— Вито!
— Если я расскажу правду, вам будет очень скучно.
— Все равно расскажите. — Темные глаза Билли были изменчивы, как море.
— Проценты. Доля в валовой прибыли. Доля в чистой прибыли. Доля от выплат авансом. Доля отложенных выплат. Пункты и доли пунктов. Прокат фильмов в Турине. Прокат фильмов в Каире. Прокат фильмов в Детройте, в…
— Мне больше нравился прежний рассказ.
— И все-таки вы производите на меня впечатление женщины, которую больше привлекает правда, чем подделка.
— Я люблю сохранять хоть какие-то иллюзии.
— Вам не достичь успеха в кинобизнесе.
Она развернулась к нему лицом, внезапно став серьезной.
— Вы знаете, Сьюзен считает, что вы на грани провала. Ведь это не так?
— Нет, не думаю. Я снял двадцать три фильма, и только шесть потерпели кассовый провал. Семь принесли прибыль, но не встретили одобрения критиков. Еще десять оказались успешными в обоих отношениях. Это очень хороший результат. Сейчас у меня долгов на триста тысяч долларов, три мои картины, одна за другой, не дали прибылей, но и убытков не принесли, так что, я думаю, удача должна мне улыбнуться.
— Как вы можете говорить об этом так спокойно?
— А вам можно быть неразумной девочкой, правда? Если бы меня это так заботило, я бы оставил свое занятие. Все очень просто. Я хочу снимать фильмы, а не заниматься чем бы то ни было еще. У меня это получается хорошо. Я не всегда знаю, чего хочет публика, поэтому иногда терплю убытки. Но я не могу заботиться лишь о публике, иначе впаду в подражание. Меня привлекает возможность создавать то, что нравится мне. Это стоит всех волнений. Я верю в себя, в свои замыслы, в свой метод работы. Вот и все.
— Разве вас не волнует, что сегодня вы оказываетесь на вершине, а завтра в яме? Разве вы не боитесь, что люди будут смеяться над вами за вашей спиной?
Он с удивлением взглянул на нее.
— Откуда у вас такие страхи? Безусловно, никому не нравится, когда над ним смеются, но меня это не беспокоит. Эта стихия переменчива. Если бы я боялся идти на риск, я бы вернулся к отцовскому занятию и отливал изделия из серебра.
Бесхитростное самоутверждение Вито злило Билли. Она ему завидовала.
— У вас потрясающая выдержка для человека, который по уши в долгах!
— Сказано в истинно фестивальном духе! — засмеялся он. — Вы уловили настроение. Послушайте, давайте пройдемся. Тут известный деятель Нового Голливуда дожидается, когда освободится наш столик, — ему надо купить немного кокаина.
Билли огляделась, стараясь увидеть предмет его очередной шутки.
— Но это же!.. Неужели это правда он?
— Да. Как видите, чаще всего я говорю правду.
Пообедав в бистро на боковой улочке, они весь день бродили по Канну, заглядывая в антикварные магазины, обследуя старый порт, держась подальше от фестивальных толп. Потом Вито привел Билли обратно в «Отель дю Кап», чтобы она переоделась в вечернее платье, и они отправились на просмотр английского фильма. С тех пор как христиан бросали на растерзание львам, мир не видел более дурно воспитанной публики, чем в Канне. Левацкие журналисты свистели и выкрикивали оскорбления. Журналисты свободного мира выкрикивали оскорбления и вопили. Журналисты «третьего мира» вопили, свистели и выкрикивали оскорбления. По какому-то странному стечению обстоятельств ежегодно появляется до обидного мало фильмов, в которых не обижали бы прессу ни одной страны. Однако представители прессы часто обижают жюри, эту мини-ООН, члены которой имеют между собой так же мало общего, как в настоящей ООН. Выбор ими лучшего фильма редко получает поддержку зрителей.
— Вы когда-нибудь выставляли фильм на конкурс? — спросила Билли у Вито.
— Да, даже дважды. Десять лет назад я выставлял «Уличные фонари». А три года назад — «Тени».
— О, я хорошо помню и тот и другой, они мне очень понравились. «Уличные фонари» — больше.
— Жаль, что вас не было среди той публики. Послушали бы, какие бочки на меня катили.
— Что, так плохо?
— Хуже. Но позже «Уличные фонари» принесли мне кучу денег.
— А что случилось с вашими деньгами, Вито?
— Как только они у меня появлялись, я их тут же тратил на роскошную жизнь и чудесное времяпрепровождение. Каюсь, часто вкладывал средства в собственные фильмы. К несчастью, чаще в такие, что не приносили мне прибыли. Я не жалею ни об одном центе — я получу больше. «Его ничем не проймешь, — подумала Билли, — решительно ничем».
После кино Вито повел Билли ужинать в «Мулен де Мужен», которому в путеводителе «Мишлен» присвоено три звездочки.
— Еда просто ужасна, так что на многое не рассчитывайте, — заботливо предупредил он. — Во время фестиваля повара теряют все свое мастерство, официанты становятся грубы, метрдотели смотрятся так, будто готовы отказаться от чаевых, но никогда до этого не доходит, и даже хорошие вина превращаются в уксус.
— Но почему?
— Я думаю, им не нравится киношный народ.
Когда Вито вез ее обратно в отель, Билли ужасно захотелось узнать, сможет ли она увидеть его еще раз. Он ничего не говорил, но она все же решилась задать вопрос:
— Вы не хотели бы приехать сюда завтра пообедать?
— Простите, но я буду занят весь день. Завтра приезжают два человека, и мне нужно увидеться с обоими.
— А-а… — Билли не могла припомнить случая в своей взрослой жизни, чтобы кто-то отказался от ее приглашения на обед или ужин. Такого не было с тех пор, как она вышла замуж за Эллиса четырнадцать лет назад.
— А как насчет послезавтра?
— Посмотрим. Если мне удастся увидеться завтра с обоими, думаю, я смогу выбраться. Но сюда я не приеду. К нам может присоединиться Сьюзен. Она напоминает мне метрдотеля из «Мулен де Мужен». Я отвезу вас в «Колоб д\'Ор». Завтра вечером я вам позвоню и скажу определенно, да или нет.
Он нимало не сомневается, что за это время у нее не возникнет никаких других планов, возмущенно подумала она. Да и она не сомневается тоже. Чертов конкистадор! От этих мыслей она разозлилась еще сильнее.
— Меня здесь может не оказаться, — солгала она.
— Que sera, sera, как говорили в древней стране.
— Чушь. Эта песня написана для «Человека, который слишком много знал».
— О боже! Поклонница Дорис Дей!
— Как ни странно, да. — Он-таки ее подловил.
— Ха! Вот и у нас уже нашлась одна общая черта. Спокойной ночи, Билли.
* * *
— Керт!
— Тьфу ты, Сью, я почти заснул.
— Меня беспокоит Билли.
— В чем дело, ради бога?
— Она почти все время проводит с Вито Орсини. Последнюю неделю я ее совсем не вижу, только когда она забегает переодеться перед ужином.
— Ну и что?
— Как ты можешь быть таким непрошибаемым? Он, разумеется, гоняется за ее деньгами.
— Ну и что?
— Керт!
— Сью, ты себя ведешь, как нервная мамаша. Билли достаточно взрослая, чтобы самой о себе позаботиться. Ей нужно с кем-то переспать. Вот, наверное, и все. А кто откажется от ее денег?
— Ты до отвращения бесчувствен. Мне нужно было бы получше узнать тебя, прежде чем выходить за человека из Байонна, Нью-Джерси. Мама меня предупреждала.
— Тебе тоже нужно хорошенько трахнуться. Желаю удачи. Спокойной ночи, Сью.
* * *
— Вито!
— Да, дорогая. — Они лежали обнаженные в роскошном беспорядке постели в отеле «Мажестик». Билли чувствовала, что ее сердце переполняют соки жизни. Словно маленький, засохший, бледный бумажный цветок уронили в чашу с красным вином, и он впитывает пьянящую жидкость и превращается в огромный, круглый, красный мак, влажный от утренней росы. Она по-кошачьи жмурилась, насладившись великолепным сексом.
— Вито, ты на мне женишься?
— Нет, дорогая, к сожалению, нет.
— Но почему?
— У тебя слишком много денег.
— Я так и знала, что ты это скажешь. Это глупо, ужасно глупо!
— Не для итальянца.
— Но ты американец, черт бы тебя побрал!
— Зато у меня итальянские понятия о чести, итальянская гордость. В своем доме я должен быть хозяином. Разве это возможно? Даже если мы подпишем двадцать брачных договоров о том, что я не притронусь к твоим деньгам, мы все равно будем жить так, как привыкла ты, и на твои средства.
— Вито, я не смогу жить, если ты не будешь моим!
— «Ты… моим» — дорогая Билли, ты даже мыслишь неверно. Да, я люблю тебя, это моя проблема, не твоя, но я не думаю о себе как о человеке, которого ты можешь приобрести.
— Почему ты считаешь, что виновата я?
— Потому что это так. Повернись и поцелуй меня. Чего ты ждешь? Так-то лучше. Намного лучше. Не останавливайся.
Билли не смогла бы остановиться при всем желании. Она ни разу в жизни так не влюблялась. Вито ее ослепил. Он разительно отличался от ее юношеских мечтаний о блестящем французском графе, от страстной влюбленности, основывавшейся скорее на открытии самой себя. А Эллис, которого она нежно любила, был таким бережным, таким мягким и настолько старше ее, что в любви не было остроты, не было хорошо выверенной борьбы. Любовь с ним напоминала погружение в пуховую перину. Вито… Вито сводил ее с ума, словно в глупой подростковой песенке. Он не склонялся перед ее волей, не отступал ни на шаг от своих убеждений, видел ее насквозь, хуже того, понимал ее. Он был старше ее всего на семь лет, но обращался с ней, как с девчонкой! Она укусила его. Осторожно. Она знала, что если укусить сильнее, он ответит тем же.
А Вито, глядя на море и внимая нежным покусываниям ее воспламенившегося ротика, был серьезно обеспокоен. До сих пор ему удавалось скрыть от Билли свою романтическую натуру. С первой встречи он понял, что она избалована донельзя и в игре воспользуется любым своим преимуществом. Он, естественно, не собирался в нее влюбляться, но не сумел избежать этого. Ее броская красота, чуть не звенящая, как фанфары, линия длинной шеи, завиток уха, тяжелая масса волос, испещренные крапинками глаза… Ни одна женщина не нравилась ему так сильно. Может быть, ему удалось бы спастись, если бы за ее внешней уверенностью он не разглядел одинокую девчонку. Начав ее понимать, он допустил величайшую ошибку, ибо, поняв, узрел ее уязвимость, следовательно, она — достойна любви. С каждым днем она становилась все более живой, в ней оставалось все меньше и меньше от «богатой молодой вдовы» из его сценария. Сердце его разрывалось от нежности и жалости, с неохотой принимая суровую истину. Билли воплощала собой идеальную чувственность — никакой скрытности, сдержанности, застенчивости. Они прекрасно подходили друг другу. Но она слишком богата.
— Вито, а если нам просто жить вместе? Я бы тогда не «владела» тобой, как ты выражаешься. Разве мы…
— Нет, Билли. Как бы там ни было, но полагается, чтобы мужчина предлагал это женщине.
— Так было лет пятнадцать назад. Теперь женщины могут просить о том, чего хотят, и получать желаемое.
— Не у меня, дорогая, если я сам не хочу этого дать.
— Ты сдерживаешь прогресс. — Внезапно она почувствовала, что взяла фальшивую ноту. Она никогда не задумывалась об освобождении женщин, а сейчас говорила, как отъявленная феминистка. Но лучше выглядеть нелепо, чем быть отвергнутой, лучше неудачно пошутить, чем признать, что она жаждет, чтобы он полюбил ее, женился на ней, словно она — одна из ветреных героинь литературы девятнадцатого века, на которых она сама поклялась не походить много лет назад.
* * *
Керт Арви, первостатейный сукин сын, был из тех, кто готов на все, лишь бы отыграть хоть одно очко. Его жена Сьюзен сильно раздражала его; они жили в состоянии постоянного неустойчивого равновесия, даже если удавалось обойтись без открытых баталий. Она не уставала повторять, что в интрижке между Билли и Орсини виноват только он, потому что это ему взбрело в голову пригласить Вито на ужин. По ее словам, выходило, что Орсини — жиголо, охотник за деньгами, этим она недвусмысленно напоминала Керту, что начало его делу было положено на ее собственные деньги. Все верно, но наверх его привели не ее деньги, и не на них они живут сейчас в Беверли-Хиллз, и будь он проклят, если позволит ей указывать, кого звать к себе на ужин, а кого нет. Арви позвонил Вито и пригласил его в отель на поздний завтрак.
— Говорят, у тебя новый проект, Вито. Расскажи.
— Первый роман молодой французской писательницы, новой Франсуазы Саган, только гораздо лучше. Мне он достался за гроши. Это любовная история о…
— Опять любовная история? Разве Мексика тебя ничему не научила?
— А что, подхватив разок грипп, ты перестаешь дышать, Керт? Когда люди откажутся ходить на любовные истории — хорошие, Керт, — настанет конец света. У меня неплохие предчувствия насчет этой книги. Она фантастически хорошо продается во Франции, будет опубликована в Соединенных Штатах и Англии — выйдет этой весной.
— Нужны актеры с именами?
— Обойдемся и без них, поскольку любовники очень молоды. Картину можно сделать за два миллиона двести тысяч, может быть, даже ровно за два миллиона, смотря где снимать. Совсем необязательно ставить во Франции, ибо фабула — это извечная история.
— Ромео и Джульетта?
— Да. Единственная разница — счастливый конец.
— Звучит неплохо. Сходи поговори с нашими коммерческими представителями, заключите договор.
— Ни за что, Керт! — Вито побледнел.
— Почему, черт возьми? — От изумления Керт выронил салфетку.
— Билли тебя к этому подготовила. Я не допущу, чтобы женщина финансировала мои фильмы…
— О боже, Вито, у тебя мания преследования! Чтобы я позволил какой-то богатой дамочке отстегнуть пару миллионов моей студии на съемки фильма, который мы будем прокатывать, который я лично буду продвигать, за который буду отчитываться перед акционерами и советом директоров! Я так дел не веду, ты знаешь, так ни одна студия не делает.
Вито глубоко вздохнул.
— Сам говоришь, что последние два моих фильма, сделанные вместе с тобой, не принесли тебе денег.
— Ну и что? Мы остались при своих, студия возместила накладные расходы. И мы неплохо заработали на куче всякой дребедени, которую и ставить-то не хотелось. Твои картины, по крайней мере, я могу крутить и своем просмотровом зале и получать удовольствие, это классные вещи. И где сказано, что каждый фильм обязан приносить прибыль? Остаться при своих — не так плохо, бывает и хуже. Ты понимаешь, как ты твердолоб, Вито? Тебе надо было бы самому прийти ко мне с этим проектом, а не ждать, пока я тебя позову.
Арви был прав, и Вито это знал. Единственным его недостатком как продюсера было глубоко укоренившееся тщеславие. В идеале продюсер должен быть готов вести дела с самим Люцифером, коли у того есть деньги на финансирование постановки, а если Князь тьмы заартачится, то следует вернуться на следующей неделе и попытать счастья снова. А когда понадобится, то и еще раз. Продавать ли при этом душу — вопрос личного выбора. На самом деле он не очень любил и не очень доверял Арви, но это не должно сказываться на нежелании брать у Арви деньги. Душа же Вито принадлежала ему самому.
— Я поговорю с твоими людьми, как только вернусь на Побережье. — Деловой тон Вито прозвучал как достаточное извинение.
— Останешься до конца фестиваля?
— Да, еще не закончил дела.
— Я рад. Но если ты хоть на один цент не уложишься в два миллиона двести тысяч, я из тебя мозги вышибу. И, Вито, приходи сюда вечером на ужин, если будешь свободен. Сью наверняка захочет поздравить тебя. От такой новости она придет в восторг. Обожает хорошие любовные истории.
Глядя, как за Вито закрывается дверь, Керт Арви позволил себе громко, злобно, мстительно расхохотаться. Показать этой филадельфийской снобке, кто здесь правит бал, — это вполне стоит двух миллионов двухсот тысяч.
* * *
Возвращаясь в Канн, Вито неожиданно для себя полез в дебри самоанализа. Если бы все шло, как обычно, то сейчас, после того как его новой картине наконец дан старт, когда определилась судьба картины, на которую он возлагает больше надежд, чем на все свои предыдущие постановки, он вроде должен бы углубиться в мысленное составление списка сценаристов и режиссеров. Сегодня его переполнял бурный восторг, и восторг этот почему-то был связан с Билли. Но что у нее общего с его делами?
Застряв в предполуденной пробке у въезда в Канн, он наконец понял: тот же самый внутренний импульс, который помогал ему сразу разглядеть в новой книге или идее будущий фильм, и в случае с Билли вызывал у него желание сформировать, отлить, изменить ее жизнь. Он видел перед собой несчастную девочку и хотел превратить ее в счастливую женщину. То, что никто, кроме него, не видел в Билли несчастную девочку, делало возникшую задачу еще более соблазнительной. Его очаровывали ее большие ноги, длинные кости. Когда она как попало сбрасывала красивую одежду, его потрясало сладострастие ее тела. В ней столько скрыто. Он хотел вечно слышать легкий бостонский акцент, которого, ему казалось, не замечал больше никто. Ему хотелось, чтобы она забеременела.
Если бы она была подающей надежды юной актрисой, а он всемогущим продюсером, который мог бы сказать: «Вот она, эта девушка, я из нее сделаю звезду» — и изменить ее жизнь, если бы… Ах, если бы это было так, подумал Вито, смеясь над своими самодержавными фантазиями, то она была юной Софи Лорен, а он — Карло Понти. Эти фантазии годились для юноши, кем он, в сущности, и привык быть, но теперь придется иметь дело с фактами. Сделав над собой усилие, он мысленно переключился на поиски подходящего режиссера для будущей постановки.
* * *
Билли бродила по парку «Отель дю Кап», предпочитая заросшие тропки, избегая полян и площадок, где можно было наткнуться на загоравших на лавочках постояльцев, пробиралась огородом, где на тщательно ухоженных грядках росли цветы для отеля и вызревали овощи для ресторана. Большинство клиентов или еще спали, или завтракали у себя в комнатах. Если не считать случайно встреченного садовника, в ее распоряжении оказались многие гектары парка. Наконец она села под деревом в кружевной дрожащей зелени тени и расслабилась. Нигде в Америке земля так не пахнет, это запах многовековой культивации, предположила она и попыталась подумать о себе.
Она ведет себя, как влюбленное дитя. Может быть, все дело просто в сексе. Вито умел удовлетворить женщину, как ни один мужчина, каких она знала. В любви он такой… ей приходило на ум только слово «щедрый». За последние годы она привыкла брать, приказывать мужчине, требовать то, чего она от него хочет, повелевать им, указывая, что ему делать, где и как именно стимулировать ее и как долго, а если он не мог или не хотел, она оставляла его и находила другого. Требования ее были безусловны, она старалась как можно скорее получить удовлетворение. Только для этого ей и были нужны мужчины, а затем эти молодые медбратья в конце концов уходили своей дорогой с хорошими отступными в кармане. Что случалось с ними после, каков был их внутренний мир, Билли не знала, да и не желала знать. Для нее, хоть она в мыслях не произносила это слово, все они были мужчинами-проститутками. Теперь она это поняла, поняла и то, что всегда их презирала. Презирала ли она себя, общаясь с ними? Об этом думать не хотелось.
Но с Вито она и не вспомнила о своих властных хищнических привычках. Ей казалось, он читает ее, как книгу. Ему нравилось долго и лениво ласкать свое сокровище — Билли, лелеять каждую ее черточку, как будто счастье, которое он ей давал, превращало ее в еще большую драгоценность. Когда она кончала, он напоминал человека, получившего бесценный дар, хотя преподносил его он сам. Он был так чудесно нетороплив. Они лежали подолгу, словно все, какое есть, время в мире принадлежало им, он не был настойчив, ни о чем не просил, ни к чему не стремился, наслаждался каждым мигом. Он смыл с нее цинизм и жесткость, она стала мягкой, беззащитной и открытой, какой не была, пожалуй, со времен Парижа.
Билли поднялась, вышла из тени дерева и побрела обратно в отель, золотисто-белый замок с высокими ставнями, расписанными в серо-голубых тонах. Дело не только в сексе, и она это понимала. Что бы ни случилось, она нутром чувствовала, что Вито — любовь всей ее жизни. Это ее пугало.
* * *
Последние дни Каннского кинофестиваля похожи на предканикулярное время в колледже, когда экзамены только что закончились. Те, чьи картины уже показаны, как можно скорее уезжают из города. Оставшиеся видят, что настроение меняется. Карнавальная атмосфера улетучивается, словно ее и не было; разъезжается пресса, распухшая от впечатлений; фасады отеля обретают былую значительность, исчезают яркие рекламные плакаты; можно наконец дождаться официанта и заказать ему напиток, да и еда улучшается.
Сьюзен Арви пылала негодованием. Им с Билли пора уже ехать в Париж, как они планировали перед фестивалем, но Билли словно клеем приклеили к мысу Антиб. И все из-за этого Вито Орсини. Он все еще выдаивал деньги из своего мексиканского барахла. В порыве бешеной энергии он продал ее дюжине зарубежных стран. Помня о том, как ему хочется начать производство следующего фильма, он, казалось, не мог не продавать, даже если не знал, где на карте расположена эта страна. Сьюзен не представляла, как он, почти не расставаясь с Билли, умудрялся находить время для бизнеса, но справедливости ради следует отметить, что у нее вообще было маловато воображения. Однако этого воображения хватило, чтобы оставить в покое Керта и не приставать к нему с расспросами, о чем это он думал, финансируя следующий фильм Вито. Во всяком случае, задержка продлится еще на день, от силы на два.
В предпоследний день фестиваля Вито пригласил Билли на обед в «Ла Резерв» в Больо. Ресторан этого небольшого, напоминавшего бриллиант отеля был расположен на длинной открытой, но затененной галерее, выходящей на море и отделанной розовым мрамором. Несомненно, это самый элегантный в мире ресторан на открытом воздухе.
Билли слушала, как Вито на превосходном итальянском заказывает обед, который ей совсем не хотелось есть, и вдруг поняла, что, прикрывшись солнечными очками, рассматривает это место так, словно стремится сохранить его в памяти на всю жизнь. Она старалась запомнить Вито таким, какой он был сейчас: бронзовый от загара, он сидит на фоне Средиземного моря, словами и жестами объясняя официанту, что лангустов нужно подавать с тремя разными соусами. Она же держалась так, словно жребий уже брошен и игра давно проиграна, а ей ничего не остается, кроме как спасать свою репутацию, воспринимая весь этот эпизод как очередной каприз легкомысленной женщины, флиртовавшей отчаянно, но несерьезно, как приключение искательницы новизны, любительницы пустых вдохновенных фраз и обещаний. Она умерила свои чувства, сведя их к объему ощущений, ставших за годы привычными, они уменьшались с каждой минутой.
Она неторопливо сняла солнечные очки и положила их на розовую льняную скатерть и изготовилась. Минуту назад она не собиралась позволять себе такую унизительную выходку. Но ей пришлось пойти на риск, не боясь снова получить отказ, пусть даже унижение будет грызть ее ночами много лет, пока не станет воспоминанием. Да, пусть она упряма, настырна, неловка, даже отвратительна — все это ее не заботило.
— Вито. — В ее голосе прозвучало нечто, заставившее его сразу поднять на нее глаза. — Вито, мне не хватает решающего аргумента.
— О чем ты?
— Я хотела пленить тебя моей податливостью, гибкостью, стать всем, что ты хочешь видеть в женщине, убедить тебя, что ты не имеешь права меня отпустить, но я ошиблась.
— Не понимаю, Билли.
— Я ошиблась, потому что мои деньги никуда не денутся, то есть я не смогу избавиться от них, даже если захочу, а я не хочу.
— Я тебя не виню.
— Нет, ты не сумеешь превратить это в шутку, сменив акценты. Я богатая и всегда ею буду. Это для меня очень важно. Но ведь это несправедливо, разве не так? Если бы я была мужчиной, а ты женщиной, и я была бы богата, а ты нет, говорить было бы не о чем, правда? Мы можем попробовать, ведь можем, правда, и никто ничего не подумает, только что это естественно и что так и должно быть.
Он взглянул в ее бесстрашные, не знавшие поражений влюбленные глаза и ничего не сказал.
— Вито, я уверена, что, помимо тебя, на свете есть еще мужчины, которых нельзя купить, но они меня не любят. Ты любишь. И ты отказываешься от меня, лишь бы доказать, как далек ты от соблазна. Однако все это станет упражнением в никчемной гордости, ибо после своего жеста ты не перестанешь любить меня. Так что мы проиграем оба, и на всю жизнь, разве не так?
— Билли…
— Но я ведь сказала, что у меня нет для тебя решающего аргумента. Мы на грани бессмысленной потери. Ненавижу потери!..
— Я тоже.
Это выше любви, подумал Вито. Это просто данность, как судьба, как национальность, как неизбежность. Он взял ее руки в свои.
— Я дам тебе решающий аргумент. Обещай, что никогда, ни при каких обстоятельствах не купишь мне «Роллс-Ройс». — Билли резко встала. — И кроме того, — добавил он, — никогда не устраивай мне вечеринок-сюрпризов…
По мраморному полу во все стороны разлетелись кусочки лангуста и осколки винных бокалов. Конечный смысл его слов еще не успел дойти до Билли, но нутром, или сердцем, или какой-то там частью тела она уловила его согласие прежде, чем головой, и ее захлестнуло ощущение счастья. Благопристойная ресторанная публика уставилась на них, не понимая, чем мог мужчина так оскорбить эту женщину, что она так нецивилизованно на него напала.
— Если будешь меня дразнить, я тебя убью!
— В семейных вопросах я никогда не шучу.
Обедавшие вернулись к своим тарелкам: всего лишь пара любовников. Официанты кинулись убирать осколки, а Билли опустилась в кресло. Она сияла от радости и робела, как дитя.
— Только не произноси «говорила я тебе». — Он пальцем проследил линию ее губ и поймал слезу на щеке, прежде чем та упала в зеленый майонез, единственное блюдо, оставшееся на столе.
Метрдотель, убежденный коммунист из Милана, подумал, что «poulet a l\'estragon»
[13] и лимонное суфле для этих двоих пропали впустую. С другой стороны, он уверился, что получит огромные чаевые. Если бы все паршивые капиталисты в мире были так влюблены, рабочему классу жилось бы куда легче.
* * *
Телеграмма была адресована Вэлентайн. Она вскрыла ее, взглянула недоверчиво и помчалась в кабинет, который занимала вместе со Спайдером. Вэл протянула ему листок.
«Через неделю выхожу замуж за Вито Орсини. Он самый чудесный мужчина на свете. Подготовьте мне платье к свадьбе. Так счастлива, что не могу поверить, люблю, целую, Билли».
— Вот это да! Я тоже не могу поверить, так не похоже на нашу начальницу… Вэлентайн, почему ты плачешь?
— Эллиот, ни черта ты не понимаешь в женщинах!
Мэгги узнала новость от главного сценариста.
— Эй, что ты скажешь! Мэгги, Бога ради, ведь Орсини твой приятель. Как ты думаешь, удастся тебе сделать эксклюзив о свадьбе? С тех пор, как Кэри Грант женился на Барбаре Хаттон, такой сенсационной бомбы еще не было.
— Засунь ее себе в задницу!
12
Восемь недель с окончания Каннского кинофестиваля до Четвертого июля 1977 года были для Спайдера и Вэлентайн периодом сведения самых разнообразных счетов. Для Вито это было время обновления, восстановления старых знакомств, наращивания оборотов. Для Билли они должны были бы стать медовыми месяцами, но, оглядываясь назад, она могла бы назвать «медовыми» лишь одиннадцать часов перелета из Орли в Лос-Анджелес, однако в тот день они с Вито еще не были женаты.
Едва уверившись в будущем «Магазина грез», Вэлентайн начала подыскивать жилье. Единственным непременным требованием она выставляла уединенность. Небольшой дом ей не подходил: там за ней могут наблюдать соседи. Квартира в обычном доме тоже: люди там входят и выходят по собственному усмотрению. Нужно было найти такое место, где она и Джош могли бы встречаться и любить друг друга без опасений. Жилье должно располагаться не слишком далеко от магазина, от его дома и от его конторы в Сенчури-Сити, потому что время, проведенное вместе, они с трудом выкраивали из его напряженной деловой жизни. Наконец в Уэст-Голливуде, в нескольких кварталах к востоку от границы Беверли-Хиллз, она нашла апартаменты на крыше роскошного нового небоскреба на Альта-Лома-роуд. Квартира обладала всеми нужными преимуществами. За столом в вестибюле сидел привратник, который опрашивал всех приходивших. Никто не мог подняться на лифте, не сообщив о себе по домофону и не получив разрешения.
Конечно, размышляла Вэлентайн, недостатки неизбежны. В гостиной и спальне имелись несколько стеклянных стен. Если подойти к такой стене, мысленно не подготовившись, распахивался слишком просторный, слишком обширный вид из поднебесья на весь западный Лос-Анджелес и далее до горизонта над Тихим океаном. Для такой прирожденной городской мышки, как Вэлентайн, воздуха и света было многовато. В огромном, словно незамкнутом пространстве она чувствовала себя пришельцем из других миров. Но она была иллюзионисткой, фокусницей чистой воды, и, когда из Нью-Йорка прибыла ее мебель, та самая, которую она пять лет назад заранее выслала самой себе из Парижа, Вэлентайн направила всю свою ностальгическую черную магию на воссоздание иной атмосферы и иного времени. Особенно ей удавалось это вечерами, когда она опускала белые деревянные жалюзи, задергивала новые шторы из романтического бело-розового полотна, почти в точности воспроизводившие старые, износившиеся, и зажигала лампы под красными абажурами. Она перетянула ветхий бархатный диван и глубокие кресла старомодным набивным ситцем простого узора из бело-зеленых веточек, напоминавшим ей Нормандию, и застелила пол огромным необычным ковром, изысканно выцветшим, расшитым цветами. Новая кухня стала большим шагом вперед по сравнению с импровизированным кухонным уголком в Нью-Йорке. Она посетила магазин «Уильямса Сонома» в Беверли-Хиллз и обставила кухню по-французски, набив ее сверкающими кастрюлями, глиняными горшками, проволочными венчиками, медными сковородками и тяжелыми белыми керамическими тарелками с голубым ободком. Джош, огорченный ее независимостью и самостоятельностью, завалил ее подарками единственного рода, которые она принимала, — цветами в горшках и литографиями, в количестве, явно избыточном для ее стен, так что ей приходилось вешать их прямо под потолок, даже в кухне.
Несмотря на избыток застекленного пространства, Вэлентайн была довольна своим новым домом, так как он служил своей цели, и никто не догадывался, почему она поселилась там. Билли была слишком занята недавним замужеством, чтобы проявлять любопытство к делам других. По словам Джоша, его жена не видела ничего подозрительного в том, что он три вечера в неделю проводит с Вэлентайн: сыграла свою роль ее многолетняя привычка к поздним возвращениям супруга с работы. А Эллиот — тот едва не застал ее врасплох, но его удалось провести. В тот самый вечер, когда она окончательно переехала и они с Джошем кувыркались в постели, дежурный в вестибюле объявил о приходе Эллиота. Вэлентайн в панике велела привратнику сказать, что она уже легла спать, «устала, почти уснула», но на следующий день в кабинете Эллиот смотрел на нее с любопытством.
— Вэлентайн, ты легла спать в половине восьмого? И почему мне нельзя к тебе подняться, даже если ты в постели? Это ведь не в первый раз.
— Именно в первый. — Ее глаза метали в него зеленые камешки. — Ты относишься ко мне без всякого уважения. Добрая старушка Вэлентайн, посмотрим-ка, что она стряпает к ужину. Я тебе не седьмая сестра, Эллиот!
— Но, Вэл, это нечестно! Что ты говоришь? Я никогда не относился к тебе без уважения. Ты мой лучший друг.
— Не говори ерунды. — Она встряхнула огненной шапкой кудрей, чтобы не видеть обиженного взгляда Спайдера. — Никто не верит, что мужчина и женщина могут быть просто хорошими друзьями. Ты можешь хоть на минуту вообразить, что люди не считают меня одной из твоих девочек, одной из твоего знаменитого парада? Я не хочу, чтобы меня считали такой, Эллист, особенно сейчас, когда мы практически в руках друг у друга: у нас общий кабинет, боже мой, даже общий стол.
— В кабинете я почти не бываю, а в твоем распоряжении вся твоя студия, Вэлентайн. Но если хочешь, я найду для своего стола другое место. — Спайдер выглядел растерянным, словно она пронзила его чертежным карандашом. — Не волнуйся, я больше не приду без приглашения. Я только хотел принести тебе подарок на новоселье и показать забавное письмо — моя первая почта от поклонниц.
— Не валяй дурака, Эллиот, просто звони перед выходом, и все. — Вэлентайн быстро оправилась от наигранного возмущения. Она зашла слишком далеко. При всей своей мужественной самоуверенности, какой же он ребенок! Она тронула его за руку. — Извини… Ты еще не передумал дарить мне подарок?
— Спроси о нем у своего обожаемого привратника. Ящик шампанского чертовски тяжел, он помогал мне тащить его до лифта. Надеюсь, он не страдает жаждой и не выпьет все до того, как ты придешь домой.
— О, Эллиот, спасибо! Приходи сегодня вечером и выпей со мной, пожалуйста. Придешь? — Она наклонила огненную головку и с притворной застенчивостью выглянула из-за двойной бахромы ресниц и челки.
Когда-нибудь, подумал он, она наконец научится кокетничать. Ну и характер!
— Если будет время.
— Постарайся, пожалуйста, я хочу, чтобы ты посмотрел мою квартиру. А о чем твое забавное письмо?
— А-а, оно от одной сексапильной девушки, которую я фотографировал в Нью-Йорке, когда не было работы, помнишь? Она зовет себя Сахарная Вата. На прошлой неделе увидела нашу фотографию в «Пипл», в той статье о «Магазине грез», и узнала меня. Она написала, что мои снимки изменили ее судьбу, теперь у нее благодаря тому начинанию собственное дело. Она выбрала лучший и сделала из него что-то вроде визитной карточки. Взгляни! Номер телефона, и все. Надо бы стребовать с нее проценты от прибыли.
Вэлентайн взяла фотографию и смотрела на нее, широко раскрыв глаза.
— По сравнению с ней я выгляжу мальчишкой. Твоя почта от поклонниц мне нравится больше моей. Я получила письмо от этого негодяя Принса, он пишет, что очень рад моим успехам. Ну и наглость! Эллиот, ты придешь сегодня, правда?
— Конечно, приду.
Он пришел и, как обычно, остался на ужин, чего она и ожидала, но содержание их дружбы сместилось, уступив место в ее жизни для скрытого присутствия Джоша. За исключением подробностей об Алане Уилтоне, это была ее первая тайна от Эллиота, но она неуловимо изменила их отношения. Вэлентайн стала скрытной, настороженной, что проявлялось в мелочах, которых, как ей казалось, Эллиот не замечает, но он видел их так же ясно, как новую двуспальную кровать в ее комнате.
Когда вечер кончился, Вэлентайн ощутила странную пустоту, неожиданную подавленность. В конце концов, этого следовало ожидать, с железной логикой сказала она себе. Нельзя иметь сразу все. А ради того, что у нее есть, стоит быть настороже. Вэлентайн упивалась мыслями о Джоше, завернувшись в память о его любви, как в уютное одеяло, в которое можно при желании укутаться с головой. Джош ужасно беспокоился: вдруг она обижается, что он не рискует пригласить ее в хороший ресторан из-за того, что их могут увидеть вместе. Когда они не ездили в «94-ю эскадрилью» или какое-нибудь иное уединенное место в Долине, Вэлентайн готовила ужин дома. Примерно раз в месяц им удавалось провести вместе весь уик-энд, не выходя из ее квартиры. Он боялся, что ей это надоест, но само отсутствие твердых договоренностей между ними двумя вполне устраивало Вэлентайн. Впервые в жизни — а она достигла двадцати пяти — она жила с мужчиной и не собиралась выставлять свою радость на всеобщее обозрение, делать их роман общеизвестным, проговорившись о нем хоть одному человеку. Благодаря тайне ее любовь к Джошу становилась еще слаще, как потаенный цветок в центре города. Единственный раз они поссорились, когда он предложил, очень на это надеясь, платить за ее квартиру.
— Ah, a la jamais!
[14] — вскричала она с внезапной яростью, невольно перейдя на французский. — За кого ты меня принимаешь — за содержанку? Ты меня не содержишь, я тебе не любовница. Я независима, у меня своя жизнь. Об этом и не заикайся!
Кожа на высоких скулах Джоша натянулась, он в испуге склонил голову.
— Вэлентайн, милая, мне так жаль… Я больше никогда не буду… я подумал… Непростительная глупость…
Она обхватила руками его склоненную голову и притянула к лицу, ероша своим дыханием короткие темные седеющие волосы, и наконец поцеловала в печально сложенные губы.
— Ты думал, что в подобных обстоятельствах следует поступать именно так? Ты вычитал эти мысли в юридических книжках? Вас в Гарварде учили, как вести любовные дела? Где твоя романтика? Это, наверное, не входило в комплекс изучаемых предметов, правда? Нужно исправить дело, и немедленно.
Через несколько дней, сразу после получения калифорнийских водительских прав, Вэлентайн, движимая любопытством, в котором сама себе не признавалась, проехала на новом маленьком «Рено» мимо дома Джоша Хиллмэна на Норт-Роксбери-драйв. Строение стояло на углу, окруженное высоким забором. Вэл разглядела сетчатую ограду теннисного корта и верхушки высоких деревьев. Беленый кирпичный фасад огромного дома свидетельствовал о прочном, как скала, благосостоянии, дорожку к парадному входу обрамляли сотни цветущих розовых кустов, свидетельствуя о заботливых руках по меньшей мере двух садовников. Вэлентайн не связывала увиденное с Джошем, еще меньше это надежное жилье связывалось с ней. В доме ощущалась надежность, незыблемость, право занимать это место, такое неоспоримое, что Вэл не могла представить хозяина этого дома живущим где-то еще.
Она стряхнула с себя воспоминания о доме, к которому больше не приближалась, и задумалась о предстоящих выходных. Наступает Четвертое июля, и она приглашена на ежегодный праздник к Джейкобу Лейсу. Билли и Спайдер — тоже, но они не собираются ехать. Вэлентайн не могла устоять, хоть это означало перелет за три тысячи миль всего на несколько дней. Там соберется весь цвет мировой моды, и теперь, став бесспорным членом этого сообщества, Вэлентайн из «Магазина грез» хотела возвратиться в Нью-Йорк и посмотреть, каким он покажется ей с позиции равной среди равных.
Мисс Стелла из «И. Магнии» в ноябре 1976-го ушла на покой, и Вэлентайн осталась единственным в Соединенных Штатах дизайнером, занимающимся шитьем на заказ в крупном магазине. На самом деле «Магазин грез» был не просто универмагом («Бергдорф» в Нью-Йорке копировал на заказ модели из парижских коллекций): мастерские Вэлентайн, разросшиеся за счет появления в них бывших портних, закройщиц и швей мисс Стеллы, были завалены многочисленными заказами женщин Западного побережья, для которых слова «готовая одежда» звучали как неприличные. Билли была абсолютно права, говоря о престиже, который придаст магазину дорогое шитье на заказ. Им удалось не просто вернуть вложенные деньги, восторженно думала Вэлентайн, они, слава богу, приносят немалую прибыль.
Джош тоже ехал с ней на вечер к Лейсу. Она не спрашивала, как ему это удалось, не хотела знать, какие объяснения он представил жене, но он твердо намеревался сопровождать ее, утверждая, что в такой огромной толпе они не обязательно все время будут оказываться на виду, как в ресторане, и что ежегодный праздник у Лейса не освещается прессой.
Единственным облаком на ясном горизонте Вэлентайн легла необходимость собирать вещи. Когда дело дошло до упаковки собственного чемодана, ее, женщину, чья профессия состоит в подборе и создании гардероба для других, охватило мрачное, тревожное оцепенение. Лишь вчера она полностью одела клиентку на лето, причем программа этой дамы включала путешествие на острова в Грецию, конференцию в Осло и присутствие на свадьбе особы королевской крови в Лондоне. Вэлентайн смоделировала ей наряды для всех этих случаев, и под них потребовалось всего два чемодана. Она взглянула на костюм, который сшила себе для вечера у Лейса: плиссированная блузка из яблочно-зеленого шифона с вырезом лодочкой до плеч и длинным рукавом, заправляется в широкую юбку-колокол из восьми слоев сиреневого батиста, и к ней — широкий тугой пояс из зеленого бархата под цвет ее глаз. Очень fete champetre — в духе сельских празднеств, подумала озадаченная Вэлентайн, но как его упаковать? Конечно, в отдельный чемодан! Она вспомнила Эллиота в его новой роли диктатора моды.
Пока Вэлентайн упаковывала вещи, Спайдеру Эллиоту, пребывавшему в праздности, было очень себя жаль, но он не понимал почему. Подобное состояние было ему чуждо и ново. Он растянулся у бассейна с дозволенным в пятницу вечером стаканом алкоголя в руке и попытался исправить свое настроение, составляя перечень своих достижений.
Например, недавно арендованный дом. За углом от Доэни-драйв, к северу от Сансет, втиснутый в глухой тупичок, дом являл собой вдохновляющий образец великолепного благоустройства, которого может достичь мужчина, не имеющий на шее ни жены, ни детей. Он был перестроен домовладельцем Спайдера, знаменитым режиссером, отцом девятерых детей, который после пятого развода принял обет нецеломудренной холостяцкой жизни. Этот обет, записанный кровью его застройщика, воплощался в большом, обсаженном цветами бассейне с гидромассажем, устроенном в одном углу двухэтажной гостиной. Что-то в этом бассейне неправильно, или, напротив, чрезвычайно правильно, подозревал Спайдер, потому что недавно режиссер женился снова, и шестая жена отказалась жить в доме, где витал запах избытка запретных игр и развлечений.
Игры и развлечения, угрюмо подумал Спайдер. Неужели кто-то и вправду развлекается или они просто обманывают себя? Он снова принялся вспоминать свои достижения. «Магазин грез» стал достопримечательностью торгового мира, и во многом это его, Спайдера, заслуга. Да здравствует Билли Айкхорн Орсини, ибо магазин принадлежит ей! Женщины Беверли-Хиллз и его северных, южных и восточных окрестностей приступом берут магазин и с криками требуют, чтобы Спайдер научил их смотреть на себя другими глазами. Для них он важнее парикмахеров, важнее домашних врачей, важнее даже теннисных тренеров. Да здравствуют добрые женщины Беверли-Хиллз! Может быть, однажды Спайдер станет незаменимым, как психоаналитик или пластический хирург. Нет, только не пластический хирург. Его подруга Вэлентайн высоко взлетела, по праву считаясь ведущим модельером, о ней пишут «ВВД», «Вог» и «Базар». Да здравствует Вэлентайн О\'Нил и ее маленькая тайна, в чем бы она ни заключалась, и ни черта, ни хрена он знать не хочет, если Вэл решила скрываться от людей, как рок-звезда, за спинами охранников. Испорченная, противная девчонка, скрытная, хитрая француженка. Слава богу, он не успел с ней спутаться. Еще одно достижение, прошу учесть!
Зазвонил телефон. Спайдер поспешил ответить. Может быть, Вэлентайн проверяет, на месте ли он, чтобы напомнить о магазине, ведь она завтра улетает, чтобы красоваться на вечеринке у Лейса. Нет, это с телефонной станции передавали ему два сообщения, полученные за день. Одно было от Мелани Адамс: она сообщала, что хотела просто поздороваться с ним, и второе тоже от Мелани Адаме, отменявшее первое. На станции не были уверены, хочет ли он получить эти сообщения, и решили на всякий случай передать и то, и другое. Спайдер повесил трубку. Да здравствуют они оба! Настанет ли конец его достижениям? Он единственный мужчина в Голливуде, у которого сносно работает телефонная служба.
Мелани Адамс. Мысли о ней больше не будоражили его. Он специально, чтобы убедиться, сходил на ее фильм. Он полагал, что должен за нее порадоваться, хотя считал, что от него требуется слишком много, но она была рождена, чтобы заниматься любовью перед камерой. Хотя на фотографиях она была само совершенство, гений-оператор Джон Алонсо удвоил ее красоту, уловив грациозность движений.
В последние две недели она взяла за обыкновение звонить ему, когда была уверена, что его нет дома, оставляя телефонной службе ни к чему не обязывающие сообщения и через час неизменно отменяя их. Он не понимал, что за нездоровую ребяческую игру она затеяла, но, как бы то ни было, сам он в нее играть не собирался. Неужели всего год прошел с того Четвертого июля, с вечера, когда они вместе пошли к Лейсу? Казалось, прошло лет десять. В этом году на Четвертое июля Спайдера пригласили на пять вечеринок сразу, и он решил побывать на всех. Если и дальше продолжать перечислять свои достижения, останется только утопиться в одном из них — в бассейне.
Телефон зазвонил снова. На этот раз он выждал шесть звонков и только потом снял трубку.
— Спайдер?
Он не мог не узнать этот голос: дымящийся лед, манящий голос призрака сладострастной, избалованно-жеманной южной красавицы. Он не смог ответить.
— Спайдер? — повторила она. — Спайдер, я знаю, это ты, а не телефонная служба, они всегда со мной разговаривают.
— Здравствуй, Мелани. До свидания, Мелани.
— Не вешай трубку! Прошу тебя. Просто позволь поговорить с тобой минутку. Я так давно думаю о тебе, Спайдер, но у меня не хватало духу позвонить, когда ты дома.
— В чем дело?
— О, боже, я понимаю, почему ты так недружелюбен, и ты прав. Я так и не простила себе то письмо…
— Какое благородство!
— Нет, пожалуйста, я тебе объясню — это… ну, наверное, страх… Я не понимала, что пишу. Это была неправда, в самом деле, но я так боялась привязаться к тебе… О, Спайдер, у меня просто все из рук валилось, мне приходилось быть чудовищем, потому что я так боялась…
— Мелани, мне в самом деле все равно. Ничего не случилось. До свидания.
— Подожди! Подожди, пожалуйста! Мне нужно увидеться с тобой, Паучок. Ты здесь единственный, кто когда-то любил меня, и я хочу поговорить с тобой… Мне вправду нужно увидеть тебя.
— А как этот твой Свенгали — Уэллс Коуп? Разве он тебя не любит?
Гореть мне в аду за то, что продолжил этот разговор, подумал Спайдер, но он никогда не слышал в ее голосе таких явно умоляющих интонаций. Она всегда была так непроницаемо и неизменно далека, одной рукой манила, другой отталкивала.
— Уэллс? Не в том смысле, какой ты вкладываешь в слово «любовь». Я так одинока, Спайдер, пожалуйста, позволь увидеть тебя.
— Нет, Мелани. Это дурацкая затея, никому не нужная. Нам нечего сказать друг другу.
— Спайдер, Спайдер! — Она в открытую плакала.
Спайдер имел слабость ко всем проявлениям женственности, но ничто не вызывало в нем такого отклика, как несчастная девушка. Он слишком сильно любил Мелани когда-то, чтобы отвернуться от нее сейчас, когда она попала в беду, сказал он себе, прекрасно понимая, что дело тут вовсе не в человеколюбии: просто он не мог ей отказать.
— Я буду здесь еще час, Мелани. Если хочешь заглянуть на минутку, давай, но это все. К ужину я должен быть на взморье.
— Скажи только, как добраться. Я сейчас буду. О, спасибо, Спайдер…
Пока она набрасывала маршрут к его дому, слезы текли по ее лицу, но, когда она положила трубку, ее непередаваемо прекрасные губы слегка скривились от довольства.
* * *
— Завтра, — довольным голосом сказал Вито, — снова за работу.
Билли посмеялась его шутке. Лишь вчера они прибыли в ее огромное поместье в Холби-Хиллз и почти все это время проспали, измученные сменой часовых поясов. Они еще не распаковали вещи, по крайней мере она, и ей вдруг подумалось: еще и не поженились…
— Лучше бы начать сегодня с утра, — продолжал он, беспокойно вышагивая вокруг огромной кровати с пологом, свисавшим с четырех столбиков пышными складками ярко-красного шелка. — Чертовы сценаристы, по воскресеньям их невозможно разыскать. Все они якобы уплывают на своих проклятых яхтах и не могут отвечать на телефонные звонки, хотя на самом деле ненавидят воду, чертовы куклы.
Билли встала с кровати и, обнаженная, подошла к нему. Он стоял, перегнувшись через подоконник одного из окон ее волшебной комнаты, даже не замечая раскинувшегося внизу окруженного стенами парка в английском стиле и буйных тенистых зарослей за оградой. Они тянулись на многие километры, изрезанные тропинками, окаймленными полевыми цветами. Тропинки вели к парникам, построенным по образцу викторианских оранжерей в Кью. Она развернула его к себе лицом и, положив руки ему на плечи, стояла, прижавшись к его груди, и смотрела в его глубоко посаженные глаза. В них за радужными оболочками поблескивали желтые огоньки. Босой он был всего на два сантиметра выше ее, и она иногда фантазировала, будто они близнецы. Она потерлась носом об его нос. Как дышат мужчины с маленькими носами? Она с важностью рассматривала его, безуспешно пытаясь взлохматить густые тугие кудри.
— А ты говоришь всерьез. — Это был не вопрос.
— Господи помилуй, я уже отстаю от графика. Сейчас почти конец мая. Мне надо начать съемки не позже июля. Итак, на то чтобы сделать сценарий, найти режиссера, подобрать актеров, разыскать хорошего оператора, остается только июнь.
— А если ты не начнешь съемки до сентября или октября? Что изменится?
— Что изменится? — Вито потерял дар речи, но наконец сообразил, что некоторые не обязаны все знать о производстве фильмов.
— Дорогая, прекрасная Билли, я ставлю любовную историю. Она должна быть готова для показа к Рождеству, и ни днем позже. — Билли все еще смотрела на него, озадаченная. — На Рождество, Билли, подростки кончают учиться, приезжают домой из колледжа, начинаются каникулы, все ходят в кино. Кто смотрит любовные истории? Дети, моя дорогая, молодежь — самая обширная зрительская аудитория.
Билли, кажется, поняла.
— Да, конечно, это очень разумно. Мне следовало бы сообразить. Конечно, Рождество. Вито, а как насчет нашей свадьбы? Мы собирались пожениться в пятницу, но если ты будешь занят…
— Скажи только, где и когда. Не волнуйся, я улажу свои дела так, что времени у меня будет масса, но постарайся устроить это после половины седьмого, хорошо, дорогая?
Пройдут недели, месяцы, и Билли, только что получившая первый урок по кинопроизводству, узнает о кинобизнесе очень много, куда больше, чем ей хотелось бы.
* * *
Выбранный им французский роман «Les Miroirs du Printemps», «Зеркала весны», Вито переименовал в «Зеркала». С бюджетом в два миллиона двести тысяч долларов «Зеркала» должны были стать, как говорят в кинопромышленности, «небольшим» фильмом. Такие фильмы занимают промежуточное положение между «большими» картинами, стоимость которых превышает восемь миллионов долларов и успех которых гарантирован участием звезд, — правда, эта гарантия не всегда срабатывает, но тем не менее считается необходимой, — и «рабочими» или «низкобюджетными» картинами, производство которых обходится менее чем в миллион долларов и которые предназначены для определенного сорта зрителей, для тех, кто, как считается, ходят в кинотеатры автомобилистов или в ближайшие к дому кинотеатры, чтобы потратиться на фильмы об автомобильных погонях, капитанах болельщиков и вампирах.
Собственно говоря, в этом проекте Вито привлекала возможность идти вразрез с опробованными, если и не верными, обычаями кинопроизводства. С бюджетом чуть выше двух миллионов долларов он не мог позволить себе пригласить звезд. Однако превосходный роман и собственная решимость Вито сделать хороший фильм диктовали необходимость работы с хорошим сценаристом, хорошим режиссером и хорошим оператором. В слово «хороший» Вито Орсини вкладывал тот же смысл, что и Гарри Уинстон, когда описывал бриллианты, то есть подразумевал «безупречный».
За время перелета из Парижа он составил небольшой список нужных людей: режиссер — Файфи Хилл, сценарий напишет Сид Эймос, оператор — Пер Свенберг. Сейчас Хилл получает за фильм четыреста тысяч долларов. Эймос возьмет не меньше двухсот пятидесяти тысяч; Свенберг получает пять тысяч долларов в неделю, и он нужен Вито на семь недель. Вито собирался заполучить их всех за триста тысяч долларов и долю в его собственной возможной прибыли от картины. Настало время просить о любезностях, время поработать ногами, пора бы удаче Вито повернуться к нему лицом, если она вообще собирается поворачиваться.
Сид Эймос, работавший феноменально быстро, идеальный писатель для обработки любовных историй, был первым, за кого взялся Вито.
— Ну что ж, Вито, конечно, я бы хотел тебе помочь. Когда мне было туго, ты сделал мне много добрых дел. Но понимаешь, дружище, я занят. Мой чертов агент считает, что я электрическая пишущая машинка о двух головах. Он обеспечил меня работой на три года вперед.
— Сид, у меня книга года. Файфи и Свенберг уже согласились. Я тебя прошу, скажи агенту, что ты взялся за эту работу, потому что не можешь не сделать ее. Ты никогда себе не простишь, если под «Зеркалами» будет стоять другое имя. Эта книга — прекрасный материал, ты сам говорил. Само собой разумеется, тебе заплатят наличными, прямо в этой твоей «Панаманиан Компани». Семьдесят пять тысяч долларов, и можешь сказать агенту и налоговой службе, что ты сделал это по профсоюзной ставке, для старого друга.
— Семьдесят пять тысяч долларов! Ты шутишь. Нехорошо, Вито.
— И пять процентов моей доли.
— Семь с половиной — и я иду на это, только чтобы насолить налоговой службе и посмотреть, какое лицо скорчит мой агент.
Один есть — остаются двое.
Восемь лет назад никому не известный Файфи Хилл получил свою первую режиссерскую работу у Вито. Это был первый успех Файфи, и далеко не последний. Но Вито не рассчитывал только на благодарность, это качество в Голливуде уважали даже меньше, чем девственность. Он знал, что Файфи мечтает сделать фильм с Пером Свенбергом. Вито еще не говорил со знаменитым оператором, но обещал Файфи привлечь его к делу.
— Если я не смогу добыть его, Файфи, сделка не состоится.
— Ты говоришь, сто двадцать пять тысяч, и какой процент, Вито?
— Десять.
— Двенадцать с половиной и Свенберг.
У операторов давний и крепкий зуб на кинопромышленность. У Свенберга в особенности. Он знаменит только среди профессионалов. Хоть критики и сравнивают его наперебой с Вермеером, Леонардо, Рембрандтом, ни один кинозритель, кроме самых завзятых любителей, его не знает. Вито знал, что Свенберг готов на все, лишь бы прославить свое имя. Он обещал высоченному шведу, что в каждом рекламном объявлении в газетах и журналах, в каждом студийном обзоре и сообщении о «Зеркалах» будут стоять слова: «Главный оператор — Пер Свенберг», если он, конечно, согласится работать за две тысячи долларов в неделю. За это обещание, которого он не имел права давать, Вито придется сражаться со студией до последнего. Но ничто не достается легко.
Месяц ушел на переговоры, и Вито понял, что все ключевые элементы постановки наконец сведены вместе. Он обсудил со студией свою собственную зарплату продюсера. Хотя обычно он благодаря своей репутации получал двести пятьдесят тысяч долларов, сейчас, из-за маленького бюджета, он получит всего сто пятьдесят тысяч. В одном из блокнотов, рассыпанных по дому Билли, словно следы в безумной охоте за их хозяином, Вито набросал приблизительные цифры расходов на фильм: зарплата актеров и съемочной группы, секретарские услуги, вплоть до последнего телефонного звонка и ксерокопии; арендная плата; транспортировка к месту съемок; расходы на проживание всей команды; декорации, костюмы, грим и самая тяжелая статья — накладные расходы студии — двадцать пять процентов бюджета. Кроме того, на все неуплаченные деньги начислялись проценты, и, естественно, стандартные десять процентов бюджета отводились на непредвиденные расходы. Хотя на такие важные статьи, как сценарий, режиссер, продюсер и оператор, отводилось менее четырехсот тысяч долларов, его бюджет укладывался в два миллиона долларов плюс-минус двести тысяч. В кинобизнесе всегда получается плюс и никогда — минус.
С таким бюджетом, решил Вито, прожить можно, если не случится ничего — совершенно ничего — непредвиденного.
* * *
Что надеть на встречу со Спайдером? С тех пор как Мелани в последний раз стояла перед камерой, это был первый вопрос, который мобилизовал ее. Как преподнести себя на этом свидании, к которому она много недель шла мелкими шажками? От этих размышлений на нее нахлынул прилив эротического возбуждения. Она в восторженной панике проглядела шкафы в доме для гостей Уэллса Коупа, прикидывая и отвергая десятки вариантов, от небрежных джинсов до простого, но чрезвычайно соблазнительного короткого платья от Джин Мьюр — нежнейшего оттенка розового. Через несколько минут она выбрала наряд, наилучшим образом оттенявший облик, в котором она хотела предстать перед Спайдером. Батистовое платье невиннейшего бледно-голубого цвета, с глубоким круглым вырезом и маленькими пышными рукавами, стянутое в талии голубым поясом. Для полноты картины не хватало только шляпки, но Мелани перевязала волосы цвета корицы и муската голубой лентой. Почти никакой косметики, голые загорелые ноги в узких босоножках на низких каблуках, и желаемое впечатление достигнуто: неиспорченная, юная, почти провинциальная и, кроме того, ранимая.
На пути к дому Спайдера ее руки, сжимавшие руль, дрожали. Наконец, подумала она, что-то произойдет.
Неудовлетворенность Мелани Адаме проснулась вскоре после завершения первого фильма. Пока снимался фильм, Мелани жила в состоянии блаженства. Вставать утром и знать, что целый день она будет играть, — одно это уже казалось благословением. Недавно обретенное успокоение она приписывала тому, что рождена быть актрисой, что наконец нашла себя, что странные, необъяснимые муки, которые она испытывала почти всю жизнь, были всего лишь поиском своего дела. Когда картина была закончена, на традиционном заключительном вечере Мелани оставалась в образе, разговаривая с простодушной робостью и отрешенностью, как девушка, в роли которой она играла, в то время как все окружающие, актеры и члены съемочной группы, с наслаждением возвращались в свои повседневные личности и картина уходила из их жизни.
На следующее утро она проснулась заброшенная. Не нужно было идти на студию, гримеры и костюмеры не ждали ее появления, не слышались указания режиссера, камера не запечатлевала ее существование. Уэллс Коуп сказал, что подобная реакция вполне естественна: это спад, которым сопровождается любое длительное творческое усилие. Все актеры такое испытывают, заверил он ее, но это быстро пройдет, до начала следующей картины можно жить обычной жизнью.
— А когда она начнется, моя следующая картина?
— Мелани, Мелани, будь умницей! Мне еще над этой картиной работать много месяцев. И даже когда все будет готово, я не собираюсь показывать ее, пока не наступит время, пока не получу нужные кинотеатры. У меня, как тебе известно, не кинофабрика для Мелани Адаме. Все дело в том, что тебя нужно раскручивать, чтобы ты стала великой звездой, а этого наобум не достичь. Для этого требуется долгая тщательная работа. Я не собираюсь наводнять тобой рынок. Твоего следующего фильма не будет, пока я не найду хороший сценарий. Я ищу, каждый день читаю гранки и рукописи, но нет ничего мало-мальски подходящего. Что за нетерпение? Время между фильмами нужно использовать для развлечений. Обедай с подругами, играй в теннис, может быть, поучись танцам, покупай себе одежду. Ты учишься у Дэвида Уокера — вот тебе прекрасное занятие, дорогая. — Он повернулся к куче рукописей, рассыпанных около кресла.
Хотя Уэллс Коуп часто принимал гостей и любая женщина из его окружения тщательно отобранных друзей с удовольствием пообедала бы с Мелани, она им не звонила. Женская болтовня никогда ее не интересовала, даже в школе. Она не умела сближаться с людьми, даже поверхностно. Ее жизнь сводилась к занятиям актерским мастерством — но учитель не мог уделять ей больше двух часов в день, — да еще к урокам современного танца и ожиданию. Все изменится, все еще будет, когда фильм выйдет на экраны, уверяла она себя, но сама не понимала, что стоит за этим «все», знала только, что поднялась очень высоко и очень быстро и что наверняка ее ждет какая-то чудесная перемена.
Когда ранней весной 1977 года фильм с Мелани вышел на экраны, ни один критик не остался к ней равнодушен. Такого триумфа неизвестной актрисы мир не видел много лет. Пять ведущих критиков Соединенных Штатов с неудовольствием для себя обнаружили, что четверо их самых ненавидимых коллег тоже считают Мелани Адаме «новой Гарбо». Она читала рецензии, венчавшие ее славой. Уэллс Коуп дал потрясающий ужин. Ничего не изменилось. Она получала десятки поздравительных писем от людей, когда-то знавших ее. Она перечитывала рецензии, выходившие во всей стране. Но ничего не менялось.
— А чего ты ожидала? — спрашивал Уэллс с легким раздражением — самой сильной эмоцией, которую он позволял себе за пределами монтажной комнаты. — Это не коронация, а всего лишь первый шаг в твоей карьере. Так всегда бывает с теми, кто впервые чего-то достиг. Если хочешь почувствовать, что твоя жизнь изменилась, вернись в Нью-Йорк и сходи к девочкам у Эйлин Форд или лучше езжай домой и навести родителей. В Луисвилле тебя встретят как знаменитость, но здесь?.. Ты получишь только массу просьб об интервью, да, может, кто-нибудь узнает тебя на улице или в магазине, но в остальном ты просто новая девочка в городе, Мелани. Как ты думаешь, что делают актрисы между фильмами? Самые лучшие? Ждут и берут уроки. Если они замужем, они могут заняться домом или детьми и все равно ждут. Если они работают на телевидении, они ведут игровые шоу и ждут.
— Я могу заняться вышиванием, — пробормотала Мелани со слезами разочарования и обманутых надежд.
— Хорошая мысль, ты на верном пути, — рассеянно сказал Уэллс, повернувшись к раскрытой рукописи.
В просмотровом зале Уэллса Мелани видела свой фильм десятки раз. Теперь она не стояла перед камерой, и женщина на экране казалась всего лишь обычной актрисой. Мелани не удавалось снова слиться с этой экранной фигурой. Она опять сидела в просмотровом зале, она, Мелани, — но кто она? Она снова начала рассматривать в зеркале свои глаза. Все чаще и чаще она грезила наяву о том, что стала кем-то другим. Ей хотелось бы родиться похожей на Гленду Джексон. Мелани была уверена, что, если бы ей пришлось создавать себя из черновика, победить плохую кожу и уродливое тело, она была бы личностью, сильной, полноценной, уверенной в себе. Будь она похожа на Гленду Джексон, она знала бы, кто она такая.
Первый фильм не сумел удовлетворить ее непрекращавшуюся потребность в поиске, таившуюся в ней всю жизнь, и Мелани начала с жадностью искать ответа у других. Пытаться манипулировать Уэллсом бесполезно. Что бы она ни говорила, он был бесконечно терпелив. Такова была его любовь, но их сексуальная жизнь, так тешившая ее вначале, оставалась элегантной, как сарабанда, а полное отсутствие его интереса к ней заставляло думать, что она для него существует все меньше и меньше.
Тогда-то она и начала названивать Спайдеру. Она не забыла его страсть, такую настойчивую, стремящуюся к познанию ее личности, требовательную, и ей подумалось: может быть, он ответит на ее вопросы. Спайдер никогда не охладевал к ней, никогда не оставлял попыток выяснить, кто же она. Может быть, на этот раз он сможет ей это сказать.
Ее робкий стук прозвучал дважды, прежде чем Спайдер заставил себя открыть дверь. Мелани стояла, опустив глаза, невинно предлагая свою неимоверную красоту, и ждала, пока он пригласит ее войти.
— Ох, прекрати маяться дурью, Мелани, — грубо сказал Спайдер. — Не стой, будто я собираюсь захлопнуть дверь у тебя перед носом. Входи, у нас есть время быстренько выпить.
— Спайдер, Спайдер, ты так изменился, — сказала она.
Он забыл сладостную боль, причиняемую ее голосом. Нужно издать закон, сердито подумал он, что обладать таким голосом разрешается только уродинам. Он налил ей водки с тоником, машинально вспомнив, что она любит, и провел ее к длинному дивану, стоявшему в дальнем конце его скромно обставленной гостиной в белых тонах. Изо дня в день Спайдера окружал водопад вещей, и он предпочитал жить в как можно более пустом пространстве. Он отодвинул складное брезентовое кресло подальше от Мелани, чтобы общаться было неудобно. Она на диване придвинулась ближе. Дальше отодвигаться Спайдеру было некуда, и пришлось остаться на месте. Он молча ждал.
— Спасибо, что позволил прийти… — Ее голос замирал. — Мне нужно было увидеться с тобой, Спайдер. Может быть, ты мне все объяснишь.
— Объяснить?!
— Я совсем запуталась, а ты меня так часто расспрашивал обо мне… Может быть, ты поймешь, что происходит.
— Мадам, вы ошиблись адресом. Езжайте в спальный район на Бедфорд-драйв, и вы найдете десятки добрых людей, которые много лет учились, чтобы получить возможность помочь вам выяснить, что за черт с вами происходит, а я не психоаналитик и не собираюсь открывать практику. Если нужен совет о вашем гардеробе, с удовольствием помогу, а в остальном — действуйте сами.
— Спайдер, ты никогда не был жестоким.
— А ты?