле, во все глаза разглядывала незнакомцев и незнакомок, которые казались ей примерно такими же ангелами, как Тони, улыбалась, кивая в ответ на приветствия, слушала разговоры, маленькими осторожными глотками пила благоухающий горячий глинтвейн, и даже пыталась мысленно разобрать его на составные части, прикидывала: сладкий белый мускат, черный перец, чуть-чуть бадьяна, кажется, кислое яблоко – в общем, что-нибудь более-менее похожее я точно дома сделать смогу! То есть сознание оставалось достаточно ясным, чтобы попытаться стибрить секретный рецепт, и это была отличная новость. Ничего себе, как я быстро освоилась, – изумленно думала Жанна. – Вот это да!

Однако, еще не допив глинтвейн, поняла, что ее клонит в сон, примерно так же неумолимо, как в прошлый раз. Глаза закрываются как бы сами, и голоса: «Потом наверстаю», – «Осторожно, тут хвост», – «Такое раз в жизни бывает», – «Тебе что, лень лишний раз превращаться?» – «Сегодня сами лезьте на потолок», – «А давай из красного тоже сварим», – «Тебе помогать, или не мешать?» – понемногу сливаются в неразличимый гул.

Пока еще можно сопротивляться, но еще немного, и я усну, – поняла Жанна. – А потом – что? Опять проснусь дома и буду гадать, куда подевался вечер, неужели легла на диван в одежде и до полуночи проспала? И снова жалеть, что мои невидимки из невидимого кафе мне просто приснились? Это называется – «деньги на ветер». Ну уж нет.

Титаническим усилием воли, буквально за шиворот извлекла себя из самого удобного в мире кресла. Некоторое время стояла, обеими руками схватившись за его спинку, наконец решилась сделать шаг в сторону. Тони, хлопотавший за стойкой, заметил, что гостья куда-то засобиралась, адресовал ей вопросительный взгляд.

Жанна подошла к стойке, навалилась на нее всем телом, потому что пол под ногами натурально ходил ходуном, как на корабле в сильный шторм. Сказала Тони шепотом, стараясь не привлекать к себе внимания:

– У вас так здорово, что я бы вообще всю жизнь здесь сидела, зачем еще куда-то ходить. Но меня вырубает, как будто трое суток не спала. Боюсь, что выйдет, как в прошлый раз: усну тут, а проснусь уже дома. И снова буду гадать: сон, не сон? Если это единственный способ от вас уйти, тогда ничего не поделаешь. Но я подумала вдруг можно нормальным путем, через дверь? Чтобы запомнить, как шла обратно, и потом уже ни в чем не сомневаться, даже если в следующий раз снова заколоченную дверь поцелую. Так получится?

Тони кивнул:

– Конечно, получится. Это вы круты, вовремя сообразили. Хотя, по уму, сообразить должен был я… Вы еще минут десять на ногах продержитесь? У меня новая партия пирогов в духовке, выну и сразу вас провожу.

– Продержусь, – неуверенно ответила Жанна, чувствуя, как у нее снова сами собой закрываются глаза.

– Хрен вы продержитесь, – сочувственно сказал кто-то у нее за спиной. Жанна обернулась и сразу узнала разбойничью рожу того самого ниндзя, который до полусмерти напугал ее, появившись на подоконнике. Правда на этот раз он был без шапки в виде Тоторо. Но такого поди забудь.

– Когда засыпаешь на ходу, десять минут это гораздо больше, чем просто вечность, – сказал он Тони.

– Догадываюсь. Но эти пироги не вызывают у меня доверия. У них было трудное детство: сперва я убежал, толком не вымесив тесто, а потом еще Нёхиси залез хвостом в фарш. Черт знает, что эти травматики в мое отсутствие натворят.

– Нет уж, тогда оставайся. Я сам ее провожу.

– Даже не вздумай! – хором сказали Тони и еще несколько человек в разных концах зала.

Тот укоризненно покачал головой:

– Совсем чокнулись. Я ее просто провожу через двор на улицу и до угла. А вы что подумали?

Ответом ему была такая напряженная тишина, что с Жанны даже сон слетел с перепугу.

– Нашли пожирателя младенцев, – вздохнул ниндзя. – Репутация репутацией, но в таком состоянии я даже себя никуда толком не заведу.

– Ну разве что, – неуверенно согласился Тони. И добавил: – Не серчай. Ты – лучшее, что может случиться с человеком, просто иногда «лучшее» – это и есть трындец.

В этот момент откуда-то сверху – то ли с небес, то ли просто с буфета – на голову ниндзи даже не прыгнул, а натурально обрушился рыжий кот. Жанна, будучи опытной котовладелицей, невольно сжалась в комок, потому что примерно представляла себе ощущения. Но ниндзя есть ниндзя, даже не поморщился. А кот не умчался с места преступления, задрав хвост трубой, а, напротив, разлегся на плечах своей жертвы, свисая с них, как меховое манто.

– Спасибо, ты настоящий друг, – сказал ниндзя коту. И добавил, обращаясь ко всем остальным: – Видите, я под конвоем. Практически на поводке и в наморднике. Можно на улицу выпускать.

К удивлению Жанны, все возражавшие сразу расслабились и закивали: «Ну так можно, конечно», – «Ладно», – «Другое дело», – «Гексаграмма “еще не трындец”!»

– Пошли, – скомандовал ниндзя. И, не обнаружив на Жаннином лице признаков энтузиазма, ободряюще ей улыбнулся: – Не берите в голову. Они на самом деле не за вас боятся, а за меня. Но делают вид, будто я исчадие ада, чтобы мне было приятно. Это называется «психологическая поддержка», отличная вещь. По правде сказать, я сегодня настолько не в форме, что заходил сюда примерно как вы, с ритуалами и церемониями, Тони мне тоже за порог еду выносил. Чего только в жизни не случается! Но с этим котом мы точно не пропадем.

Взял Жанну под локоть и увлек ее к выходу так стремительно, что она толком не успела ни с кем попрощаться.



– Ну вот, все отлично, – говорил ниндзя, пока они шли через двор. – Обернитесь назад, видите приоткрытую дверь? И я ее вижу. Нас с вами можно поздравить: мы уже не настолько люди, чтобы пропускать стоящие вечеринки. Но при этом в достаточной степени люди, чтобы лопать там пироги без дополнительных превращений. Зря смеетесь, оборотням, к примеру, непросто приходится: недостаточно тщательно превратился, и вкус еды уже совершенно не тот, запах пряностей бесит, а от выпивки вообще дурно становится. А нас, людей, такой ерундой не проймешь… Вы, кстати, как, не передумали лепить ангелов? Не забудьте, на того, который с рогаткой, я заранее зуб точу! Если возникнут трудности с печкой, дайте знать, что-то придумаем, у меня в этом городе куча знакомых художников… правда, большинство из них примут меня за привидение, если без предупреждения появлюсь. Ладно, на худой конец, просто какой-нибудь шкаф заколдуем. Не то чтобы я действительно знал, как превращать шкафы в печи для обжига, зато я умею договариваться и убеждать. Любой шкаф, если не совсем дурак с превеликим удовольствием согласится повелевать огнем. У вас есть знакомый – в смысле ненужный шкаф?..

Тараторил, не давай Жанне опомниться, и правильно делал: его болтовня действовала как крепкий кофе, и сон отступал. Ну или не болтовня, а свежий морозный воздух так действовал. Факт, что когда они вышли на улицу Бокшто, Жанна чувствовала себя настолько бодрой, что даже не верилось – неужели я буквально минуту назад засыпала на ходу?

Кот, все это время безмолвно возлежавший на плечах Жанниного спутника, коротко, но требовательно мяукнул. Тот рассмеялся:

– В смысле хватит гулять без шапки? Ты все-таки чудовище.

– Формально, оно и есть, – согласился кот. И, спохватившись, сказал споткнувшейся от неожиданности Жанне: – Извините, пожалуйста. Вечно забываю, что котам не положено разговаривать. Не хотел вас пугать.

– Еще как хотел, – встрял ниндзя. – Он только притворяется ангелом, а самом деле хулиган, хуже меня. Но он прав, без шапки у меня на таком морозе уши сейчас отвалятся. Какой-то не морозоустойчивый из меня на этот раз получился человек. Сами до дома дойдете?

– Сама? – переспросила Жанна. – Без сумасшедших маньяков и говорящих котов? Ну даже не знаю. Но как-нибудь постараюсь. Я сильная, я смогу.

– Наш человек, – одобрительно заметил кот.

А ниндзя сказал Жанне:

– Обязательно возвращайтесь. Я пока прикину, как у нас с печкой. Помогу вам с вашими ангелами, черт знает сколько лет уже в руки глину не брал, соскучился. У меня кстати куча идей, где их потом расставить, чтобы били по башке не хуже Черного Ветра…

– «Черного Ветра»? – не веря своим ушам, переспросила Жанна. – Так на радио хулиганили тоже вы?

Он рассмеялся и громко продекламировал хорошо поставленным дикторским голосом:

– Поднимается Черный Ветер! Поднимается Черный Ветер! – и подмигнув Жанне, добавил: – А потом мы захватим почту, телефон, телеграф.

Луч волшебного желтого цвета / #efed98/

Эдо

Подскочил в какую-то несусветную рань, за окном еще была темень, а сна – больше ни в одном глазу, и настроение такое возбужденно-счастливое, как только в детстве бывало, в день рождения и еще перед Новым годом, когда елка уже украшена, холодильник забит необычной нарядной праздничной едой, на балконе стынут шампанское и лимонад, а будущие подарки упакованы и спрятаны в разных секретных местах. Вот тогда точно так же вскакивал раньше всех в доме и счастливо томился ожиданием: как сегодня все будет? Кто придет? Какие мультфильмы покажут? Что мне подарят? В какие игры будем играть?

Ну тогда понятно, почему подскакивал. А сейчас-то чего? – насмешливо думал Эдо, снимая с плиты алюминиевый ковшик, который приспособил для варки кофе; при всей инфернальности метода, все-таки лучше так, чем просто заливать кипятком.

Праздник сегодня если и есть, то, скажем так, на любителя – первый день зимы. А подарки понятно какие – крепкий кофе на кухне съемной квартиры, завтрак в кафе за углом, ледяной ветер, дующий, как здесь, на Балтике, принято, сразу со всех сторон, влажная чернота голых древесных стволов, ветхие старые стены, исписанные загадочными посланиями на полудюжине языков, низкое зимнее небо, разноцветные кирпичи, ангелы на карнизах, последние алые листья дикого винограда, да замерзшие лужи, по которым так и тянет прокатиться с разбегу, жалко, эти ботинки совсем не скользят.

На самом деле грех жаловаться, отличный набор. Но все равно не повод подскакивать с вытаращенными глазами в половине восьмого утра. Дома сейчас, между прочим, вообще половина седьмого! Я на работу так рано уже много лет не вставал, – думал Эдо, размешивая добавленный в кофе сахар, тот самый, из «Юргиса и дракона», «для настоящих героев» – для кого, если не для меня.



Вышел из дома еще в предрассветных сумерках, сперва сам не понял куда, и сердце ухнуло в пятки, а душа унеслась, спотыкаясь, в каком-то неведомом направлении; будем надеяться, все-таки в небеса. Вместо переулка, в который уже привык сворачивать, другая, совсем незнакомая улица с блестящей и переливающейся, как текущая река мостовой, застроенная двухэтажными домами с большими открытыми террасами – совершенно неожиданная архитектура в этих краях. И что за расписные ворота напротив? Вроде вчера их не было. И высокий храм с необычным куполом, в который упирается улица, откуда он взялся?.. Ай, черт! Все понятно, вопросы снимаются. Никакой это не храм, просто облако причудливой формы так удачно встало над многоэтажным домом, что показалось куполом. А так называемые «расписные ворота» – гараж, разрисованный граффити. И то, что сослепу показалось открытой террасой – застекленный балкон. Короче, нормально все, просто сумерки – такое смешное время, когда привычные вещи вдруг становятся неузнаваемыми, ненадолго, на краткий миг. Но и на том спасибо. Нет, правда, спасибо, отлично меня развлекли, практически до остановки сердца. И это хорошая новость. Значит, я не утратил один из важнейших признаков жизни – способность всерьез волноваться из-за разных удивительных пустяков.

Завтракал долго, вернее, долго читал, развалившись в удобном кресле – сперва почту и новости, а потом зачем-то взял с полки одну из книг, которые нынче держат в каждом втором кафе для оживления интерьера, единственную на русском языке, «Сказки скандинавских писателей», и пропал. В смысле, зачитался, потому что в книге нашлась сказка про разбойников из Кардамона[35], которую не читал, ну или просто напрочь забыл. Вроде бы, ерунда, ему даже в детстве такое не нравилось, слишком уж много абсурда и пряников, приключения не настоящие, опасности не всерьез, но оторваться оказалось совершенно невозможно, такой парадокс. А когда добрался до того места, где разбойники украли городской трамвай, то есть, просто тайком, без спроса прокатились на нем до конечной, так удивился, что уронил книгу на стол и опрокинул чашку, к счастью почти пустую, даже на штаны ничего не пролилось.

Думал, вытирая стол бумажной салфеткой: ну ничего себе совпадение! Это же мы, мы с другом украли трамвай! Совсем мелкие были, то ли еще не ходили в школу, то ли только пошли в первый класс. Собирались отправиться на трамвае в кругосветное путешествие, но доехали только до конечной остановки и тогда наконец сообразили, что трамвай без рельсов никуда не поедет, а значит, кругосветное путешествие отменяется. Огорчились ужасно, даже теперь обидно вспоминать. Удивительно, кстати, что взрослые нас за это совсем не ругали. Поворчали формально, для виду, но на самом деле им было смешно. Хотя, по идее, ничего смешного: мы же серьезную аварию могли устроить, или даже сбить пешехода. Черт знает что!

И тут наконец вспомнил, что друг был не настоящий, а придуманный – такой специальный веселый, умный и храбрый друг для фантастических приключений, на которые не соглашались настоящие дворовые друзья. И трамвай мы с ним украли только в моем воображении, – понял Эдо. – Если вообще не во сне.



Подумал: ну я дурак. Сам сочинил и сам же себе поверил, будто в детстве украл трамвай! С другой стороны, с детскими воспоминаниями вечно такое случается. Поди отличи реальные происшествия от снов и фантазий, а вымышленных друзей от настоящих, в такую кашу смешались события, лица и имена.

Подумал: наверное, я все-таки прочитал эту книжку про разбойников, просто давно, еще до школы, я же лет в пять начал читать. Поэтому не запомнил ничего, кроме эпизода с кражей трамвая, а в памяти все так хитро вывернулось, как будто сам его и украл.

Подумал: какой же я оказывается смешной. Зато со мной не соскучишься. Не факт, что действительно умный, но точно веселый и храбрый. Сам себе идеальный вымышленный друг.

Книгу дочитывать не стал. Какая разница, чем там дело закончилось. И так ясно, что все у них хорошо – все-таки детская сказка, не какой-нибудь смурной заумный роман. В этом смысле очень выгодно быть сказочным героем – что ни сделай, счастливый финал неизбежен. И не только финал.



Шел по холодному утреннему городу, почему-то совершенно не мерз, хотя забыл застегнуть куртку, а перчатки даже из кармана не вынимал. Весело думал: надо срочно превращаться в сказочного героя, а то в последнее время жизнь стала подозрительно похожа на производственный роман.

Сидел на скамейке в сквере, не обращая внимания на ледяной ветер, внутри словно растопили камин, смотрел в планшете сайты о путешествиях, думал: мир велик, его не объездишь на трамваях и поездах. То-то я, весь такой из себя великий бродяга, до сих пор ни в Южной Америке, ни в Индии, ни даже в Таиланде, куда все подряд на каникулы ездят, ни разу не побывал.