– Им снова пришлось предстать перед судом, в соответствии с законом конгрессмена Гвина 1851 года, который предусматривал урегулирование земельных исков комиссией из трех уполномоченных. В течение двух лет все единоличные пожалования – всего числом около восьмисот – должны были быть представлены этой комиссии – хотите верьте, хотите нет, но эти иски касались двенадцати миллионов акров земли! Хаос, полный хаос, дорогая Джез. Могу себе это отлично представить.

Итого: 1188 фунтов.

Генри Уайт замолчал и сидел, качая головой, как если бы он от души радовался тому, что ему не довелось пережить этот период калифорнийской истории.

– Ага. Ну, ты сама знаешь.

Я оторвал уголок от страницы «Дейли мейл», на котором вел подсчеты, подровнял его ножницами и поместил в прозрачный кармашек портмоне.

– Но, мистер Уайт, Валенсия продали землю Килкулленам в 1865 году, – настаивал Кейси. – Сделка наверняка была оформлена по закону.

– О, в этом я не сомневаюсь. Нет, конечно, Килкуллены не стали бы платить без официального оформления купчей... Они были не дураки, я полагаю. Чтобы удовлетворить повторные слушания в суде США, им надо было подтвердить мексиканское пожалование еще одной петицией, еще одним, более полным «дизеньо», подтвержденным американским генеральным инспектором, как и всякую самую ничтожную бумажку, которую они только могли представить в поддержку своих притязаний на землю. А потом, после удовлетворения иска, все эти бумаги должны были составить новое «экспедиенте». Оно должно было быть скопировано на кальку, и служащий из конторы генерального инспектора должен был бы скрепить оригинал подписью и печатью.

Я вспоминаю свои последние обзоры. В рецензии на «Я заставлю тебя попотеть» группы «C+C Music Factory» я пошутила насчет того, что один из членов группы – «+С» – недавно перенес менингит: «Температура под сорок и вправду заставит тебя попотеть. В отличие от этой так называемой музыки в так называемом стиле хаус, предназначенной исключительно для того, чтобы раздухарившееся начальство лапало под нее секретарш на рождественских корпоративах».

Пока я любовался эффектом, меня настигла жуткая мысль: проработай я еще одну неделю и один день в «О’Хара» — и смог бы полностью расплатиться с Бартом. Еще одна суббота в осаде «вуебков», и я впервые за долгие времена был бы совершенно свободен. (Разумеется, я понятия не имел, сколько задолжал банку по кредитной карточке. Но, как говаривал мой старикан, «не знаешь — не бери в голову». Даже если минутой позже сборщики долгов с ротвейлером ворвутся через взломанную дверь, лучшего совета я от отца не слышал.)

– Наверное, ответ меня не удовлетворит, но все же – где бы могло быть это второе «экспедиенте»? – спросила Джез, пытаясь предугадать ответ по выражению его лица.

В обзоре «Inspiral Carpets» я писала – и повторила неоднократно, на все лады, – что они слишком уродливые для поп-звезд: «Поп-звезды должны быть похожи на Дэвида Боуи: сплошь сверкающий лед, и слоновая кость, и роскошные меха, ниспадающие с плеч. Когда покупаешь сингл Боуи, ты как будто заходишь в салон Тиффани и выбираешь себе диадему с бриллиантами. Но когда сингл выходит у «Inspiral Carpets», это похоже на тот неловкий момент за неделю до Рождества, когда к тебе в дверь звонят местные мусорщики, топчутся на крыльце и бубнят: «С Рождеством, хозяйка», – в ожидании чаевых. Они слишком страшненькие для поп-группы. Это не группа, а парад уродов».

– Мне действительно неприятно говорить вам об этом, моя милая, но большинство положительных решений по таким делам подлежало регистрации в Генеральной земельной конторе, которая – увы – находилась в Сан-Франциско.

И конечно, статья о «U2», в которой я называю Эджа долбоебом, хотя, как я уже говорила, втайне я обожаю «U2».

Я действительно был на грани благоразумия. Мои мозги рисовали умильные картинки финансового оздоровления: Барту заплачено, остаюсь в «О’Хара» еще пару недель, пока не найду работу менеджера в ресторане получше, теплая уютная квартирка в новом районе (Тутинг и Стритэм нынче ой как популярны), новая знакомая — официанточка из Норвегии, ее папа разводит табак на ферме.

– И, разумеется, до землетрясения.

В голосе Джез прозвучала одновременно и догадка и недоверие.

– Все группы, какие я знаю, тебя боятся. Слушай, ты только о нас ничего не пиши, – говорит Роб полушутя-полусерьезно и смущается, как человек, который сказал слишком много.

Я смотрел телевизор и курил, прокручивая в уме разные возможности. Трудно решить, какой поступок более труслив. Оставаться — самообман, даже если попытаться выплатить долги. Если уехать, то логически напрашивалось, что когда-то придется возвращаться, опять выходит самообман. В детской передаче, которая шла по телевизору, поступки, казалось, не имели последствий, не влияли на судьбу. Я переключился на MTV, там симпатичная шотландка брала интервью у какого-то члена американской мальчуковой группы с накачанным прессом.

– До землетрясения и, что еще хуже, до пожара. Боюсь, что бумаги погибли в огне.

– Но это означает, что мы ищем несуществующую бумагу! – взорвалась от негодования Джез. – Это нечестно!

— Еще год назад вы работали официантом в Голливуде.

– Может быть, поэтому теперь и не преподают больше историю Калифорнии, – сказал Кейси, взяв ее руки в свои. – Это было бы слишком жестоким разочарованием.

— Да-а, чуть больше года, я действительно обслуживал столики несколько лет, в свободное время брал уроки вокала и хореографии, встретился с Майком Купером из «Сони», он свел меня с Дейви и Лайлом, после этого все пошло довольно быстро, да-а…

– По всей видимости, когда земля переходила к другому владельцу, – добавил мистер Уайт как будто в запоздалом раздумье, – документ, устанавливающий право собственности, поступал на хранение в Окружной архив в Санта-Ане.

— Просто восхитительно.

– Что?!

– О, я полагал, вам это известно, иначе я бы сказал об этом раньше. Да, да, в самом деле, купчая крепость на приобретение ранчо Монтанья-де-ла-Луна Майклом Килкулленом должна была поступить к архивариусу, чтобы вступить в законную силу. Ха! В таком случае все эти подлинные документы, о которых мы толковали, оказываются неважными, несущественными... Абсолютно несущественными...

— Да-а, восхитительно. Но мы много работаем и точно просчитываем и свою музыку, и свой имидж Восхитительно, но нам пришлось немало попотеть.

Тогда почему он не сказал об этом сразу, подумала Джез с раздражением. Зачем надо было посвящать нас во все эти малозначительные детали, вместо того чтобы просто направить нас в Санта-Ану? Но Генри Уайт еще не закончил, а рука Кейси крепко сжимала руки Джез, мешая ей вскочить и броситься к машине, чтобы ехать дальше.

– С другой стороны, – размышлял Генри Уайт, снимая очки и разглядывая потолок, – свидетельства, купчие крепости, дела – зачастую главная загадка кроется не в них, не так ли? Вот почему у нас есть историки, библиотекари, хранители музеев, а не только адвокаты по недвижимости. Ха! Да, вам бы следовало наведаться еще в Банкрофтскую библиотеку, знаете, в Беркли, или в архив Исторического общества Сан-Диего, или в отдел рукописей Хантингтонского музея в Пасадене, или в Историческое общество округа Оранж, а может, даже в Историческое общество Сан-Хуана... Никогда нельзя знать, на что наткнешься... У них там хранятся всякие клочки и бумажки, старые документы, какие-то кусочки...

— Значит, таков и есть ваш совет всем фанам? Больше работать?

– Благодарим вас, мистер Уайт, – твердо сказал Кейси. – Вы нам очень помогли. Мы с Джез очень вам признательны.

— Я так скажу — стремитесь за своей мечтой, никогда не сдавайтесь, если все время тянуться к звездам, никогда не окажетесь в грязи.

– Всегда к вашим услугам, мистер Нельсон, в любое время. Всегда приятно преподать молодым людям маленький урок истории! Не припомню, когда мне еще доводилось так замечательно провести утро.



— Как здорово, как точно!

– А, вот вы где, все утро вас ищу, – сказала Валери раздраженно, увидев Фернанду и Джорджину, которые завтракали возле одного из бассейнов отеля «Ритц». – Могли бы оставить мне записку, а, Ферни? Я умираю с голоду, а есть одной мне не хотелось.

– Извини, Вэл. Я думала, ты с Джимми уехала в Лос-Анджелес.

— Мир вам.

– Я собиралась, но оказалось, что у него свидание с Джоном по какому-то другому делу, не имеющему к нам никакого отношения. Терпеть не могу, когда все разбегаются в разные стороны, не говоря мне ни слова!

Валери говорила с гораздо большим негодованием, чем того заслуживал случай, но она все еще не остыла после утренней размолвки с мужем. Билли просто не желал считаться с ее новым положением богатой наследницы! Он вел себя с ней так, как со своей старушкой Валери, на которой он женат вот уже столько лет, будто бы ровным счетом ничего не произошло – просто у старушки вдруг завелись небольшие карманные деньжата.

Блестящая философия, и, главное, как хорошо подходит для курса отвыкания от наркотиков, на который его отправят через год. Однако, хотя я не желал признаться, слова этого мальчишки задели меня за живое. Я не завидовал достижениям певца, возможно, он действительно много работал. Да и как можно критиковать увлеченность? Если быть до конца англичанином, следует признать, что всех нас рано или поздно закопают в грязь, но в ту конкретную минуту мне англичанином быть не хотелось.

От Уильяма Малверна-младшего опять слышалось одно нытье. Кухарка увольняется, горничная ушла, холодильник не в порядке, и вместо льда – наполовину вода, у каждой из трех дочерей свои проблемы, и все они пытаются взвалить их на его плечи, ему до смерти надоело быть запасным танцором на вечеринках. Валери слишком долго болтается в своей Калифорнии, – одна глупость за другой, как если бы Валери была той же самой, что и до смерти отца.

Ей хотелось крикнуть ему: «Перебирайся жить в отель! Питайся в своих клубах! Скажи девчонкам, чтобы перестали валять дурака! И ради бога, перестань меня пилить!» Но она прикусила язык и попыталась все загладить, не обещая, однако, как он того хотел, сегодня же вернуться в Нью-Йорк.

В общем, очередной переломный момент. Просиди я перед телевизором еще пять минут, точно остался бы в Лондоне. Телевизор убаюкал бы меня вечером, потом еще раз утром, и пошло-поехало. Утром вышел бы на работу в «О’Хара», а после обеда начал бы подыскивать новое жилье в газете частных объявлений. Но вместо возвращения на наезженную колею прежней жизни я послушался совета гуру из попсовой группы, нажал кнопку «стоп» и решительно шагнул навстречу переменам.

В голове у Валери созрел план, но она еще не была готова его осуществить, следовательно, не готова была и к конфронтации с мужем, ибо двадцать два года замужества научили ее ценить преимущества обладания привлекательным, покладистым мужчиной, пусть даже он и был для нее источником раздражения.

Ее план предполагал сожжение мостов, сожжение каждого проклятого мостика, соединявшего отвратительный, вонючий, тесный остров Манхэттен с остальной частью Соединенных Штатов, причем сжечь их она предполагала настолько основательно, что, откажись Билли Малверн последовать за ней, он никогда больше ее не увидит. Она пока не была уверена, что к этому готова, не знала, хватит ли у нее мужества сделать этот шаг, в результате чего она бросит свою семейную жизнь и все, что казалось ей раньше важным.

Когда-то надо сказать телевидению «нет». В воздухе почти различалось потрескивание телесигналов. Спутники порхали вокруг Земли «письмами счастья». Телевидение проникло в дома сквозь скалы и почву, кабели проложены по дну океанов, забравшись на такую глубину, куда даже глубоководный морской черт не заплывает, и все им мало. Их цель — превратить кожу человека в приемное устройство, глаза — в экраны, рот — в супермаркет. Смотри рекламу прямо на сетчатке, пробуй вкус сладостей на языке, звон бубенцов запиши во внутреннем ухе, потом послушаешь на досуге. Их не остановить, пока «Друзей» и футбольную премьер-лигу не начнут давать по капризу в любое время.

Но боже мой, какое это было искушение, какое глубокое, первобытное искушение – бросить все, к чему она стремилась, и бежать – так наверняка истолкуют ее поступок все, кого она знает, – бежать в Филадельфию, начать жить другими радостями, более человечными привычками, жить новой жизнью, в которой не надо будет покупать себе положение в обществе!

О, если бы только это оказалось ей под силу – ей, которая сама заработала свои прочные позиции в этом жестоком городе, ей, Валери Малверн, считавшейся одной из самых долговечных фигур нью-йоркского общества, и вдруг превратиться в провинциалку! После стольких лет в самой гуще моды и блеска, в американском эквиваленте Версальского дворца в самом пике правления Людовика Шестнадцатого – не покажется ли жизнь на обочине ужасным падением? Что, если ее впечатление от Филадельфии имеет привкус романтики только лишь потому, что она там не живет и не знает повседневной реальности, совсем не такой, как при случайных визитах? Не исключено, что Нью-Йорк на самом деле притягивает куда больше, чем она себе представляет, а Филадельфия окажется такой же скучной и неинтересной, как загородное поместье для французских аристократов, изгнанных из Версаля и быстро зачахнувших в провинции.

Я не пессимист. Я бы без жалоб стал мультимедийной системой, декодировал бы, потреблял и перескакивал с канала на канал до скончания жизни. Я был бы очень даже рад. Стал бы добрым и тихим. Увы, технологии пока не доросли до моих фантазий, поэтому я выключил телик и возобновил сборы. Неужели на окончательное решение действительно повлияла жизненная философия двадцатидвухлетней лос-анджелесской звезды с крепким телом? У меня не было в запасе жизненной философии клапамского неудачника с хилым телом, поэтому, наверное, повлияла.

Стоит вам оставить Нью-Йорк – и вы забыты. По всей стране встречаются женщины такие же богатые, какой скоро станет она, – но кто о них слышал в Нью-Йорке? Никто их не фотографирует, никто не пишет о них – разве что в местной газетенке. Единственный незначительный взлет в их жизни происходит тогда, когда «Таун энд кантри» избирает их город для своей очередной статьи и они вдруг оказываются среди героев журнального репортажа. Если же этим женщинам случается быть в Нью-Йорке, их приезд проходит не замеченным никем, кроме нью-йоркских друзей, а едва они улетят домой, как никто в Нью-Йорке о них и не вспомнит.

Валери села за столик к Джорджине и Фернанде, заказала салат из креветок и принялась за еду, не пытаясь подключиться к их беседе, которая касалась, кроме всего прочего, достоинств разных джемов и желе.

– Я и не собиралась о вас писать! Вы мне нравитесь! – говорю я. – Я пишу только о группах, которые мне не нравятся.

Моя спальня в квартире Генри была размером три на четыре метра, но с легкостью вмещала все мои пожитки. В юности я не страдал вещизмом.

Валери попыталась подвести черту под своим новым положением в городе, где последние несколько лет ей приходилось из кожи вон лезть, чтобы соответствовать в глазах общества тому уровню благосостояния, какой ей приписывался.

Роб озадаченно хмурится.

На болхэмском рынке я купил два метровой высоты пластиковых мешка для белья в красно-бело-синюю полоску. В таких азиатские женщины таскают ямс по Тутингу.

Теперь у нее будут почти неограниченные средства. Ее фамильное состояние было ничуть не хуже, чем у какой-либо другой женщины ее круга, – нет, даже лучше, если задуматься всерьез. Что касается ее вкуса, то в нем никто не может усомниться. Деньги, имя, вкус. У нее есть все, чтобы, не ударив пальцем о палец, стать королевой Нью-Йорка.

– О группах, которые тебе не нравятся? Почему?

Все барахло я уложил в мешки, остановившись в нерешительности перед допотопной настольной лампой, но потом и ее взял — авось пригодится украсить стол на каком-нибудь чердаке. Генри я оставил записку:

Но боже мой, до чего же острая стала конкуренция в этом обществе! Все эти избранные, которые сменяют друг друга на постоянно публикуемых снимках, – вот они щеголяют нарядами, наперебой дают деньги на благотворительность, покупают картины, развлекаются, отдыхают – и все напоказ перед всем светом, – разве ей на самом-то деле хочется быть царицей среди этих людей?

Почему?

Билли Малверну это, конечно, по душе, он наслаждается каждой секундой, в этом можно не сомневаться. Ему не дано увидеть суть вещей. Неужели Билли согласится на переезд? Неужели его можно заставить начать жизнь сначала?

– Валери, что ты молчишь? Ты не одобряешь наших планов насчет чайной? – спросила Джорджина.

– Какой чайной?




Дорогие Стенджеры!
Я встал на лыжню. Спасибо за все. Оставшийся после меня хлам можете забрать себе. «Там, куда я иду, он мне не понадобится». Все белье в стиральной машине, я помыл (наконец) посуду. Такое вот неизящное окончание проживания неизящного жильца.
Удачи вам во всем.
Фрэнсис Дин Стретч.
Лотти, обнимаю.


– Которую мы с Ферни собираемся открыть, – сказала Джорджина, скептически качая головой. – Мы только об этом и говорим.

– Извини, я задумалась. Мне нужно сделать несколько звонков. – Валери торопливо поднялась.

Потому что я твердо убеждена, что поп-музыка – слишком важная вещь, чтобы отдавать ее на растерзание бездарной, серой и непритязательной тупости. Потому что богатые люди, люди влиятельные и крутые, равно как и тщеславные дятлы из этих групп, обычно смотрят на толстых девчонок-подростков из бедных кварталов, как на грязь под ногами, но на страницах журнала – на страницах «D&ME» – я сильнее их всех вместе взятых, и я жажду мести. За себя и за миллионы девчонок – таких же, как я. Потому что когда я сижу за своей половиной стола, перед экраном компьютера, и весь дом пропах пережаренным маслом, а внизу надрываются близнецы, я представляю себя кем-нибудь из крутейших женщин-журналисток – Дороти Паркер или Джули Берчилл – и пытаюсь разить словами-кинжалами так же яростно и изящно, как это делают они сами, прежде чем допить мартини и вызвать такси. Потому что мне платят по числу слов, и это такой офигительный кайф, когда в это число входит и «долбоеб». Потому что я не занимаюсь бегом, не плаваю в бассейне и не езжу на велосипеде – я получаю адреналин не от физических упражнений, а от ненависти к этим группам. Потому что я сделала предложение Джону Кайту в своей статье, а Джон, как мы знаем, на мне не женился. Потому что я прислушалась к советам Кенни.

В тумане накативших слез я погрузил вещи в «кавалер» и в полшестого вечера 9 января 1996 года двинул прочь из города с 1188 фунтами в кармане и с настольной лампой на соседнем сиденье вместо пассажира.

Она больше не могла выносить общество таких дур, как Джорджина с ее оформительскими делами и Ферни с ее вечными семейными проблемами, нет, больше ни одной минуты. Это уже слишком – ждать от нее, что она будет слушать какие-то дурацкие планы относительно открытия чайной.

– Увидимся позже, – сказала она резко.

Потому что я самая младшая, самая слабая в команде «D&ME» и должна убивать, чтобы доказать свою преданность общему делу. Потому что я еще только учусь ходить и говорить, и мне в миллионы раз проще быть злой и циничной – и размахивать саблей, – чем стоять дура дурой с воздушным шариком и тортиком ко дню рождения в руках. Потому что я до сих пор толком не знаю, что я думаю и чувствую на самом деле, и я швыряю гранаты, наполняя пространство дымом, и отчаянно пытаюсь взлететь. Воспарить. Потому что тогда я еще не осознала одну очень простую и очень важную истину: мир жесток, жизнь тяжела, а мы, люди – хрупкие существа. И надо просто быть добрее.

– Я что-то не так сказала? – спросила Джорджина у Ферни. – Если да, напомни мне, чтобы я сделала это еще раз.

– С Вэл это бывает. Ей утром звонил муж, после этого она сама не своя.

Тогда мой бойцовский задор представлялся вполне справедливым и правильным. Мне это виделось так: я – одинокий стрелок. Я – Трэвис Бикл, очищаю город от грязи. Если кто-то считает себя вправе творить херню, у меня тоже есть право уничтожить его творение. Каждый раз, когда я убиваю очередную безнадежную горе-группу, я расчищаю чуть больше места для грядущего нового Дэвида Боуи.

– Эти мне мужья... – сказала Джорджина задумчиво, но с оттенком скрытого осуждения.

45 фунтов

– А ты – зачем вышла за Джимми?

И понятно, что Трэвис Бикл, как и любой одинокий стрелок, это не тот человек, которого с радостью приглашают на вечеринки. Нет, ты являешься без приглашения, самозваная гостья – с опозданием, во всем черном, – и стреляешь поверх голов в сторону сцены, и вечеринка… скисает. Робкие тихие люди или не очень уверенные в себе уже не стремятся высказываться. И не рвутся на сцену. К толпе обратятся лишь те, кто уверен в себе и безудержно дерзок и смел.

– Ферни, дорогая, что за вопрос!

– Ну... Я только подумала, что, зная твое отношение к мужчинам в жизни женщины, ты не стала бы утруждать себя...

Оказалось, что время для начала новой жизни выбрано неудачно. Я планировал ехать на север — там жизни больше и дольше не придется поворачивать назад. Чего бы проще: повернуть «кавалер» мордой на дорогу, ведущую прочь из Лондона, и не думать о возвращении, пока что-нибудь не случится. Однако городское движение в полшестого вечера 9 января 1996 года не желало меня отпускать. Оно хотело, чтобы я застрял в Лондоне. Южная Кольцевая угрожающе набухала, как закупоренный кровеносный сосуд.

Атмосфера меняется – остаются лишь шумные экстраверты, перекрикивающие друг друга. Все интроверты расползаются по своим норам и уносят с собой тихие ноты и минорные аккорды. Репертуар сокращается, усыхает: играют только дремучее ретро, хиты прошлых лет. Все боятся встать в полный рост и сыграть что-то новое: что-то, что прозвучит слишком рискованно и слишком странно для нетерпимых ушей.

– То есть ты хочешь сказать, что если мне не нужен мужчина для секса, то он мне не нужен вовсе? Ферни, ты просто дитя. Во-первых, Джимми такой милый, а поскольку быть замужем гораздо удобней, чем оставаться одной, то это не такой уж плохой выбор. К тому же много значили его деньги. Мой отец не так богат, скорее наоборот, а нас у него немало, и всех надо было устроить. Поэтому мои родители были просто счастливы, когда я приняла предложение Джимми. Если бы я не вышла замуж, никто бы этого просто не понял. Хуже того, все бы начали удивляться по моему поводу, а то еще и подозревать меня в чем-то. Муж – самая удобная маскировка для чего бы то ни было. А кроме того, может быть, мне захочется детей, как всякой женщине.

Лицо Джорджины слегка смягчилось при мысли о детях. В самом деле, почему нет? Это было бы чудесно.

К семи я добрался только до Мортлейка, к девяти — до Уэмбли. За три с половиной часа я удалился от дома на каких-то девять миль, затрахался и почувствовал боль в пояснице. Мне хотелось в уютную теплую постель, мне хотелось к Генри, Лотти, Тому, Люси, Мэри, Сэди. Я даже был готов расплатиться и по-братски обняться с Бартом.

Потому что когда цинизм превращается в общепринятый способ взаимодействия, всякая изобретательность, всякая игривая радость становится невозможной. Цинизм вычищает культуру, как хлорка, убивая росточки миллионов идей. Цинизм означает, что ты на все отвечаешь: «Нет». Цинизм означает, что ты заранее настроен на разочарование. Собственно, поэтому все и становятся циниками. Потому что боятся разочароваться. Потому что боятся, что кто-то воспользуется их слабостью. Боятся, что их простодушие будет использовано против них, и когда они радостно схватят мир и попытаются запихнуть его в рот целиком, кто-нибудь непременно попробует их отравить.

– А потом, – продолжала она, – всегда существует проблема провожатого. За мной всегда увивались толпы мужиков, они таскали меня на вечеринки, были у меня на побегушках, но, естественно, каждый из них считал, что после нескольких свиданий он заслуживает большего, чем легкий прощальный поцелуй в щечку. Й мне приходилось прощаться с ними навсегда. И все это стало каким-то безнадежно предсказуемым. У меня появилась репутация бессердечной кокетки, а этого уже нельзя было терпеть, ты согласна?

– А Джимми? Ему-то перепадает побольше, чем поцелуй на ночь? – спросила Фернанда с неподдельным любопытством. Она жаждала услышать ответ и одновременно боялась его.

Цинизм – это по сути страх. Цинизм липнет к коже и затвердевает плотным черным щитком – наподобие панциря у насекомых. Эта броня защитит твое сердце от разочарований. Но броня сковывает движения. В таких доспехах нельзя танцевать. Цинизм не дает тебе пошевелиться, и ты стоишь, как морская фигура, навечно замершая на месте.

Но я все ехал и ехал. В десять я подъезжал к Льютону, к полуночи — к Донкастеру, теперь я был уже так далеко, что можно было не бояться сделать остановку. Не доезжая двадцать миль до Лидса, я свернул с Ml на заправочною станцию и с деланно озабоченным видом прогулялся по стоянке машин. В поздний час работали только «Счастливый едок» и «Бойгер Кинг», но я побрезговал, вышел на застекленный мост и стал смотреть на автомобильный поток внизу. Из Лондона все машины неслись с яркими белыми сияющими глазами, в Лондон — с красными больными и опухшими. Что-то здесь не так.

Джорджина опустила глаза и стала рассматривать скатерть, лицо ее внезапно ожесточилось и стало казаться намного старше. Кусая губы, она молчала, как будто решая, отделаться ли и на этот раз обычной для себя шуткой. Наконец она помотала головой, как человек, твердо решивший сказать всю правду, и, не поднимая глаз, проговорила:

И конечно, вся горечь иронии заключается в том, что молодые так рьяно впадают в цинизм, а им это вредно. Молодым надо двигаться, танцевать и доверять миру. Мчаться сквозь вихри Большого взрыва по галактике новых, еще не сформированных до конца, но уже гениальных идей и не бояться говорить: «Да! Почему нет?» – иначе культура их поколения превратится в собрание старых безвкусных метафор, агрессивных и намертво укоренившихся в коллективном сознании. Когда молодые впадают в цинизм, они убивают собственное будущее. Если всегда говорить только «нет», у тебя не останется ничего своего – только то, чему кто-то другой сказал «да», когда тебя еще не было и в проекте. Выбирая «нет», мы лишаем себя права выбора.

– Когда я сказала, что Джимми очень милый, я имела в виду, что он всегда очень мил со мной. Но постель... Это та цена, которую мне приходится платить. Господи, как я это ненавижу! Наверное, мне не следовало бы жаловаться, и каждый мужчина вправе ожидать такого же от своей жены, но Джимми... нет, ты даже представить себе не можешь, что это такое! Не то чтобы он когда-нибудь плохо со мной обращался, дорогая, не подумай ничего такого, он никогда не сделал мне больно, но он... он такой ненасытный. Он такой отвратительно ненасытный, меня просто тошнит, такой он настойчивый и неутомимый. Ох, не знаю, Ферни, может, они все такие. Я никогда не спала ни с кем другим, поэтому не могу сравнивать, но он никогда не бывает удовлетворен до конца. Ты думаешь, это нормально? – Задавая этот вопрос дрожащим голосом, Джорджина осмелилась наконец поднять глаза на Фернанду.

А дальше что? Что дальше? К бензоколонке лепилась гостиница из сборных блоков, предлагающая номера на выходные по 29 фунтов. Я прошел в стерильный, слабо освещенный холл посмотреть цены. Разумеется, так как я не заказывал заранее, попросил завтрак и номер со своей ванной, цена увеличилась до 45 фунтов, но я все равно согласился. За стойкой паренек лет семнадцати читал Чехова. Наверное, какой-нибудь зубрилка, подрабатывает в отеле, но разве Чехова проходят в школе? Я думал, что современная школьная программа кончается на Ллойде Вэббере и инспекторе Морсе[71].

– Нормально? Ничего нормального не существует, – ответила Фернанда с нажимом. – Во всяком случае, не в отношении мужиков. Вы женаты только два года. Конечно, рано или поздно он поумерит свой пыл, это, во всяком случае, я тебе обещаю.

Когда каждый приходит на вечеринку со своим оружием, это уже никакая не вечеринка. Это война. Сама того не понимая, я превратилась в обреченного на поражения наемника в бессмысленной битве. Я убиваю собственное будущее.

Фернанда подумала о том вечере, что она провела с Джимми Розмонтом, и о том, что если бы она могла убить его на месте, то сделала бы это с радостью.

— Привет, мне нужна комната переночевать.

Но это не страшно. Я еще успею побыть милой, белой и пушистой… как-нибудь потом. У меня куча времени. В семнадцать лет каждый день кажется годом. У тебя впереди миллион жизненных сроков, ты успеешь пожить, умереть и пожить еще раз до того, как тебе стукнет двадцать. В этом-то и заключается вся прелесть юности. У тебя впереди куча времени, чтобы все сделать правильно.

– Господи, я только об этом и молюсь! Начать с того, что ни для кого не секрет, что он за фрукт. Даже во время медового месяца у него были другие женщины! Хвала господу: чем больше у него юбок налево, тем легче мне. А когда он старается провернуть какое-то дело, как вот в эти несколько недель, то он почти оставляет меня в покое. Конечно, когда все будет сделано, он захочет... как бы это сказать... отметить. – Джорджина передернулась. – И самое странное, Ферни, – он уверен, что я фригидна, но для него это не имеет ровным счетом никакого значения. Что ты об этом думаешь? Как может мужчина насильно брать женщину, которая, он знает, не хочет его? Нет, что бы ни было, его забавляет сама идея. Если уж он не может меня... ну, сама понимаешь... то тогда и никто не сможет. Он рассматривает мою фригидность как самый надежный пояс верности. Очень ценное качество для жены. Давай больше никогда не будем о нем говорить, обещаешь мне, дорогая? Нам нет до него дела. Он просто неизбежное зло.



— Сделаем.

Но, как оказалось, времени у меня было немного.

Глядя в глаза Фернанде, Джорджина улыбнулась ей жадной, собственнической, опасно-соблазнительной улыбкой, полной воспоминаний, восхищения и признания ее прав на все ее эмоции, все ее порывы.

Портье порылся в поисках анкеты. К его дешевому блейзеру был прикреплен значок с надписью «Вас обслуживает Мохаммед». Я не знал, что ислам уже проник в сферу услуг.

– Господи! Когда ты говоришь это «ну, ты понимаешь», как стыдливая старая дева, я чуть не... ну, ты понимаешь, – сказала Фернанда, понизив голос.

– О, дорогая моя, давай расплатимся и вернемся в номер, – сказала Джорджина настойчиво. – Я так тебя ревную, что не могу больше терпеть.

— Еду, понимаешь, из Лондона, навестить друзей в Абердиншире.

– Ревнуешь! Не думаешь ли ты, что я подпущу к себе какого-нибудь еще мужика? Немедленно по возвращении в Нью-Йорк беру развод, чего бы это мне ни стоило.

Часть третья. Разрушить все и отстроить заново

— Ага.

– Я не к мужчинам тебя ревную. Теперь, когда ты знаешь о себе... когда ты знаешь, что тебе нужно... тебя повсюду будут окружать женщины, о которых тебе и в голову не придет, что они предпочитают женщин, но они будут пытаться затащить тебя в постель. И чем старше ты будешь, тем больше будет их, они будут роем виться вокруг тебя. Женщины вроде нас становятся наиболее притягательными лишь к сорока.

– Что за бред! Это просто какие-то кривые зеркала, все наоборот! – возразила Фернанда.

— Устал как собака, дай, думаю, сниму койку и отключусь до утра.

– Подожди немного, сама увидишь, милая моя Ферни. Вокруг так много женщин, падких именно до зрелого тела, как раз до сорокалетних! Но не вздумай набирать вес, тогда ты станешь просто неотразимой.

– Но почему? – спросила Фернанда как зачарованная.

— Хозяин — барин.

– Ты станешь выглядеть еще более женственно. Женщины, которые любят женщин, обожают женское тело, а ты пока еще слишком тоненькая, слишком свежая, слишком незрелая – на вкус многих.

21

– Господи, до чего странно, – сказала Фернанда почти безразличным тоном. Никогда в жизни ей не доводилось слышать одновременно так много приятных вещей, но она, конечно, не собиралась использовать сразу все свои преимущества. Это надо растянуть на годы и годы.

Парень быстро долбил по клавишам компьютера.



Еще пару месяцев назад мне было весело. Я приходила в редакцию «D&ME», и все тамошние сотрудники встречали меня с распростертыми объятиями. «Доброе утро, Стервелла Де Виль!» – говорили они с нежностью и теплотой. Я сидела на их рабочих столах, курила сигареты и рассказывала о рок-звездах, с которыми трахалась.

– Барбра оценила бы это место, – сказала Джез, обращаясь к Кейси.

— Утром позвоните разбудить?

– Кто?

Коллегам нравится слушать мои рассказы. Эпос о зажигательной ночи с Элом по прозвищу Большой член сражает всех наповал. Иногда я совращаю рок-звезд исключительно для того, чтобы примчаться в редакцию и рассказать, как все было. Я представляю себя этаким маленьким роботом-зондом, собирающим образцы сексуального поведения и доставляющим их сюда, в нашу лабораторию – для исследования и анализа. Это мой уникальный вклад в общее дело: если бы мы собирали команду в «Мастере подземелий», талантом Роба была бы «способность устраивать пьяный дебош седьмого уровня», талантом Кенни – «стервозность восьмого уровня», а я была бы «сказителем скабрезных историй десятого уровня».

– Стрейзанд. Когда я ездила в Малибу, чтобы сфотографировать ее для «Вог», то там система безопасности была не хуже здешней. – Она обвела рукой приемную отдела рукописей Хантингтонского музея.

— Два фунта, сэр. В котором часу вас разбудить?

Беря интервью у сочинителей песен, я стараюсь их напоить и расспрашиваю об их сексуальных фантазиях.

Ей нет нужды развлекать меня, подумал Кейси, глядя на ее прекрасное лицо, на котором только удрученные глаза выдавали ее тяжелое настроение. Когда они примчались в контору архивариуса округа в Санта-Ане и наконец отыскали запись о продаже ранчо Монтанья-де-ла-Луна, бывшего в собственности дона Антонио Пабло Валенсия, Майклу Килкуллену, они в волнении впились глазами в занимавшую целый лист официальную опись землевладения, которая была датирована 1865 годом и подписана продавцом и покупателем, и не обнаружили в ней ровным счетом ничего, что указывало бы на какое-либо обязательство.

– Не для печати! Просто мне интересно! Хочется… лучше понять твои песни!

— A-а… в семь, пожалуйста.

– Пожалуй, это все, дорогая, – сказал Кейси.

Лидер одной из известных рок-групп признается, что он чуть ли не с детства мечтает, чтобы ему отсосала монахиня с густо накрашенными губами.

Я почти сам себя убедил, что еду на званый прием у шотландской маркизы.

– Это не может быть все! – вскипела Джез. – Я этого не допущу!



– Чтобы помада размазалась по всему… по нему.

— В семь разбудим, сэр. Позвольте вашу кредитную карточку.

Кейси велел временному старшему пастуху – сезонному вакеро, который замещал его, пока он был в больнице, – продолжать работу, а сам с Джез на целый день отправился в Историческое общество Сан-Диего в надежде отыскать хотя бы один из «кусочков и клочков», обещанных мистером Уайтом. На следующий день они перевернули Историческое общество Сан-Хуана, и все с тем же минимальным результатом, а затем провели такой же бесплодный, обескураживающий пыльный день в Историческом обществе округа Оранж. После этого Джез пришла в голову идея, что им следовало начать с Банкрофтской библиотеки в Беркли, потому что, как ей казалось, во время пожара в Сан-Франциско кто-то должен был сохранить присутствие духа и спасти документы из Генерального земельного управления. Наутро они вылетели в Сан-Франциско, а вечером того же дня вернулись не только с пустыми руками, но и с пустыми желудками, ибо в этой Мекке гурманов у них не нашлось свободной минутки, чтобы перекусить.

Сразу по окончании интервью я вызываю такси и еду в редакцию, чтобы рассказать о своем новом открытии.

Они перерыли гораздо больше «клочков и кусочков» калифорнийской истории, чем Кейси мог себе представить, но ни один из них не имел никакого отношения к шестидесяти четырем тысячам акров земли между горой и морем, которые составляли ранчо Килкулленов.

Черт.

– Монахиня, – Роб качает головой. – Католики все-таки извращенцы.

Теперь они находились в последнем месте из тех, что указал им мистер Уайт, – в Хантингтонском музее, в районе Пасадены под названием Сан-Марино. Музей был известен здесь как Музей синего мальчика.

— Я заплачу всю сумму наличными, если вы не возражаете.

Конечно, они могли провести в Калифорнии многие недели, роясь в кипах бумаг многочисленных исторических обществ, которые существовали в каждом старом городе, но всякий раз хранители, видя их разочарование, говорили им, что на что-либо значительное можно рассчитывать скорее в крупных, хорошо известных собраниях.

– В отличие от благочинных евреев, – говорит Тони Рич в редком приступе хорошего настроения. – Мы не впадаем в фантазии, что нам отсасывают раввины.

— Никаких проблем. Ваш адрес?

Впрочем, никто не называл их затею сумасбродной, хотя это и было написано на их лицах, с сарказмом думал Кейси. Когда они объясняли, что им надо найти «обет», само это слово звучало таким потусторонним – как если бы речь шла о сговоре с самим дьяволом, – что, наверное, их просто сразу относили к разряду сумасшедших, решил Кейси. Не то чтобы им никто не хотел помочь, напротив, все действовали весьма профессионально, но никто не выказывал ни малейшего удивления, когда договора с францисканцами в конце концов не оказывалось.

Как всегда, после пары историй Кенни кричит:

На следующий день после их безрадостного и утомительного путешествия в Сан-Франциско Джез позвонила в Хантингтон-ский музей и условилась о встрече с Вильямом Франком, младшим хранителем западных рукописей.

— Э-э, Эксгибишн-роуд, дом 82, Южный Кенсингтон, Лондон.

– Хватит, хватит! Парад уродцев закончен. Все садимся работать!

И вот, дважды проверенные людьми в форме во время стремительного подъема в гору среди потрясающих садов и лугов, которые когда-то представляли собой парк поместья Хантингтон, они припарковали машину, отыскали современное здание, в котором находилась библиотека, взобрались по лестнице и, миновав загадочную вереницу дверей, оказались наконец в безукоризненно обставленной комнате, в которой, кроме них, никого не было.

— Номер квартиры?

Кейси уже начинал жалеть о том, что Джез нашла письмо своей прабабки и сумела его перевести, он предпочел бы, чтобы выигрышная карта была в руке Джимми Розмонта, и тогда Джез смогла бы переключить свое внимание на перспективы их совместной жизни.

Кейси казалось, что с того дня, как она согласилась стать его женой, они говорят только об этом письме, об этой легенде, об этом «обете». Джез была вся захвачена своей идеей уберечь свою землю от лап гонконгских банкиров и их планов создать здесь второе Монте-Карло. Все ее жизненные интересы отодвинулись на второй план. И любовь, в которой они только что признались друг другу, и женитьба, на которую они только что решились, – все отошло назад, далеко-далеко назад, скрытое загадочным «обетом горе».

Я сажусь за свободный компьютер и набиваю очередную статью, применяя язвительные обороты и эпатажные фразы, которые только что испытала на своей тестовой аудитории. Теперь они пойдут в печать. Тщательно сконструированная стервозность.

— Нет. Это — дом.

А может быть, думал Кейси, охота за ним – лишь способ отказаться от счастливой жизни вместе? Может быть, где-то в глубине подсознания, над которым она не властна, она не считает себя вправе стать счастливой так скоро после убийства отца? Сильно обеспокоенный, Кейси понимал, что чем скорее развеется ее фантазия и рухнет ее последняя надежда, тем быстрее она вернется с небес на землю – и к нему.

Сегодня я успеваю набить шестьсот слов и вдруг вспоминаю, что у меня в сумке лежит кассета. Папина демка. Он сам положил ее ко мне в сумку сегодня утром, когда я выходила из дома.

– Дорогая, – сказал Кейси, – когда мистер Франк спросит тебя, что мы конкретно ищем, почему бы тебе не назвать это частной сделкой о земле, а не обетом? Мне как-то все время не по себе, когда мы просим какого-то незнакомого человека помочь нам отыскать документ, которому больше двухсот лет от роду.

Вот черт. Дом на Эксгибишн-роуд приплел. Кого я из себя корчу, посла Бразилии?

– А мне это кажется вполне разумным, – возразила Джез.

– Давай добудь папе миллион фунтов. Всего один миллион. Больше не надо, – сказал он, выходя на крыльцо с пакетом молока в руке. – Просто поставь им кассету. Открой папе дверь, а я уж сумею придержать ее ногой.

– Может быть, на этот раз пойдем на компромисс и сделаем по-моему?

— Хорошо, сэр. Итого пятьдесят один фунт. Номер для курящих?

Я посмотрела на папины ноги. Он был в новых маминых тапках, которые в виде пушистых пчелок.

– Компромисс, – мрачно заметила Джез. – Именно об этом мне и говорила Рэд. Все замужество – сплошные компромиссы.

— Нет.

– Но когда мы сообщили ей, она была так рада...

– Договорились! – сказала я и помахала ему на прощание.

Я подхожу к столу Кенни и говорю:

– Конечно, но потом, когда мы с ней остались вдвоем, она принялась рассказывать мне, как я должна учиться компромиссу. Черт, я даже слово это ненавижу! Оно такое невыносимо тусклое и занудное, и стоит лишь встретиться с чем-то действительно замечательным, как все вокруг начинают твердить: «Компромисс, компромисс, компромисс». Просто наступают тебе на горло. Даже Сьюзи кудахтала, что мне надо приготовиться к компромиссам, хотя она в любом случае на твоей стороне. Почему Сьюзи ничего не спросила, когда мы объявили о помолвке? Почему никто не выказал никакого удивления, вместо того чтобы твердить об этих чертовых компромиссах?

Странно, но это правда — я попросил номер для некурящих. Для меня не курить — все равно что для нормального человека не дышать. Я хлоп-пул по стойке пачкой банкнот и, перебирая ее пальцами, чтобы портье видел, как много у меня денег, отсчитал две двадцатки и десятку.

– Кенни.

Единственный, кто, по мнению Джез, среагировал нормально, был Пит. Он заорал, что она не должна выходить замуж, пока он не вправит ей мозги. Но она предпочла не говорить об этом с Кейси.

У него на мониторе наклеена надпись: «Отъебись СРАЗУ (ты вообще кто?)». Он молча указывает на наклейку, продолжая печатать. Но я настойчива и упряма. От меня так просто не отмахнешься.

— Багаж?

– Ну хорошо, пусть по-твоему. Я сам пойду на компромисс, – сказал Кейси.

– У меня есть демозапись неплохой новой группы. Давай я поставлю, а ты послушаешь?

– Я думала, для этого нужны двое.

Не отрываясь от экрана компьютера, он протягивает ко мне руку ладонью вверх:

Нет уж, мои полиуретановые мешки я ему показывать не стану.

– Пятьдесят фунтов.

– Достаточно и одного, если он может читать чужие мысли, если он ловкий и действительно классный парень.

– Что?

— Ничего, сам справлюсь.

– Послушать новую группу. Стоит пятьдесят фунтов.

– Посмотрите-ка на него, – рассмеялась Джез, и на какой-то миг оба забыли, где они и зачем.

Он все-таки отрывается от экрана и смотрит на меня.

Сделка свершилась, и бездомный, безработный бывший официант с испорченными легкими из Клапама успешно выдал себя пакистанскому русисту за богатенького, некурящего аристократа на дипломатической службе. Смысла никакого, но эпизод меня немного развеселил.

– Зайчик мой, я уже слишком стар для всей этой бодяги с «новыми группами», – говорит он и вздыхает. – Я до сих пор сокрушаюсь, что Дженезис Пи-Орридж ушел из «Throbbing Gristle». И до сих пор убежден, что они могли стать величайшей рок-группой на все времена. Обратись к нашим юным товарищам. К тем, кто еще не утратил надежды.

Когда Билл Франк вошел в комнату, они вскочили. Хранитель был молод, высок, с темно-русыми волосами и дружелюбным выражением лица. После неудачного опыта в Сан-Франциско Джез с раздражением думала, что выражение лица хранителя обратно пропорционально тому, что у него есть полезного. Чтобы привыкать к компромиссным решениям, она предоставила на этот раз Кейси вести разговор.

Я иду в конференц-зал, где Роб и Зи решают кроссворд в «NME».

– Частный договор о землевладении, заключенный францисканцами и родом Валенсия? Гм-м... После 1833 года у францисканцев уже не было никакой власти, однако – кто знает? Не так много мест, где может попасться что-то в этом роде. Пойду поищу что смогу, – сказал Билл Франк, вводя их в большую комнату, в которой стоял длинный стол и несколько стульев.

Я забросил туалетные принадлежности в номер и потом минут сорок курил в холле, запасаясь никотином, чтобы не травило посреди ночи. Мохаммед продолжал читать. Около часа ночи я решил пойти баиньки.

– Пять по горизонтали это наверняка Игги Поп, – говорит Роб. Он курит, сидя на подоконнике.

Достав из кармана ключ, он отпер дверь в хранилище рукописей и исчез в своей сокровищнице. Джез с завистью посмотрела на сидящих в комнате удачливых исследователей, которые читали, нагнувшись над старинными манускриптами.

– Я уже вписал «Статус-кво» в семнадцать по горизонтали, – говорит Зи с сомнением. – Тогда получится Игги Попа.

— Спокойной ночи, Мохаммед.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Билл Франк вернулся. Он нес коричневую папку размером не менее двух квадратных футов. Положив папку перед ними на стол, он уселся напротив.

– В этом что-то есть, – задумчиво произносит Роб.

– Привет, ребята, – говорю я и иду прямиком к магнитоле. – У меня демка.

– Извините, что заставил вас ждать, но многое пришлось забраковать. Мне не удалось найти ничего обнадеживающего, за исключением этой папки, да и эта-то – только на первый взгляд, – сказал он, открывая папку. – Здесь есть пакеты документов, относящихся к различным землевладениям, и все они составлены Земельным комитетом уже после договора Гвадалупе Идальго 1848 года, который положил конец войне между Мексикой и США. Скорее всего, здесь нет ничего, связанного с францисканцами, но мне и самому интересно.

— Спокойной ночи, сэр.

– Прибей ее Библией. Если назавтра не станет лучше, беги к врачу, – говорит Роб.

В папке находилось семь дел в розовых обложках, скрепленных лентой наподобие брошюр.

– Что там у тебя? – спрашивает Зи. Он теперь мелкий магнат, открыл свою собственную мини-студию звукозаписи – она называется так же, как и журнал, «Спасибо», – где печатает гибкие диски и продает вместе со своим фанзином. В редакции «D&ME» его студию именуют либо «СпаЗИбо», либо «Говнолейбл», в зависимости от того, как говорящий относится к Зи.

Он даже не посмотрел на меня, настолько углубился в поиски человека в человеке. Не ищи ты его так азартно, Мохаммед, может статься, что никакого человека там и нет вовсе, а есть только маленький мальчик со злым лицом, разбрасывающий игрушки и орущий благим матом.

– Это копии семи «экспедиенте», оригиналы которых погибли в здании Генерального земельного управления во время землетрясения в Сан-Франциско, – сказал архивариус. – Другими словами, это должны быть подтвержденные Соединенными Штатами мексиканские земельные гранты, а возможно – и испанские. Живая история!

– Это загадка, – говорю я загадочно и вставляю кассету в магнитофон. – Новая группа. Из Мидлендса. Послушайте и оцените.

– Мы уже были в Сан-Франциско, – сказала Джез. – Но там не нашли ничего полезного!

В динамиках раздается потрескивание и шипение, потом включается песня. Легко узнаваемая «Сядь со мной рядом» группы «James».

Номер был безлик до гениальности. В моей памяти сохранились серые, кремовые, бежевые, желтоватые, коричневатые тона и еще картины — ива у пруда, лебедь на пруду, просто пруд.

– Документы имеют такое странное обыкновение – теряться, а потом находиться где угодно, вернее, везде, кроме того места, где вы их ищете.

– Могут возникнуть проблемы с правами, – говорит Роб. – Я даже знаю, откуда сперто. «Сядь со мной рядом». «James».

– Он… они записались на старой кассете. – Я останавливаю кассету и включаю перемотку. – Идиот.

Билл Франк осторожно развязал одну из розовых папочек и внимательно просмотрел тонкие странички, связанные воедино, – хрустящие, ломкие и пожелтелые от времени. Отдельным документом было «дизеньо» – грубая карта на сложенном листе бумаги, наверху которой был изображен компас, тут и там написаны названия мест и четко обозначена река. Он показал им прошение и следующие за ним листы, которые содержали запротоколированные на испанском языке показания нескольких свидетелей, подтверждающие законность мексиканского пожалования земельного надела. Изучив бумаги, он покачал головой.

Прудовую тематику не иначе как специально выбрали для тех, кто привык к застою в жизни, менеджеров среднего и низшего звена (продавцов готовых закусок? агентов по продаже скрепок?). Они селились здесь, не звоня женам, спали, сколько было позволено, вздрачивали на молоденькую дикторшу в разделе погоды и поутру ехали дальше в какой-нибудь сельский торговый комплекс. Диапазон — 32–35 лет, положение в основном различалось числом цилиндров или маркой служебной машины. Они — мои ближайшие соседи по баллам, хотя теперь, даже в восьми часах езды от Лондона, мой рейтинг был ниже лавки.

– Это какая-то очередная готичная жуть? – спрашивает Роб. Роб убежден, что я гот.

– Этот участок находится севернее.

– Я не гот, – говорю я в который раз. – Просто мне нравится ходить в черном. Я так одеваюсь. Как «Beatles» в Гамбурге. Ты же не скажешь, что они готы.

Он просмотрел еще несколько розовых папочек, но и в них не обнаружил ничего дельного.

– Ты сочиняешь стихи?

Я лежал на плите рельсовой твердости, которую почему-то называли здесь кроватью, и смотрел в бежевую желтизну. Спать не хотелось ни капли. Да и зачем спать в моем положении? Торопиться утром некуда, а кошмаров насмотреться еще успею. Сон мне не нужен. Мне был нужен план, и не просто план, как дотянуть до понедельника, а план, который позволит выжить, докарабкаться до нового тысячелетия и на этом не остановиться. Откуда ни возьмись проклюнулся ручеек положительных мыслей. Наверное, подушка впитала мечты менеджеров среднего звена, и теперь эти мечты тревожили мой мозг. Установить гибкие цели! Стремиться к высшему качеству в обслуживании! Повысить ценность процесса! Уверенно разыграть эндшпиль в конкурентной игре! Дотянуться до звезд! Отодрать секретаршу в обеденный перерыв!

Пятая папка ничем не отличалась от остальных, но, когда Джез и Кейси увидели веерообразные очертания владений, нарисованных на карте, с волнистыми линиями, обозначающими океан, они вместе воскликнули:

– Да.

– Ты хоть раз танцевала под «Храм любви» «Sisters of Mercy»?

– Стойте!

Как бы то ни было, через мгновение я сидел за письменным столом из твердого пластика и дрожал от нетерпения. Я рвался составить План. Первая же попытка оказалась весьма перспективной — на фирменном листе бумаги с эмблемой отеля я аршинными буквами вывел слово «Господи!» и затем стал его обводить и закрашивать.

– А кто под них не танцевал?

– Смотрите! «Дизеньо ранчо Монтанья-де-ла-Луна» – вот, написано наверху! Это оно!

– Ты никогда не мечтала, чтобы твоим старшим братом был Роберт Смит из «Cure»?

ГОСПОДИ!

Джез была так возбуждена, что ее голос звенел на всю комнату. Ученые, находившиеся тут же, удивленно взглянули на нее. Билл Франк быстро захлопнул большую папку и унес ее к себе в офис. Вынув листы, которые они столь настойчиво искали, и держа их перед собой, он стал переводить содержание бумаг со староиспанского на современный английский.

– Это распространенное…

– Ты не выходишь из дома, не накрасив глаза?

– Здесь, на последней странице, находится прошение, датируемое 1851 годом. Оно от дона Антонио Пабло Валенсия, уроженца Калифорнии, к Земельному комитету Соединенных Штатов. Он просит комитет утвердить мексиканский акт пожалования ему земли, относящийся к 1839 году. Он сообщает, что он единственный законный сын дона Бернардо Валенсия. Его отец дон Бернардо, в свою очередь, тоже был единственным сыном в семье. Отцом его – то есть первым калифорнийским Валенсия – был Теодосио Мария Валенсия, которому и была пожалована земля в 1788 году, – он, несомненно, получил землю от испанского губернатора, Педро Фаджеса, за верную службу испанской короне.

превратилось в

– Я решила…

Билл Франк поднял глаза на Джез.

– Когда ты чертишь каракули на полях, у тебя получается грустный рисунок: плакучая ива с облетевшими листьями?

О ГОСПОДИ!

– Для того времени удивительно прямое наследование – похоже, Валенсия не стремились плодить детей, да? Это объясняет и тот факт, почему им не пришлось дробить землю. Давайте посмотрим, что тут еще. Ясно, что бывший солдат Теодосио прожил на ранчо до самой своей смерти в 1816 году – тогда ему было семьдесят три года. Он построил большой дом, обзавелся изрядным количеством скота – около двух с половиной тысяч голов, а также двумя табунами лошадей, а кроме того – большим количеством другой домашней живности – здесь все описано в подробностях, вплоть до последнего необъезженного мула. Кроме того, он выращивал виноградники и сады, надежно окруженные лесополосами. Дон Антонио утверждает, что его отец, дон Бернардо, реконструировал дом и возвел еще несколько построек – школу, маслобойню, сыромятню и так далее. Хм-м... вот это интересно! Похоже, дон Бернардо преуспевал, у него в найме работало много людей – в том числе школьный учитель, винодел, квалифицированные плотники, садовники... Список все продолжается и продолжается, и он так же усердно занимался скотоводством и возделывал землю.

– Ты листал мой блокнот!

Билл Франк читал быстро и про себя, затем отложил петицию в сторону.

что больше соответствовало масштабам проблемы.

– Из всех прошений это самое большое и солидное, но по сути оно не отличается от притязаний, сформулированных во всех других петициях, если не считать того, что здесь есть прямые указания на первоначальное испанское пожалование.

– Знаешь, что я заметил? – говорит Роб задумчиво. – Готами не становятся. Это что-то врожденное. Заложено в генах. Как цвет глаз или кожи. Кто-то рождается чернокожим, а кто-то – готом. Готов легко распознать, даже если их выстроить голыми в ряд, не дай бог. Потому что все готы-девчонки слегка полноваты. Я бы даже сказал, толстоваты. Не в обиду тебе будет сказано, Долли. Вот они и практикуют готичность. Одеваются в черное, потому что черный стройнит. И макияж, как боевая раскраска. Это все от беззащитности, я так думаю. Они раскрашивают себе лица, чтобы казаться страшнее и отпугивать… хищников. Теперь возьмем ваших готичных парней. Все как один низкорослые, хлипкие. Но они, типа, готы, а готам вроде как не зазорно носить каблучищи. Чтобы чуть прибавить росточка. Влюбленная парочка готов – это вообще что-то с чем-то. Идут по улице, как единица и нолик. Она вся круглая, он весь тощий. Да, это что-то врожденное.

– Пожалуйста, продолжайте читать! – горячо взмолилась Джез, вся горя от нетерпения.

Я спустился в холл и в один присест выкурил три сигареты. Мохаммед все еще горбился за стойкой, зарывшись в книгу. Меня потянуло на разговоры.

Билл Франк отложил в сторону карту и как можно быстрее пробежал оставшиеся страницы.

Я благодарю бывшего панка Роба за столь глубокий анализ телесной дисморфии готов и как бы вскользь замечаю, что у всех бывших панков, которых я знаю, осталось не больше девяти зубов, «в результате пристрастия к дешевым паленым амфетаминам, а также не самой полезной привычки говорить людям всякую обидную хрень и получать по зубам». Роб, чьи зубы похожи на заплесневелые сырные крошки, обиженно хмурится. Я останавливаю перемотку и включаю воспроизведение. Папина «Бомбардировка» прорывается сквозь треск динамиков.

– Это все обычные свидетельства уважаемых жителей этой местности, в которых устанавливается тот факт, что Валенсия живут на ранчо Монтанья-де-ла-Луна с незапамятных времен.

— Не усну никак.

Джез резко опустила голову, от этой последней фразы взор ее затуманился, и она, боясь, что из глаз потекут слезы, отодвинула карту в сторону.

Впервые в жизни я слушаю папины песни не дома. Дома они звучат по-другому. Дома они звучат мощно – в основном потому, что папа врубает свои кассеты на полную громкость, на хорошей стереосистеме, с большими колонками. И еще потому, что их слушаем только мы, папины дети. Явно не самая объективная аудитория для этих песен, мы их поглаживаем по загривку, как рачительный фермер – корову, когда пригоняет ее домой с выпаса. Папины песни – это наши питомцы. Наша домашняя живность.

– Позвольте мне еще разок взглянуть на эту карту, – сказал Билл Франк. – Здесь внизу какая-то необычная надпись. Может быть, это просто детальное описание границ участка, так сказать, пределы, хотя на вид этому тексту куда больше лет, чем другим подобным описаниям, которые я встречал.

— М-м-м.

Но здесь, на крошечной офисной магнитоле, в присутствии двух посторонних взрослых мужчин, насмешливо кривящих губы, эти песни звучат совершенно иначе. Меня поражает, как тихо и жалко звучит папин голос. Жалко, и странно растерянно, и одиноко. Словно он уличный музыкант, которого выставили из паба, чтобы не докучал посетителям. Мне вдруг становится жалко его до боли. Он был так счастлив, когда сочинял эти песни, а они получились такими тоскливыми.