Лодочный сарай находился в каких-то десяти метрах впереди них, и в то же время бесконечно далеко. Ранее профессор не испытывал воздействие холода настолько сильно, как сейчас, и теперь ему стали понятны сообщения об альпинистах, замерзших в снегу всего в нескольких шагах от базового лагеря. Он, как и они, видел деревянный сарай, знал, что спасение очень близко, и тем не менее едва справлялся с очень сильным желанием просто лечь на землю и сдаться на милость судьбе.
– Сп… аать.
Ингольф застонал и попытался что-то сказать, что звучало как «спать», но, возможно, Херцфельд ошибался.
– Что? Что? Не сдавайся! – продолжал Пауль подбадривать Ингольфа, хотя каждое слово отнимало у него драгоценные силы.
Профессор, как никто другой, понимал, что Ингольфу нельзя засыпать, иначе все усилия окажутся напрасными. Практиканта необходимо было поддерживать в бодрствующем состоянии.
«Не сейчас! Не тогда, когда мы зашли так далеко!» – подумал Херцфельд и еще раз прокрутил в голове только что разыгравшуюся трагедию.
Ингольф уже почти полностью исчез подо льдом, но в самый последний момент профессору удалось схватить его за ногу. Как раз тогда, когда Пауль хотел повернуться на бок, чтобы другой рукой снять свой поясной ремень.
«И почему я не подумал о ремне раньше?» – корил себя Херцфельд.
В той шоковой ситуации возле проруби он размышлял о том, как поскорее добраться до весла, лестницы или ветки, совершенно забыв про спасительный ремень, который был у него на поясе.
Как бы то ни было, Пауль исхитрился каким-то образом не только снять его с себя, не отпуская Ингольфа, но и накинуть петлю из ремня на лодыжку утопающего. После этого все произошло очень быстро. Настолько быстро, что Херцфельд уже не мог вспомнить подробности. В конечном счете его действия привели к тому, что Ингольф оказался лежащим на льду рядом с профессором, скрючившись и прерывисто дыша, словно подстреленная дичь.
К удивлению Пауля, лед у кромки полыньи его выдержал, хотя ему и пришлось переползти на тот край, который был обращен к берегу, чтобы использовать ремень как продолжение ноги Ингольфа и вытащить практиканта из воды животом на лед.
– Сейчас будем на месте, – прохрипел Херцфельд.
В обычных условиях им потребовалось бы не более трех секунд, чтобы добраться до сарая. Но именно на последних метрах до спасительного строения в глазах Херцфельда потемнело, а его истосковавшиеся на лютом холоде по теплу и отдыху мышцы отказывались повиноваться. Последние метры он проделал спотыкаясь, да так, что чуть было несколько раз не упал.
Хорошо еще, что, уходя, они оставили дверь приоткрытой. Иначе могло произойти нечто ужасное – Херцфельц с фон Аппеном просто замерзли бы насмерть у порога. Теперь же профессор с практикантом проскреблись в лодочный сарай, словно пылающая от нетерпения любовная парочка, и рухнули на пол.
Они это сделали! Почти!
Отсутствие в сарае пронизывающего ледяного ветра явилось настоящим спасением. Не было больше противного свиста в ушах и невидимых когтей холода, впивающихся в кожу. Благодаря все еще продолжавшему работать калориферу здесь сохранялась более или менее приемлемая температура. Херцфельд оттащил Ингольфа подальше от входа и сам рухнул на пол. Теперь практикант, словно туго набитый мокрый мешок, лежал рядом с ним, жадно втягивая воздух в легкие.
Профессор не думал, что у него еще остались силы, но выбора не было – теперь следовало как можно быстрее избавить практиканта от мокрой одежды, иначе воспаление легких было бы ему обеспечено. И это еще самое безобидное из того, что происходит с людьми в подобных случаях.
Херцфельд встал перед ним на четвереньки и, опираясь на ладони и колени, постарался сосредоточиться. Его зубы продолжали выбивать громкую дробь, а мышцы тела из-за нахождения в относительном тепле стали болеть еще больше – циркуляция крови начала постепенно восстанавливаться, и у Пауля появилось ощущение, будто бы по его жилам струится поток разъяренных муравьев.
Когда вспышки молний в глазах прекратились, а дыхание немного пришло в норму, он стал подтягивать к себе масляный радиатор за кабель. Едва прибор оказался в пределах досягаемости, Херцфельд поставил переключатель на самую большую мощность и повернул его в сторону Ингольфа, который, дрожа всем телом, бился на полу, как в припадке эпилепсии.
– Мы должны вернуться в дом, – сказал Херцфельд, пытаясь расстегнуть рубашку Ингольфа.
Между тем цвет лица практиканта стал приобретать зловещий голубоватый оттенок, а его плотно сжатые губы превратились в едва различимую темно-синюю полоску – видимо, температура его тела упала до экстремально низкой отметки. Хорошо еще, что он не нахлебался воды. Во всяком случае, Херцфельд не слышал никакого клокотания и бульканья в его легких, хотя дыхание у практиканта и было учащенным.
Если бы Паулю удалось освободить Ингольфа от мокрой одежды до того, как оба они впадут в обморочное состояние и уснут от усталости, то у них появился бы шанс выжить. Для спасения жизни практиканта Паулю пришлось с фон Аппеном не церемониться – Херцфельд, с мясом отрывая пуговицы, одним рывком распахнул на фон Аппене рубашку, ибо по-другому у профессора с его негнущимися и дрожащими пальцами не получалось.
– Сразу на первом свидании? – шепотом попытался пошутить практикант и откинул руку в сторону.
Однако его вымученная улыбка больше походила на гримасу.
– Сейчас не до церемоний! – энергично тряся головой, ответил Херцфельд. – Я повидал немало голых людей, и большинство из них были мертвы. Ты тоже скоро умрешь, если быстро не избавишься от своей одежды.
Однако Ингольф никак не давал себя раздеть и сопротивлялся все энергичнее. Он отползал дальше и дальше, пока не уперся в масляный радиатор. Затем собрал все свои силы и приподнялся на локтях.
– Я справлюсь сам, – прошептал он.
Херцфельд с трудом разобрал слова фон Аппена, так как в этот момент зазвонил его мобильник. Он не сразу сообразил, откуда раздался звонок, и тогда Ингольф указательным пальцем ткнул в сторону импровизированного алтаря, на котором мобильный телефон профессора, поставленный еще и на вибрационный режим, отчаянно звоня, вращался вокруг своей оси.
Пауль кивнул и на четвереньках подполз к стоящему рядом стелажу. Цепляясь за его полки, с трудом поднялся на ноги и, тяжело ступая, подошел к алтарю.
– Алло! – произнес он, взяв в руки телефон.
Херцфельд вынужден был ухватить мобильник обеими руками и крепко прижать его к уху, чтобы не уронить. И не столько от дрожи в руках, сколько от того, что он услышал. Голос на другом конце телефонной линии звучал так громко и пронзительно, что донесся даже до Ингольфа.
От испуга практикант застыл, как изваяние, прекратил попытки избавиться от одежды и затравленно посмотрел на профессора.
– Что ты говоришь? – объятый ужасом, переспросил Херцфельд, как только в потоке слов Линды возникла пауза. В этот момент Пауль почувствовал себя таким же беспомощным, как совсем недавно на льду озера. – Как такое могло произойти? – попытался уточнить Херцфельд, чувствуя, как от выкрикиваемых Линдой в истерике слов внутри его усиливается всепроникающий холод.
Тем не менее, чтобы избежать ошибки и убедиться в том, что он все правильно понял, Пауль еще раз переспросил:
– Эндер мертв?
Глава 36
Гельголанд
– Понятия не имею! – взвизгнула Линда и, прижимая одной рукой телефон к уху, другой попыталась еще раз нащупать пульс у коменданта.
Она стояла на коленях рядом с Эндером, который, опираясь спиной о стену и с вытянутыми вперед ногами, полулежал возле входной двери.
– Свет погас, и Эндер ушел. Затем свет снова загорелся, и он появился передо мной с ножом в шее, – затараторила молодая женщина.
На самом деле она могла увидеть только светло-голубую прорезиненную рукоятку ножа. Все указывало на то, что на Мюллера напали сзади, и он обернулся к злоумышленнику лишь в последнюю секунду. Рукоять торчала под углом к шее примерно в двух сантиметрах от затылка, а удар, судя по всему, был нанесен сбоку. Место выхода лезвия не просматривалось.
– Но Эндер все же смог идти? – уточнил Пауль.
Его голос звучал настолько устало и почти безучастно, что Линда невольно задала себе вопрос: «Уж не выпил ли профессор?» Ей казалось, что он должен внимательно слушать каждое ее слово, и такого отношения она явно не ожидала.
– Эндер сделал всего два шага, а потом рухнул прямо мне на руки, – сухо ответила Линда и спросила: – И что мне теперь делать?
«Черт возьми, Пауль, ты объяснил мне только, как разрезать людей, а не как их чинить», – подумала она.
– У нас нет выбора, ты должна немедленно обратиться за помощью, – послышался в телефоне его ответ.
– А к кому? На острове не осталось врачей, по крайней мере так мне сказал Эндер. Кроме того, меня одолевает смертельный страх, что убийца вернется.
В этот момент в ее голове возник облик Дэнни, и ей вспомнилось все самое ужасное: и мертвая кошка в стиральной машине, и видеокассеты, на которых была запечатлена она сама, когда спала, и влажное полотенце, и запах лосьона. Тогда она задала себе еще один вопрос: каким образом безумие ее прошлого может быть связано с сумасшествием настоящего? И чем больше она об этом думала, тем сильнее дрожала ее рука, судорожно сжимавшая телефон.
– Ты можешь запереться там, внизу? – спросил Херцфельд.
– Уже, – ответила она. – Ключ Эндера торчит в замочной скважине. Если неизвестный безумец не проникнет сюда через вентиляционную шахту или еще каким-то невообразимым способом, то мы в безопасности. Правда, я понятия не имею, как долго продержится Эндер.
– Он разве дышит? – удивился Пауль.
– Не знаю, он не двигается.
– Пульс?
Линда прижала указательный и средний пальцы к сонной артерии Эндера, но не была уверена, что действительно что-то почувствовала.
– Если и есть, то очень слабый, – ответила она.
– Кровь?
– Совсем немного.
– Что значит немного? – задыхаясь, переспросил Херцфельд таким голосом, как будто у него самого из горла торчал нож.
– Его комбинезон запачкан кровью, но сильно она из раны не течет.
– Тогда, возможно, нам повезло…
– Повезло?! – не веря своим ушам, переспросила Линда.
– Да, при условии, что не затронуты никакие важные сосуды. Ведь если он смог идти, то это может означать, что спинной мозг не задет.
«Не уверена, что он еще жив», – подумала Линда и сказала:
– Похоже, рана серьезная, Пауль.
В этот момент Линда почувствовала, что у нее на лбу стали образовываться маленькие капли пота, и это вновь напомнило о Дэнни и о шраме от кислоты, который он ей оставил.
«Проклятье, Клеменс! Ты же сказал, что «позаботился» о нем, а что на самом деле?» – подумала молодая женщина и застонала, вытирая тыльной частью ладони пот со лба.
– Следует ли мне вытащить нож? – спросила она, все еще находясь под воздействием воспоминаний о Дэнни.
– Ни в коем случае! И он не должен двигаться! Надо его согреть. Обмотай вокруг него покрывала и…
Судя по звукам, доносившимся из телефона до Линды, не понятно где находившийся Херцфельд открыл какую-то скрипучую дверь и вышел на улицу. Последние его слова утонули в свисте ветра.
– Что еще я должна сделать? – уточнила она, вставая и размышляя о том, где ей взять теплые покрывала, не выходя из прозекторской.
– Дай мне пять минут, – четко произнес Херцфельд.
Его ответ уже не походил на речь пьяного человека. В голосе Пауля звучала какая-то сильная боль, и было похоже, что телефон представлял для него неимоверную тяжесть, под которой он вот-вот рухнет. Одновременно шум ветра в мобильнике заметно усилился.
– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила Линда, но ответа так и не получила. От этого она пришла в ярость. – Черт, я с тобой разговариваю или с кем? – Она была уверена, что профессор, образно выражаясь, просто «кинул» ее.
Затем она почувствовала, что брань помогает ей справиться с паникой, и принялась громко ругаться в телефон. Так продолжалось до тех пор, пока Линда не охрипла.
– Что же мне теперь делать, ты, тупой засранец? – обессиленно проговорила она.
Одеял и подушек в больнице, конечно, было предостаточно, но только не внизу в морге. Тут ее взгляд остановился на красно-зеленом знаке на стене над раковиной. На табличке под ним печатными буквами значилось: «В экстренных ситуациях сохраняйте спокойствие». Такая надпись вызвала у Линды истерический хохот.
«Такое мог написать только какой-нибудь идиот, который сам ни разу не бывал в реальной чрезвычайной ситуации», – решила она.
– Сохраняйте спокойствие?! Полное дерьмо! – громко произнесла молодая женщина и подумала: «Разве такое может относиться к жертвам преследователей, которые находятся в морге заброшенной всеми клиники вместе с выпотрошенным утопленником, насаженной на кол судьей и умирающим комендантом, прячась от психопата?»
Она непроизвольно поглядела на секционные столы и почувствовала себя бесконечно уставшей. Натянутые в течение последних часов, словно канаты, нервы давали о себе знать, ведь силы ее были небезграничны. Линда с трудом подавила зевок и тут обратила внимание на каталку, на которой они привезли в секционный зал судью.
«Матрас! Вот что мне нужно!» – пронеслось у нее в голове.
Она подошла к каталке и стала спешно снимать с матраса натянутый на него чехол. Ткань хотя и распространяла затхлый запах, была относительно чистой. На крайний случай и это могло сойти.
– К сожалению, теплее у меня ничего нет, – прошептала Линда в ухо Эндеру и, сложив ткань в несколько слоев, накинула на него.
Затем она стащила с каталки каучуковый матрас и с некоторым усилием поднесла его к двери. Ведь хотя Херцфельд и сказал, что Эндеру нельзя двигаться, не лежать же ему на холодном кафельном полу!
Если он вообще еще чувствует холод.
Внезапно Эндер открыл глаза и глубоко вздохнул. Однако не успела молодая женщина порадоваться этому и обрести надежду на то, что все обойдется, как через секунду признаки жизни у коменданта снова исчезли. И на этот раз, как казалось, окончательно.
Воздух выходил из легких Эндера, словно из проколотой автошины. Мюллер успел сказать: «Помогите!», а затем потерял сознание. Глаза у него закатились и стали видны одни только белки.
«Нет, не делай этого! Ты не можешь умереть!» – хотела было выкрикнуть Линда, но смогла выдавить из себя только приглушенный хрип.
И это, вполне вероятно, было ее удачей. Ведь если бы она испустила крик отчаяния, то могла выдать себя и не услышать предупреждающий ее об опасности шорох – кто-то стоял возле двери в секционный зал и пытался вставить ключ в замок.
Глава 37
«О нет! Он крутится!» – с ужасом отметила про себя Линда. От родителей, гордившихся своим частным домом, она переняла привычку оставлять ключ в дверном замке.
«Это защищает от взломщиков. Никогда не знаешь, изготовил ли кто-нибудь незаметно от тебя дубликат ключа?» – не уставала нравоучительно повторять ее мать, постоянно проверявшая перед отходом ко сну входную дверь.
И действительно, в дом ее родителей было невозможно попасть, если дверной замок блокировался изнутри ключом. Но то, что тогда работало в коттедже на окраине города, здесь, внизу, в морге, оказалось бесполезной мерой безопасности. Для Линды нашлось только одно объяснение этому – раздвижная дверь, видимо, была оснащена специальным замком, для отпирания которого не имело значения, заблокировал ли кто-нибудь механизм изнутри или нет.
У стоявшего снаружи, кем бы он ни был, без всякого сомнения, имелся ключ от морга, и у него не возникало проблем воспользоваться этим ключом.
Ключ ведь не мог поворачиваться сам собой!
Сердечник цилиндра замка двигался по часовой стрелке, а вместе с ним вертелся и ключ, висевший на связке Эндера. Линда хорошо помнила, как несколько минут назад она дважды повернула его, запирая раздвижную дверь.
«Что же мне делать?» – лихорадочно соображала она, уставившись, как парализованная, на медленно вращающийся сердечник.
Ей хотелось закричать, схватиться за дверную ручку и, удерживая ее изо всех сил, не дать двери открыться. Одновременно внутренний голос противился этому, убеждая ее не давать себя обнаружить и не тратить силы понапрасну.
Оставалось только одно – драться!
Молодая женщина посмотрела на валявшийся на полу секционный нож, который она выронила, когда Эндер рухнул ей на руки. Теперь нож лежал всего в нескольких сантиметрах от бедра коменданта, не подававшего более признаков жизни.
«Я совсем одна! – билась паническая мысль в голове у Линды. – Совсем одна в этом страшном морге!»
В этот момент в ее сознании почему-то возникла картинка из комикса. На ней она увидела себя в качестве рисунка с облачком текста над головой, рядом со спорящими друг с другом ангелочком и чертенком. Они как будто ожили, продолжая спор.
«Я не могу бороться с убийцей в одиночку!» – восклицал чертенок.
«А кто сказал тебе, что у двери стоит убийца?» – отвечал ангелочек.
«А кто еще?»
«Не знаю. Может быть, кто-то, кто хочет помочь тебе?»
«Ну да! Так же как он помог Эндеру, Эрику и судье?»
Прислушиваясь к этому проявлению внутренней борьбы, происходившей в ее сознании, Линда не отрываясь смотрела на поворачивающийся вокруг своей оси ключ в дверном замке. Ей было ясно, что тот, кто хотел проникнуть в прозекторскую, действовал подчеркнуто медленно, чтобы не производить ни малейшего шума и войти как можно незаметнее. Еще один поворот на триста шестьдесят градусов – и матовая стальная дверь могла спокойно распахнуться.
Между тем внутренняя борьба в сознании Линды продолжалась. Ожившие персонажи из комикса в споре о том, кто стоит за дверью, утверждали каждый свое.
«Там тот, кто хочет помочь!» – говорил ангелочек.
«Нет. За дверью убийца!» – возражал чертенок.
Линда понимала, что у нее осталось лишь несколько мгновений, и она должна принять какое-то решение, иначе будет поздно.
«Так что же делать? – судорожно размышляла она. – Ждать? Драться? Или?..»
Линда выбрала «или» и, осторожно подобрав нож, тихонько перебежала мимо двух секционных столов к стене, походившей на мебельную стенку. Это был холодильник, предназначенный для хранения умерших пациентов. В нем оказалось только два отсека – видимо, небольшая клиника острова не была рассчитана на то, что в ее стенах произойдет более двух смертей одновременно.
Как, однако, можно ошибиться!
В прозекторской уже лежало два трупа, а на подходе, весьма вероятно, был как минимум еще один.
Линда открыла один из отсеков и, стараясь производить как можно меньше шума, выдвинула из него специальную тележку. В это время сзади послышался легкий щелчок, означавший, что замок двери прозекторской был открыт. В ту же секунду свет снова отключился.
«Быстрее! Быстрее!» – мысленно подгоняла себя молодая женщина.
Не раздумывая, она схватила зубами рукоятку секционного ножа и одним быстрым движением, держась руками за край холодильной камеры, втиснулась в тележку ногами вперед, расположившись на спине по всей длине, словно в санях для бобслея. Потом, плотно прижимая ладони к гладкому металлическому корпусу камеры, въехала в нее.
Холодильная камера показалась ей мрачной норой, ведущей в ад.
Глава 38
Как и все другие устройства в морге, отсек для хранения трупов оказался новым и, видимо, никогда не использовался по своему назначению. Линда слегка нажала на дверцу холодильной камеры, которую только что закрыла за собой, и успокоилась, убедившись, что ее можно открыть изнутри. Уверенности ей придал также тот факт, что морозильник, по всей видимости, не был подключен к источнику аварийного электропитания. Здесь оказалось тесно, как в гробу, но, по крайней мере, не холодно.
«Должна ли я вставить ключ изнутри, мама?» – подумала Линда, когда дверца была окончательно закрыта, и едва сдержалась, чтобы не разразиться в темноте истерическим хохотом.
Только теперь она заметила, что по-прежнему сжимает зубами рукоятку ножа. Линда вынула его изо рта и положила себе на грудь, крепко обхватив рукоять пальцами.
«Он идет!» – показалось ей.
И действительно, сначала раздался едва различимый протяжный скрип, а затем послышались шаги. Звуки, которые к ней проникали, были приглушенными, но тем не менее на удивление отчетливо различимыми. Такое, возможно, объяснялось тем, что в этой мрачной и отделенной от остального мира холодной темноте ее слух обострился до предела. И если он ее не обманывал, то незваный гость стоял прямо перед морозильной камерой и тяжело дышал. Это повергло Линду в состояние шокового остолбенения. Ей стало казаться, что дверца камеры вот-вот распахнется, и она посмотрит своему убийце прямо в лицо.
Линда с трудом не поддалась порыву чуть-чуть приоткрыть дверцу, чтобы через небольшую щелочку хотя бы одним глазком взглянуть на человека, стоявшего рядом с камерой. В какой-то момент ей показалось, что он начал отдаляться от холодильного отсека, и это, как ни парадоксально, только усилило ее страх. В ней все более крепло убеждение в том, что безумец готовится сделать что-то ужасное, чтобы вытащить ее из укрытия.
«Проклятье! И куда я опять вляпалась? Два трупа, один из которых наполовину разрезан, а другой лежит с палкой в заднем проходе. Мало того, сюда следует добавить коменданта с секционным ножом в шее. А сама я прячусь в холодильнике для покойников!» – пронеслось в голове у Линды.
Она вспомнила про кровь в раковине, следы борьбы и разбросанные по полу инструменты. Чего стоил один только вид телефона, болтавшегося над вскрытым трупом, не говоря уже о стонах, которые издавала мертвая Фредерика Тевен при выходе из ее легких образовавшихся в результате трупного разложения газов. Все это Линда не смогла бы представить себе раньше даже в самом жутком ночном кошмаре. Теперь же эти видения наверняка станут ее преследовать.
В данный момент Линда, находившаяся в морозильной камере, была избавлена от разных ужасных шумов. За пределами холодильника не раздавалось больше ни тяжелого дыхания, ни шороха, ни каких-либо шагов, ни позвякивания ключей. В какой-то миг у нее даже возникли сомнения, являлась ли внезапно наступавшая полная тишина в секционном зале хорошим или плохим признаком.
Некоторое время она, замерев, лежала без движения и прислушивалась, а затем чертенок из картинки в ее мозгу снова подал голос:
«Он ушел!»
«Откуда ты это знаешь?» – немедленно взвился ангелочек.
«Да если бы он знал, что ты здесь находишься, по сути, в ловушке, то давно бы тебя вытащил!»
«Неплохой аргумент!»
«Я ведь уже говорил, что пора бежать отсюда!»
Линда сделала глубокий вдох и выдох, а затем, упершись обеими руками в дверцу морозильной камеры за головой, хотела было осторожно ее открыть, но остановилась, засомневавшись, стоит ли это делать.
«Здесь, внутри, я в относительной безопасности, а снаружи меня ждет неминуемая смерть», – подумала она.
Линда и сама понимала, насколько неразумной была эта мысль. Такой же смешной, как убеждение маленьких детей в том, что они становятся невидимыми, как только закрывают себе глаза руками. Тем не менее здесь, внутри, в этой окруженной со всех сторон сталью тьме, она чувствовала себя менее уязвимой. Ведь камера давала хоть какую-то защиту, была коконом, из которого Линда не хотела вылезать, поскольку опасалась, что, как только откроет дверь, ею сразу же овладеет холодный, голый и парализующий страх перед убийцей, на совести которого был Эрик, Тевен, а может быть, и Эндер. Страх перед маньяком, орудовавшим на острове и, возможно, продолжавшим творить свои бесчинства в клинике.
Страх перед Дэнни.
От мысли о том, что за всеми обрушившимися на нее страшными происшествиями может скрываться один и тот же человек, ей хотелось разрыдаться. На совести маньяка могло быть и похищение дочери Херцфельда.
«Вот только по какой причине он творит все это?» – думала Линда.
Собрав все свое мужество и закусив нижнюю губу, она все же решилась на то, чтобы выползти из своего убежища, а раздавшийся звонок телефона расценила как знак к началу действий. Однако ей было совершенно невдомек, что в нескольких метрах от нее, присев на корточки между двумя секционными столами, в кромешной темноте морга притаился некий мужчина.
Глава 39
Царрентин-на-Шальзе
Идти во второй раз на ледяном ветру оказалось еще труднее, чем в первый, и Херцфельда все чаще стали посещать мысли о том, что им не справиться, хотя он и избрал самый короткий путь. Принять такое нелегкое решение пришлось из-за Ингольфа, которому в лодочном сарае с каждой секундой становилось все хуже. Практикант буквально начал бредить, все время вспоминая о своем «порше» и бессвязно повторяя:
– Автономный обогрев салона… подогрев сидений… немедленно смываемся…
Херцфельд настоял на своем, предложив вернуться в дом, что, в конце концов, оказалось спасительным решением. Ведь Ингольф, очнувшись от бреда, переоценивал свои силы. С голым торсом, обернувшись только старым войлочным покрывалом, которое было прибито при входе в сарай для защиты от ветра, самостоятельно он не сделал бы и двух шагов.
Силы оставили фон Аппена сразу же, как только он вышел из лодочного сарая, и Херцфельду пришлось взвалить его на закорки. Причем, пока они добрались до входа в дом, профессор был вынужден несколько раз ссаживать своего «седока».
В доме по сравнению с первым их появлением теперь стало заметно прохладнее, но в столовой по-прежнему все еще было жарко. И то, что они сначала восприняли как благо, очень скоро превратилось в настоящую муку – кровь вновь побежала по сосудам, причиняя тем самым невыносимую боль. Херцфельду пришлось буквально прикусить себе язык, чтобы не завыть от нестерпимых мучений. Истиный парадокс, да и только!
Еще несколько секунд назад он думал, что замерзнет насмерть, и мечтал о тепле, а теперь, очутившись в жарко натопленном помещении, жаждал снова оказаться на морозном воздухе – настолько сильно зудела и горела его кожа. Тем не менее, как только к Херцфельду стали возвращаться силы, он вновь включил электронагревательную систему в столовой, несмотря на то что вонь от разлагающейся свиной туши заметно усилилась. Ведь их организмы срочно нуждались в тепле, хотя первые ощущения и говорили об обратном.
– Спасибо, – через некоторое время сказал Ингольф.
Ему пришлось буквально кричать, чтобы перекрыть шум от вентилятора. При этом практикант избегал смотреть на профессора, ведь им пришлось раздеться догола. Теперь они стояли на коленях под струей теплого воздуха, завернувшись в толстые шерстяные одеяла, которые Херцфельд нашел в сундуке, видимо стоявшем в коридоре с незапамятных времен.
В ответ на благодарность фон Аппена профессор лишь махнул рукой, давая понять, что не заслуживает благодарности.
– Нет, нет, – с вымученной улыбкой заявил Ингольф. – Вы спасли мне жизнь. – Он помолчал немного, а потом добавил: – Вот уж не думал, что мне придется когда-нибудь произносить столь затасканное изречение.
На это Херцфельд хотел что-то возразить, но ему было трудно сосредоточиться, да к тому же стыдно, ведь буквально в нескольких метрах от дома он думал только о том, чтобы выжить самому.
Через некоторое время мысли профессора вернулись к Ханне и, конечно, к Линде, и он посмотрел на стол, где лежал его мобильный телефон.
– Но это правда, – не унимался Ингольф.
При этом голос практиканта заметно изменился. Он стал гнусавым и дребезжащим.
– Я перед вами в большом долгу, – продолжал он.
В ответ Херцфельд только посмотрел на него мутным взглядом и, не говоря ни слова, посидел еще несколько секунд под струей теплого воздуха. Затем он сделал над собой усилие и пополз на карачках к столу, на котором лежал его мобильник.
Заметив, что практикант собрался опять что-то произнести, профессор проговорил:
– Вы сделаете мне большое одолжение, если перестанете декламировать как актер в дешевой мыльной опере.
С этими словами Херцфельд с трудом поднялся на ноги.
– Кстати, об актерах, – заулыбался Ингольф. – Вам когда-нибудь говорили, что вы очень похожи на одного врача из сериала. Как же там его зовут…
– Заткнись! – довольно грубо, но с некоторой теплотой в голосе оборвал его профессор.
– Нет, это не его фамилия, – продолжал шутить практикант. – Его фамилия начинается на букву «Ш».
Фон Аппен хихикал все громче, явно отходя от пережитого стресса. Да и Херцфельд был не прочь похохотать, но не потому, что испытывал радость, а для того, чтобы избавиться от угнетенного состояния, в котором пребывал с тех пор, как они избежали смерти на льду озера. И все же, в отличие от Ингольфа, ему не хватало сил для проявления своих эмоций. Он полностью сосредоточился на том, чтобы добраться до обеденного стола, не наступив на край одеяла, которым обмотался.
По мере приближения к столу запах, исходивший от разлагающейся свиной туши, стал усиливаться, и это вновь вернуло его к грустным размышлениям.
«Ханна!» – мысленно произнес Пауль имя своей дочери. При ходьбе Херцфельд еще больше почувствовал, до какой степени устал. Однако тело болело уже гораздо меньше, а тепло стало более приятным, хотя и начало действовать как снотворное. К счастью, у него не было той апатии, какую обычно испытывают люди, пострадавшие от холода и к которым жизненные силы возвращаются весьма медленно, если вовремя не принять соответствующих мер против переохлаждения.
Пауль, как врач, знал, что если температура тела опустится ниже критической отметки, то не помогут никакие обогреватели. Но если человек начинает испытывать боль во всех мышцах, как это происходило с Херцфельдом, то это – лучший признак его выздоровления. Ведь замерзающие – и об этом говорится во всех медицинских учебниках – с определенного момента перестают чувствовать боль. Незадолго до смерти они начинают испытывать нечто похожее на эйфорию, что, вероятно, объясняется выработкой огромного количества гормонов и различных биологически активных веществ, поступающих в мозг.
«Однако точно этого никто не знает», – подумал профессор.
В этот момент ему пришла на ум мысль о том, что из умерших еще никто не возвращался с того света, чтобы подвергнуть себя клиническим испытаниям.
Между тем зазвонил телефон, который от виброзвонка подвинулся к самому краю стола, угрожая в каждую последующую секунду упасть. Пауль протянул руку к своему мобильнику и хотел было уже ответить на звонок, но тут ему стало ясно, что это невозможно.
Никакого вызова не было!
Просто в мобильнике сработало напоминание о назначенной встрече. На дисплее крупными буквами высвечивалась надпись: «Вызов в отдел кадров (драка)».
Херцфельд отключил напоминание, которое исчезло с дисплея так же быстро, как и из его сознания. А ведь еще несколько часов назад он сильно переживал из-за возможности потерять работу. Теперь же это стало неважным – Пауль думал только о дочери.
«Если на сделанной Мартинеком записи была не Ханна и не ее бездыханное тело мой сошедший с ума бывший коллега утопил под ледяным покровом озера, то вполне вероятно, что дочка еще жива, – пронеслось в голове у несчастного отца. – Тогда, возможно, ключ к разгадке ее местопребывания находится в трупе судьи».
Придя к такому выводу, Херцфельд набрал номер Линды, чтобы дозвониться до нее. По его расчетам, она должна была по-прежнему находиться в клинике.
После двадцатого вызова длинные гудки сменились на короткие. Он попытался дозвониться еще несколько раз, но безрезультатно, и в его душе начало зарождаться отчаяние, причем с каждой новой попыткой оно только усиливалось.
Профессор слышал кашель и шмыганье носом Ингольфа, но эти звуки доносились до Пауля так, как будто практикант находился бесконечно далеко, а не в одном с ним помещении.
«Ответь! Линда, пожалуйста, ответь!» – мысленно молил Херцфельд.
Наконец, когда терпение профессора лопнуло и он уже был готов в сердцах швырнуть телефон на стол, на другом конце телефонной линии ответили.
– Линда! – крикнул Херцфельд так громко, что Ингольф даже вздрогнул.
Вместо ответа в мобильнике послышался какой-то непонятный шорох.
– Алло! Ты меня слышишь? – спросил Пауль.
Однако из телефона доносился только звук, отдаленно напоминавший не то сдавленный смех, не то заглушаемый кашель. Но и этого вполне хватило, чтобы понять, что ответила не Линда. Это был мужчина!
Затем в мобильнике вновь раздались короткие гудки – неизвестный отключился!
Глава 40
Гельголанд
Сердце у Линды остановилось. Причем не в переносном смысле слова, как принято говорить в случаях, когда люди сильно пугаются, а в прямом. Клапаны сердца на миг перестали работать, кровь прекратила пульсировать, а сама она впервые в своей жизни почувствовала признаки клаустрофобии.
Обычно у нее не возникало никаких проблем при нахождении на больших высотах или в замкнутом пространстве. Даже пребывание в застрявшем лифте не вызывало у нее стрессового состояния. Наоборот, она обожала такие виды спорта, которые большинство людей считает экстремальными – прыжки с парашютом, дайвинг по подводным пещерам и банджи-джампинг.
Но с того момента, когда в прозекторсктой зазвонил телефон, ее не оставляло ощущение, что она находится в мусоропроводе, стенки которого хотя и медленно, но неумолимо сжимаются. Одновременно возрастало и их давление – она чувствовала, как по мере нарастания длительности телефонных звонков некий невидимый обруч все более плотно обхватывает ее сердце.
Причем в качестве своеобразного спускового механизма выступил первый звонок. Он же и пробудил у нее непреодолимое желание покинуть укрытие. И как только она чуть-чуть приоткрыла дверцу морозильной камеры, в которой пряталась, на нее немедленно обрушился страх, посторонний шорох и невыносимый запах. А именно этого Линда больше всего и боялась.
Незваный гость был все еще в секционном зале, но, на ее счастье, его внимание отвлек телефонный звонок, и он ее движения пока не услышал.
Оцепенев от ужаса, она стала прислушиваться к тишине, царившей в морге, напрасно пытаясь себя обмануть.
«Может быть, все это мне только приснилось? – пронеслось у нее в голове. – Возможно, никакого трупа я не находила и вскрытия его не делала? И ни в какой морозильной камере не лежу, а нежусь в своей постели?»
Чего бы только Линда не отдала, лишь бы это оказалось правдой! Однако почему тогда ощущение тяжести ножа в ее руке было настолько реальным?
Желая убедиться, что это не сон, она прижала большой палец к лезвию и сразу же почувствовала острую боль.
«Проклятье! Значит, мне это не снится!» – поняла Линда и засунула порезанный палец в рот.
Она принялась сосать его, как ребенок, ощущая вкус крови и вспоминая, как когда-то мать успокаивала ее, боявшуюся темноты.
«Ш-ш-ш, – приложив палец к губам, говорила она. – Успокойся! Никого под твоей кроваткой нет!»
Ага, значит, не под кроваткой, а… в морге. В этом не было никакого сомнения. Линда слышала реальные шаги, а не шорохи, вызванные системой принудительной циркуляции воздуха. Она видела лучи света карманного фонарика, обшаривавшие помещение секционного зала. И это была отнюдь не игра ее воображения. Да и лежала она в настоящей морозильной камере. Причем не во сне, а наяву.
К телефону подошел не призрак, а реальный человек. Этот некто взял его в руки, ответил и…
Закашлялся!
Линда собственными ушами слышала, как неизвестный давился от кашля и смеха, словно желая посмеяться над звонившим человеком. Теперь же, спустя некоторое время после того, как этот некто молча прервал разговор, она вновь услышала шаркающий звук его шагов. Причем, если вначале они начали удаляться от нее, то потом стали медленно приближаться.
«Боже мой! Помогите!» – мысленно взмолилась Линда, а затем совершила большую ошибку.
Она попыталась вытереть потную рукоятку ножа о свои брюки, чтобы в случае необходимости крепче держать его в руках. Но, на ее беду, нож выскользнул из ее пальцев, повлажневших от нервного возбуждения, и со звоном исчез между направляющими тележки. Времени на то, чтобы корить себя за неуклюжесть и размышлять о том, мог ли услышать произведенный ею шум незваный гость, у нее уже не было – через несколько мгновений неизвестный рывком распахнул дверцу ее убежища.
Глава 41
– Ты? – воскликнула Линда, вновь и вновь спрашивая себя, не начались ли у нее галлюцинации после того, как она вылезла из морозильной камеры.
Ее удивление было настолько велико, что она на мгновение даже перестала чувствовать запах разлагающихся трупов.
– Эндер?
Луч его фонарика больше не светил ей прямо в лицо, а был направлен в потолок, что придавало погруженной в призрачную полутьму прозекторской особо жуткий вид.
Теперь, когда Линду от него отделял всего лишь один шаг, она крепко прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Выглядел Эндер поистине страшно – комендант, как и трупы, лежавшие на секционных столах из нержавеющей стали, походил на восковую фигуру из комнаты ужасов. Его свалявшиеся светлые волосы торчали в разные стороны. Лицо, руки и весь комбинезон были в крови, а рукоятка секционного ножа, торчавшая из шеи, поднималась и опускалась при каждом вдохе и выдохе.
– Как?.. Почему?.. Разве ты не чувствуешь?.. – запинаясь, вопрошала Линда, не в состоянии закончить ни один вопрос.
Как такое вообще возможно?
В ответ Эндер лишь пожал плечами и посмотрел на Линду, которая, похоже, была больше удивлена, чем испугана. Затем он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из-за раны смог издать только нечленораздельные звуки. И все же молодая женщина смогла понять две вполне очевидные вещи – она была не права, посчитав, что комендант умер. Он просто впал в глубокий обморок и пребывал в нем довольно долго, а когда очнулся, пережил настоящий шок, в котором и находился по настоящее время.
В этот момент Линде вспомнился репортаж из Ирака, в котором сообщалось о жертвах террористов-смертников. Один торговец овощами искал после взрыва своего маленького сынишку и заметил, что ему оторвало левую руку по самое плечо, только тогда, когда нашел мертвого ребенка и попытался вытащить его из-под завала рыночных прилавков.
Судя по всему, Эндер находился в таком же состоянии, что и тот торговец. Во всяком случае, другого объяснения, почему он спокойно стоял перед ней и даже не удивлялся произошедшему с ним, Линда не находила.
Он поднял брови и выдавил из себя что-то похожее на:
– Что происходит?
Линда не верила своим глазам.
«Ничего не понимаю! Такого быть не может! Он не чувствует ножа!» – мысленно удивилась она и лишь покачала головой.
Очевидно, его организм произвел огромное количество эндорфина, который начисто перекрыл ощущение боли и заблокировал часть воспоминаний.
– Я… студился… – прохрипел Эндер и схватился за горло. «Верно, – подумала Линда. – Ты кое-что поймал. Но не вирус, а лезвие ножа!»
– Нет, не надо! – воскликнула она, когда Мюллер сделал движение, словно собираясь повернуть голову в сторону, чтобы расслабить напряженные мышцы шеи.
В ответ Эндер бросил на нее такой удивленный взгляд, как будто не он, а она стояла перед ним с воткнутым в шею секционным ножом.
– Никаких резких движений, – сказала она ему.
Линда не знала, как ей поступить – не усугубит ли она положение Мюллера, если расскажет ему обо всем, что с ним произошло? Ведь достаточно было одного неправильного поворота головы или неверного шага, чтобы его навсегда разбил паралич, если не того хуже. Однако на лбу Эндера уже начал проступать пот, да и руки у него стали слегка подрагивать. Рано или поздно шоковое состояние пройдет, а тогда вернется боль и понимание своего реального положения. Линда даже представить себе не могла, как среагирует комендант, когда обнаружит торчащий из своей шеи нож.
– На нас напали, – начала она медленно подбираться к главному.
– Кто? – выдавил из себя Эндер.
С каждым словом его речь становилась все более разборчивой.
– Мне кажется, что это был тот, на совести которого все эти трупы, – ответила Линда, кивнув в сторону секционных столов.
– Спряталась? – уточнил Мюллер.
– Да, я спряталась, – подтвердила она, подумав при этом: «Вот как-то так!»
Тогда Эндер направил луч своего фонарика на матрас возле раздвижной двери, а затем на пол, чтобы не ослепить Линду. При этом он заметил, что шнурок на его правом ботинке развязался, и хотел было нагнуться, чтобы завязать его снова.
– Нет, нет! Не делай этого! – воскликнула Линда.
– Што? – прошепелявил Мюллер.
– Убийца нанес тебе серьезную рану!
Линда решила прибегнуть ко лжи во спасение:
– Боюсь, что у тебя пробит череп или что-то в этом роде. Тебе ни в коем случае нельзя делать резких движений, наклоняться и до себя дотрагиваться. Ты меня слышишь? Не притрагиваться ни к шее, ни к голове!
– К шее? – удивился Эндер.
Линда хотела удержать его от опрометчивых движений, но не успела. Он поднял руку, пытаясь дотронуться до затылка, и коснулся рукоятки ножа.
– Что это, к дьяволу… – были его последние на удивление разборчивые слова.
Затем Эндер начал кричать. Сначала беззвучно, широко раскрыв рот, как человек, получивший удар в пах и у которого от боли перехватило дыхание, а затем все громче и гортаннее.
Несмотря на все предупреждения Линды, он, пошатываясь, боком добрел до раковины, находившейся рядом с дверью, возле которой еще совсем недавно лежал, и направил луч фонарика на висевшее там зеркало.
– Осторожно! – в последний раз попыталась предупредить Мюллера Линда, но это ничего не дало.
Эндер посмотрел на свое отражение и только тогда понял, до чего именно он только что дотрагивался. От удивления его губы сложились так, как будто он произносил букву «О», затем он часто заморгал, словно в глаз попала соринка, а потом фонарик выпал из его рук, со звоном ударившись о кафельный пол. Мюллер на мгновение застыл, словно изваяние, а затем рухнул как подкошенный.
Глава 42
– Это полная комплектация, – натужно выдохнул из себя Ингольф и, сидя на пассажирском сиденье, нажал кнопку на руле.
Двигатель завелся.
– Сто тридцать пять тысяч евро по прайс-листу. Поэтому езжайте, пожалуйста…
– Осторожно, – продолжил его фразу Херцфельд. – Да уж постараюсь как-нибудь.
Он перевел рычаг переключения коробки передач в положение «Задняя скорость» и, пробуксовывая, рванул с места прямо на дорогу.
– Стойте! – воскликнул Ингольф, хватаясь за поручень над дверью. – Не так быстро!
Херцфельд ничего не сказал и только со скрежетом переключился на переднюю передачу.
– И куда теперь? – задал законный вопрос Ингольф.
«Теперь, когда мы знаем, кто стоит за всем этим безумием?» – мысленно уточнил вопрос своего практиканта профессор.
Он мчался по плохо расчищенной дороге в направлении выезда из городка, уставившись отсутствующим взглядом на все еще частично запотевшее лобовое стекло. Вновь начался снегопад, и Херцфельда трясло от холода, несмотря на включенный обогрев салона и сидений. Однако ему было не так плохо, как сидевшему рядом с ним сыну сенатора по внутренним делам. У Ингольфа зуб на зуб не попадал, настолько сильно колотило практиканта от охватившего его озноба. Фон Аппен учащенно дышал, высунув язык, как собака, перегревшаяся от долгого лежания на солнце. К тому же он не мог пошевелить пальцами, которые сильно распухли, увеличившись в размере чуть ли не вдвое.
– Мы и так потеряли слишком много времени, – предупредил Херцфельд очередной вопрос Ингольфа и начал разгоняться на прямой как стрела дороге.
Они покинули особняк сразу после того, как высохло их нижнее белье, которое Херцфельд положил на трубы отопительного вентилятора. Практикант теперь был облачен в темно-синее трико, в каком обычно занимаются бегом трусцой. Это одеяние профессор обнаружил в спортивной сумке в багажнике «порше». Кроме того, Ингольф сидел, обмотавшись теплыми пледами, предусмотрительно приобретенными ими вместе с провизией на вокзале перед поездкой.
Херцфельд же снова надел свои джинсы, хотя в некоторых местах они и были еще влажными, но он предпочитал заработать пневмонию, чем натянуть на себя вещи Мартинека – одежду похитителя его дочери.
Или все-таки убийцы?
– Мне снова нужна зарядка для телефона, – обратился к практиканту Пауль.
Его голос звучал опустошенно, и со стороны было заметно, что он очень устал от всех событий, обрушившихся на него за последние несколько часов. Событий, которые чуть было не стоили им обоим жизни и подталкивали Пауля к страшному выводу о том, что Ханна мертва.
Ингольф протянул профессору зарядное устройство, которое Херцфельд, продолжая управлять автомобилем, смог вставить в гнездо прикуривателя лишь после нескольких попыток. Раньше, когда телефоны мобильной связи применялись в первую очередь для ведения разговоров, ими можно было пользоваться сразу после того, как их ставили на зарядку. Теперь же приходилось ждать несколько минут, пока смартфон снова будет готов к использованию. Однако это время не было потрачено зря – Пауль, гоня машину по направлению к выезду на автостраду, воспользовался им, чтобы привести в порядок свои мрачные мысли.
У профессора не было никаких сомнений в том, что именно Мартинек стоял за всем этим ужасом. Бывший коллега Херцфельда заставил заплатить страшную цену сначала тех, кого считал главными виновниками смерти своей дочери, и прежде всего Яна Эрика Задлера. Убив его, Мартинек отрезал маньяку язык, которым тот облизывал тело Лили, до того как ее изнасиловать. Затем настала очередь судьи.
«А теперь пришел и мой черед», – подумал Пауль.
В этот момент показался участок дороги, заметенный снегом, и Херцфельд инстинктивно притормозил, продолжая размышлять над сложившейся ситуацией.
«Теперь пришло и мое время почувствовать, что значит потерять единственную дочь, – думал он. – А все из-за того, что я не помог тогда подделать улики».
Многое говорило о том, что Ханны больше не было в живых. Ведь Пауль своими глазами видел, как Мартинек делал вскрытие тела молодой девушки, а потом утопил его в озере.