– Нет.

– Слушай, Людо, я не очень-то знаю, что тебе сказать, но тут остается только молиться, чтобы полиция или жандармерия, не знаю, как это происходит в Париже, не начала расследование. Можешь только свечку поставить, чтобы не запустили процедуру.

– А кто вправе это сделать?

– Если есть сомнения, может затеять сама полиция или кто-нибудь жалобу подаст… Но если он умер не сразу и ты оставил его умирать, представляешь, как все это завоняет? Ты уверен, что не стукнул его хотя бы разочек?

– Я всего лишь взял его за плечо, вот и все!

– Ладно тебе, Людо, я же тебя знаю, мы же вместе играли, ты хоть и не бьешь, но все-таки больно сделать можешь…

– Да говорю же тебе, не бил я его.

– А кто был в курсе твоих неладов с этим мужиком?

– Никто. Только один тип, который с ним работал, компаньон.

– Паршиво. Ладно, ты достаточно большой, сам знаешь, как тебе быть, но в таких делах избегай левых заказов, сам знаешь, у твоей работы все-таки есть свои пределы.

– Да работа тут ни при чем, там у меня все в порядке, можешь поверить.

– Да. Понимаю…

– Вот черт, я же сказал, это не для работы!

– Тогда для кого?

– Для подруги.

– Только не говори мне, что ты во все это из-за бабы вляпался!

– Матис, я не нуждаюсь в том, чтобы мне нотации читали, я всего лишь совета прошу.

– Ну, тогда тебе остается только пальцы скрестить, чтобы этот компаньон ее не притянул. Кто еще может факты сопоставить?

– Никто. Кроме этого типа, никто.

– Да нет, Людо, есть еще кое-кто…

– Проклятье, я же тебе говорю, что нет!

– А эта бабенка, она разве не в курсе?



Проснувшись в непривычной темноте и не найдя вокруг себя знакомых ориентиров, она испугалась. Свернувшись клубком в этой совершенно чужой постели, она глубоко заснула и, только открыв глаза на мир, лишенный связи с прежней реальностью, запаниковала. На ней по-прежнему было ее пальто, но она дрожала от холода. Она села на постели, чтобы стряхнуть с себя дурной сон, но к ней сразу же все вернулось – и включенный свет в ее квартире напротив, и темные мансардные окна красноречиво свидетельствовали о том, что детей там нет, что в квартире пусто.

Она бросила взгляд на телефон, никаких сообщений, ничего, она проспала больше часа, а мир следовал своим путем, не заботясь о ней. Это ничтожное отдаление пошло ей на пользу. Она не знала, стоит ли ей дождаться возвращения Людовика, или же будет лучше вернуться к себе, пока же она так продрогла, что хотела одного, юркнуть под одеяло, но не могла этого сделать. Она пошарила рукой по прикроватной тумбочке, чтобы зажечь старую настольную лампу. Ничто вокруг не внушало ей доверия, ничто не побуждало расположиться здесь. У нее было ощущение, будто она оказалась в старой гостинице, случайно подвернувшейся под руку, где-то далеко, очень далеко, как в тот вечер в Анноне, в тот ужасный вечер, о котором, однако, она сохранила что-то вроде ностальгии. Он мог бы хотя бы оставить ей записку, какой-нибудь знак, но нет, этот мужчина был так интуитивен, что постоянно обо всем догадывался, вот и вообразил, что остальные устроены так же, как он. Она посмотрела на другую сторону двора и почувствовала глубокую потребность снова оказаться у себя дома, в своем уюте, вновь обрести метки на своем белье, свою постель. И в то же время снова хотела увидеть его. Обследуя его двушку, она не заметила ничего примечательного, ничего на полках, никаких бумаг, всего лишь ряд старых книг, которые он, должно быть, давно не открывал. Целая коллекция «Ридерс Дайджест» с фальшивой позолотой: Мопассан, Достоевский, но никаких вещиц, которые валялись бы на полках, никаких безделушек, никаких фотографий, никаких иллюстрированных журналов… Как этот мужчина смог прожить здесь два года, не оставив ни малейшего следа, ни малейшего отпечатка? Тут была только пара кедов да ботинки для города, стоявшие возле барной стойки. На кухне тоже ничего. Зато в кухонных шкафах был выстроен по ранжиру полный набор кастрюль, аккуратно расставлены тарелки. В холодильнике было только сливочное масло, сыр, банка консервированного тунца и апельсиновый сок. Было странно видеть холодильник таким пустым. Но это зрелище помогло ей понять, что ее привлекало в этом мужчине: он останавливал свой выбор на главном.

У нее по-прежнему была температура, но боль в горле явно пошла на спад, она была вялой, это все еще действовал «Фервекс», чувствовала некую общую слабость и истому. Аврора снова посмотрела напротив, подумав, что вернуться было бы наиболее подходящим решением, она заварила бы себе чаю, подремала, ожидая, когда позвонит Ричард, а потом и они все вернутся завтра вечером, и она будет ждать их в тепле, в безопасности. И как раз в этот миг зазвонил телефон. Это снова был Фабиан. С довольно ядовитой иронией он сообщил ей, что только что говорил по телефону с Таней, новоиспеченной вдовой Кобзама, а также с его братом, который из Гонконга следит за ходом дела и завтра прилетит в Париж. И заявил напоследок, что теперь лучше понимает, зачем ей так приспичило разузнавать новости о собаке.

Аврора слушала его, не слыша, как закадровый голос в фильме, голос, идущий откуда-то издалека. Собака отыскалась сегодня утром рядом с воротами Отёй, у нее все морда была в крови, люди ее видели и раньше, но не осмеливались приблизиться, и в конце концов кто-то вызвал полицейских, чтобы они этим занялись. Пес был без ошейника, но с татуировкой, и жена Кобзама забрала его у ветеринара в Нейи.

– Так раскурочить морду этому боксеру – твой парень должен был сильно постараться!

– У тебя паранойя, Фабиан, несешь всякую ерунду.

– Знаешь, Аврора, я ведь веду собственное расследование, собираю свое маленькое досье и держу под рукой на тот случай, если ты захочешь напустить на меня своих адвокатов.

– Только не говори мне, что мы до этого докатились. Сам видишь теперь, в какое дерьмо ты нас загнал…

– Прости, Аврора, но это ты засунула нас в это дерьмо. Я-то ведь думал только о фирме, о ее будущем, ни о чем другом, а все остальное – это твои глупости, потому что ты валишь все в одну кучу, и бизнес, и секс, сама видишь, это не приносит удачи.

И Аврора была до такой степени сбита с толку, что согласилась с его доводами, дошла даже до того, чтобы признать его правоту. В ее голове что-то совершенно невероятным образом перевернулось, и она почти встала на его точку зрения: в сущности, она кругом не права. Хотя мерзавцем, который исподтишка, месяцами готовил свой подлый удар, был он, но, послушав его, она почувствовала себя виноватой, оказалась в лагере убийц, тогда как он торжествовал в лагере поборников нравственности, хороших парней и вдруг заделался невиновным. Ведь он их откровенно считал убийцами, преступниками и по-настоящему держал их в своих руках, у него для этого были все аргументы. Положив трубку, она сообразила, что он может поговорить с Ричардом, с полицейскими. Но прежде всего с Ричардом, рассказать ему о Людовике, об этом убийце. Она подумала о детях, он может уничтожить ее репутацию в глазах всего их окружения. Что он вышвырнет ее и заберет себе контроль над компанией становилось по сравнению со всем этим почти второстепенной деталью.

В ногах постели ей попалась на глаза упаковка аспирина и витаминные комплексы. Она подумала, что эта любовь им обоим наносит вред: Людовик, должно быть, простудился, ожидая ее под дождем, а целуясь с ней, наверняка заразил и ее, так они и передавали друг другу эту хворь, беспрестанно толкая друг друга в пропасть.

Она снова легла на постель, изучила в полумраке совершенно стандартное стеганое покрывало со старинными узорами, и ей пришло в голову, что она была еще ребенком, когда изготовили эту ткань, такое же покрывало было у ее бабушки в Бретани. Она свернулась клубком, положила обе подушки себе на голову, чтобы держать себя в тепле, ей было хорошо снова заснуть здесь, в логове этого щедрого мужчины, этого незадачливого дикого зверя.



Он просунул голову в комнату, Аврора все еще спала. Тем не менее маленькая лампа была зажжена, должно быть, она просыпалась, но снова заснула – очевидно, решила остаться. Поднимаясь по лестнице, он был уверен, что уже не застанет ее здесь, что она предпочла вернуться к себе.

Людовик закрыл дверь спальни и почистил овощи, потом поставил их варить в скороварке. Как только вода закипела, маленькая квартира наполнилась бесподобным, каким-то вневременным запахом супа. Репа, лук-порей, стебель сельдерея, он правильно поступил, что не стал добавлять капусту. Затем открыл окно, чтобы выкурить сигарету, наполовину высунувшись наружу. Его варевом пахло даже во дворе. После супов, которые мать несколько месяцев подряд варила для Матильды, теперь вот он готовил такой же для совсем другой женщины, в совсем другой истории. Опять между ним и женщиной затесался суп, словно он не мог предложить ничего другого, кроме этого непритязательного подкрепления. Может, это исходит от него самого, и он чувствует, что существует только рядом с теми, кто в чем-то нуждается и просит о помощи? Или же это другие вокруг него слабеют, становятся хрупкими и слабыми.

Теперь, когда на деревьях не осталось ни листочка, большая квартира напротив выглядела еще более впечатляющей. Никогда бы он не смог предложить подобный шик кому бы то ни было, никогда сам не жил в таких габаритах со всеми удобствами. Он все еще удивлялся, что Аврора предпочла снова заснуть на его старой кровати, нежели вернуться в эту квартиру, которая, казалось, ждала ее. Ему вспомнился недавний намек Матиса, это правда, Аврора была единственным существом, которому было известно все, так что если она отвернется от него, если бросит, тогда ему придется остерегаться ее больше, чем Фабиана. Он был игрушкой в их руках.

Она подошла из-за его спины, так что он даже не заметил, и это он, считавший, что никому никогда не даст застать себя врасплох. Подошла почти вплотную и прижалась к нему, закрываясь им от холодного воздуха снаружи. Людовик погасил сигарету и закрыл окно.

– Меня запах супа разбудил, будто снова в детство вернулась. Людовик, я… в общем, можно мне сигаретку?



– С больным горлом это вообще-то не очень рекомендуется.

– Всего одну, мне очень надо.

Людовик дал ей сигарету и отодвинулся. Она открыла окно и встала к нему поближе, чтобы дым выходил наружу, потом, не оборачиваясь, сказала как можно спокойнее:

– Знаешь, они нашли собаку.

Людовик уменьшил газ под скороваркой и зажег в кухне большую лампочку.

– Это Фабиан тебе сказал?

– Да. В любом случае он уже догадался, то есть я хочу сказать, Кобзам рассказал ему о тебе, о вашей стычке, о твоих угрозах.

Людовик встал рядом с Авророй у края окна, взял у нее сигарету и жадно затянулся.

– И по-твоему, он хочет этим воспользоваться, как разменной монетой, типа если сунешь нос в его дела, он меня сдаст легавым?

– Он так не говорил, но думаю да.

– Вот засранец. К тому же теперь у него развязаны руки, вот он и расхрабрился.

– Завтра прилетает брат Кобзама, видимо, примет эстафету, хотя думаю, что в любом случае оба брата работали вместе. Но ладно, я уверена, что Фабиан ему уже сказал про тебя.

– Подумаешь. Никаких доказательств ведь у него нет, ну, наорали мы друг на друга разок, так это же ничего не доказывает.

Людовик старался изображать самоуверенность, нарочно отставляя в сторону свой разговор с Матисом, но сам прекрасно чувствовал, что эта история еще свалится на него, причем на него одного. Он одной затяжкой докурил сигарету до самого фильтра и воткнул окурок в землю пустующей жардиньерки, висевшей на железных перильцах, которые обрамляли скос окна.

– Ладно, слушай, сейчас мы для начала как следует поедим и на сегодняшний вечер забудем обо всем этом, согласна? А завтра будет другой день, утро вечера мудренее, как говорила моя бабушка.

Он нарезал хлеб на тарелке, сложил куски бумажного полотенца «Сопален», в общем, накрыл на стол, хоть скромно, но там всего хватало. Аврора закрыла окно, но продолжила смотреть во двор, она больше не осмеливалась ни о чем думать, угнетенная обстановкой этого двора, где ничего не происходило. В какой-то момент домой вернулась молодая парочка, они зажгли свет во дворе и стали шумно подниматься по лестнице «С», потом все стихло. Остальные оставались призраками за своими задернутыми шторами и наблюдали за ней, быть может. Она тоже задернула шторы.

Они поели, словно укрывшись в шале где-то в горах, далеко от всего, будто им надо было набраться сил и приготовиться к всевозможным опасностям. И правда, от этого супа им становилось безумно хорошо, это было почти осязаемое благо, у Авроры даже вернулся румянец на щеки. Людовик убрал тарелки и сказал, что купил рождественское полено[12]. Она смотрела, как он его разрезает, восхищаясь исполненной решимости силой, с которой он брал в руки каждый предмет, и была глубоко убеждена в том, что этот мужчина вполне надежен, по крайней мере, он не изменится, в то время как все остальные вокруг нее только и делали, что беспрестанно менялись. Начиная с ее собственных детей, хотя никто этого не сознавал, они менялись из месяца в месяц, становились совсем другими, раскрываясь, менялись в росте, менялись лицом, а однажды у них изменится даже голос. Некоторым образом Ричард тоже беспрестанно меняется, по мере приобретения им силы, власти он приобретает и веру в себя, все больше и больше считает себя центром вселенной. Но больше всех изменился Фабиан, из союзника став предателем, и все остальные на работе тоже изменились с тех пор, как дела пошли хуже, они становились все подозрительнее, больше не слушали ее, уже не уважали. Среди всего этого только Людовик оставался надежным, а поскольку у них не было ни малейшего общего знакомства, она могла все ему рассказать, не было никакого риска в том, что он передаст кому-нибудь что бы то ни было. Они оба состояли в такой радикальной близости, одни против остального мира, но такие близкие, такие сообщники, что она сама не могла опомниться от удивления.

После полена, которое Людовик принес из кондитерской, они выпили кофе. Аврора пыталась его разговорить. Он давно жил один, никого не знал в Париже и не встречался ни с одной женщиной. Что до Авроры, то она сама не занималась с Ричардом любовью уже три года. В сущности, он был похож на нее, а она на него. Ее растрогало это чувство близкого сходства, почти близнячества.

– А у тебя с твоим мужем – совершенная любовь?

– Да. Ну, почти.

Она ему сообщила, что уже давно по-настоящему не целовалась в губы, что уже давно к ее телу на прикасались с той безумной алчностью, которая охватывает их обоих. С Ричардом они спят как брат с сестрой, ничего больше, осталась, конечно, нежность, приятное сообщничество, но они все больше и больше отдаляются друг от друга. Говоря с Людовиком, она вновь открывала все эти истины, о которых никогда не говорила, как о том, в чем осмеливаются признаться только самой себе. Она ему сказала, что после стольких лет совместной жизни невозможно перейти от любви к привычке без некоторого смирения, покорности судьбе. Людовик подумал, что Матильду он, несмотря ни на что, вполне любил бы как живое существо, хотя бы и «по привычке».



Было только десять часов, но Аврора уже захотела лечь. Она приняла бы душ, но в этой квартире было слишком холодно, а ей хотелось тепла. Она взяла Людовика за руку и повела его в спальню. Они уже занимались там любовью в предыдущие дни, но сейчас простой факт тем же шагом направиться к этой постели внушал им неуверенность в себе и смущал их гораздо больше, чем занятие любовью в зале ожидания Кобзама или под деревом. Они подошли к постели как двое оробевших подростков. Аврора наконец сняла свое пальто, стянула с себя спортивный костюм и футболку и скользнула под одеяло, на чуть жестковатые, но чистые и широкие, как в деревенском доме, простыни. Людовику было чертовски трудно свыкнуться с мыслью, что он должен присоединиться к ней там, теперь это стало словно прыжком в реку для того, кто не умеет плавать. Он не стал снимать трусы и в свой черед скользнул под одеяло. Какое-то время они лежали бок о бок на спине, взволнованные этой поразительной ситуацией. Оба давно не ложились в постель ни с кем другим, кроме своего привычного партнера. Но и помимо этого они были очень далеки от своих прежних привычек – Людовик привык спать один, а Аврора рядом с Ричардом. Это было так, словно им приходилось все начать с самого начала. Вновь познакомиться друг с другом. Им никак не удавалось сказать друг другу что бы то ни было, ни взять друг друга, ни прикоснуться. И тут зазвонил телефон Авроры. Ее пальто лежало в изножье кровати. Людовик протянул руку и подал его ей. Она вынула телефон и, прежде чем ответить, посмотрела, кто звонит, – оказалось, Ричард. Она поколебалась немного, потом все-таки ответила, словно была дома, еще больная, спросила, что у них нового, о том, как прошел вечер, поговорила с ними со всеми по очереди. Людовик выслушал это, глазом не моргнув, но все же немного удивленный легкостью, с какой ей удавалось лгать, ничем себя не выдав. Она сказала им, что весь день только спала, не вставала с постели. А как можно было поступить иначе? Людовик был удивлен собственной самонадеянностью. И в то же время это был знак, что она ставила его выше всех остальных, что предназначила правду для него одного. Наконец она выпустила телефон из рук и повернулась к Людовику. После этого больше нечего было сказать. Она подумала о боли, которую причиняет ложь. А он уже думал о завтрашнем дне, о Фабиане, о том, что надо будет по-быстрому его расколоть, выяснить, какими доказательствами он на самом деле располагает.

– Знаешь, Аврора, я все возьму на себя.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Не знаю, но если однажды возникнет проблема, тебе надо будет только сказать, что ты со мной говорила об этом, что как-то раз ты мне рассказала об их жульничестве, просто так, по-соседски, ничего больше, это же нормально, что соседи о таком говорят, разве нет?

– Здесь не так чтобы очень, но…

– В любом случае, если дело плохо обернется, я все возьму на себя.

Она закрыла глаза. Людовик по-прежнему гладил ее по лицу, ей это нравилось, она знала, что эта рука могла бы ласкать ее часами, она была уверена в этом. Уверена в этой руке с такими нежными, плавными движениями, длинные пальцы двигались вокруг ее лица, немного захватывая затылок, это прикосновение было как наркотик, и тогда она заснула под этой рукой, ударившей пса и сразившей наповал человека, под этой убийственной рукой, которая ласкала ее.

Людовик не понимал почему, но заниматься любовью сегодня вечером, в то время как у них на этот раз вся ночь впереди, казалось ему совершенно неуместным. Это был предел желаний. На этот раз они были одни, тут совершенно спокойно, нет никаких ограничений, и воспользоваться этой легкостью было бы настоящей профанацией. Он больше не шевелился, чтобы не разбудить ее. Знал, что не сможет заснуть, ему не хватало места, он уже отвык от недостатка места в постели, тем более что эта была не очень широкой. А главное, он слишком долго спал один, это стало привычкой, так что он приготовился провести долгую бессонную ночь, упершись спиной в стену, раскидывая мозгами и сдерживаясь, чтобы не кашлять, потому что простуда все не проходила и у него болел левый бок. Он водил пальцами по лицу Авроры, и от этого ему становилось чертовски хорошо. Снаружи над ним возвышалась, словно нависая, большая квартира, он видел ее сквозь стекло, она выделялась в темноте, и за ее окнами гостиной мигал свет. Она была величественной, эта квартира, но больше всего его впечатлила стена фотографий в гостиной, фотографий Авроры, ее мужа и детей, снятых повсюду, в Нью-Йорке, в Рио, в загородных садах, на борту разных судов, на снегу. Эти люди жили в десять раз полнее его. У него с ними не было ничего общего. Он уже не знал, действительно ли хотел помочь этой женщине или просто бросить ей вызов. Зато, наоборот, он был уверен, что рискует вывести из равновесия супружескую пару, которая вооружена в тысячу раз лучше, чем он, и в тысячу раз сильнее. По сравнению с этой парой он никчемный неудачник. У него нет никакого веса. Они раздавят его в лепешку. Он хотел было задернуть штору, чтобы больше не видеть эти окна напротив, но не мог встать, на нем спала Аврора. Тогда он стал пристально смотреть на эту квартиру, которая возвышалась над ним в ночи, со своими мигающими окнами. Можно было подумать, что она движется ему навстречу, он совершил ошибку, приблизившись к этой паре, прикоснувшись к ней, он может все потерять, это не его круг, он никогда не должен был приближаться к ним. В конце концов, они его раздавят.



Это была их первая игра в снежки. С раннего утра мир принадлежал им, они ехали одни сквозь зарю, утопавшую под пушистыми хлопьями снега, и на дороге не было никого. Людовик заснул около пяти часов утра, Аврора рядом с ним глубоко спала, он был почти горд этим сном, горд тем, что она полностью забылась, успокоилась, а он наоборот – не сомкнул глаз до самого утра. Провести всю ночь подле нее было еще более невероятно, чем заниматься с ней любовью. Когда он проснулся в семь часов, Аврора была уже перед окном, восхищенная зрелищем падающих хлопьев, которые погружали двор в пушистую феерию, как в стеклянном шаре со «снежинками» внутри. Было еще темно, ее квартира словно отдалилась из-за этого облака хлопьев, становилась нереальной, отрезанной от всего, как одинокий дом в степной глуши. Снег усиливался, покрывая собою все: крыши, ветви деревьев – белым становилось все. Зачарованная этим зрелищем, Аврора обернулась к Людовику, ей хотелось, чтобы они взяли его машину и поехали взглянуть на рассвет за городом, на заснеженной равнине, полюбоваться, как рождается утро средь этой первозданной и незапятнанной белизны. Людовик хотел сначала сварить кофе, продлить эту благодать пробуждения вдвоем, поваляться немного в постели, но Аврора ответила, что кофе они выпьют где-нибудь там, среди снегов.

Они свернули с автотрассы A6 в районе леса Фонтенбло. От самого Парижа их машина катила через кипенно-белый пейзаж по присыпанной снегом дороге, Иль-де-Франс просыпался под толстым белым покровом. Вокруг не было ни души.

После пятидесяти километров на юг снегопад начал стихать, облака выпустили несколько последних залпов, после чего уплыли прочь, расчистив широкое синее небо, и теперь над этим равномерно белым миром засияло большущее солнце, затопив пространство ярким льдистым светом, обновлявшим все. Могло показаться, что их забросило далеко-далеко, на богом забытые равнины Крайнего Севера. Перед ними, словно неизведанная земля, открывался лес, но у Людовика не было зимних шин, а проселочные дороги еще никто не расчищал от снега, так что было чистым безумием съехать с больших магистралей, но он справлялся, осторожно ведя машину, без резких поворотов руля.

Они нашли открытое кафе в Барбизоне, где позавтракали, словно были постояльцами гостиницы. Аврора зачесала волосы назад, собрала в узел и заколола обыкновенным карандашом. Несмотря на свой простой спортивный костюм, кеды и пальто, которое не очень-то с этим всем вязалось, она выглядела элегантной. Каждое из ее движений было картинным, уравновешенным и изящным. Людовик смотрел на нее, потягивая свой кофе. В окружении людей он не чувствовал себя вправе афишировать их близость и держался отстраненно, как оробевший любовник. Оказаться здесь вместе с ней ранним утром накануне праздников в качестве влюбленного впечатляло его. Он не заслуживал таких моментов, а еще меньше той свободы, которую позволял себе, беря ее за руку. Это было дерзко – касаться ее в зале ресторана, перед всеми этими людьми, но он в этом нуждался. Ему не удавалось отделаться от мысли, что у Авроры есть дети, муж, родители мужа, все эти существа наличествовали и прямо сейчас собирались отнять ее у него через несколько часов. В некотором смысле она им принадлежала, а он сюда втемяшился совершенно случайно. Как раз о случайности он и хотел с ней поговорить, всю ночь только об этом и думал, но не осмеливался испортить радость этого завтрака, эти щедроты, которыми его одаривало солнце, блиставшее над заснеженным миром, не растапливая его и ничего в нем не портя. По выходе из кафе свет был таким ярким, словно это утро в горах, под их шагами скрипел свежий сухой снег, и они не могли устоять перед искушением поиграть в снежки. Потом вернулись к машине. Прежде чем тронуть, Людовик подождал, что решит Аврора: хочет ли она продолжить эту утреннюю вылазку или вернуться в Париж, чтобы поскорее встретиться с Фабианом. Но нет, она хотела воспользоваться несколькими часами, которые еще оставались в ее распоряжении, насладиться этими незапятнанными декорациями до того, как все утонет в грязи и резко повернет к ночи. Вырвавшись из Парижа, она словно выдернула себя из своей жизни, из своей истории, из своей семьи, все отменила, больше не было никаких проблем, и даже грипп ее больше не беспокоил, разве что осталось гудение в ушах и все прочие звуки вокруг сделались глуше. Людовик заметил, что сегодня утром ей уже несколько раз звонили, но она всего лишь бросала взгляд на экран своего телефона и, не ответив, убирала его обратно в сумочку. Он не хотел омрачать эту легкость, но она его тревожила, он даже приходил в полную растерянность, видя, до какой степени Аврора отстранилась от проблем, словно выбросила все из головы, не говорила больше ни о Кобзаме, ни о Фабиане, ни об угрозах, обложивших ее со всех сторон. Казалось, ничто более не беспокоило ее. Он решил, что она не нуждается в нем, что, наоборот, теперь он стал обузой. И самое простое для нее – это поскорее его бросить или отделаться от него, избавиться тем или иным способом. Больше всего в этой перспективе его угнетало то, что она отдаляется от него, не желает его видеть. Связь с этой женщиной он не хотел рассматривать как интрижку, вовсе нет, однако ему было известно, что, если вспылить, взорваться – это ни к чему хорошему не приведет. А вокруг него нет никого, кто сказал бы ему взять себя в руки. Он чувствовал, что должен сам напоминать себе об осторожности, о необходимости сохранять дистанцию и о прочих правилах.

– Слушай, Аврора, а с Фабианом что делать будем?

– У меня нет желания говорить об этом…

– Да, но поверь мне, с такими подлыми типами нельзя терять времени, если мы его не нейтрализуем, он очень быстро может стать опасным, он же подонок, если у него появится возможность меня прищучить, он колебаться не станет…

– Загляну на работу, когда вернемся. Позже.

– Я пойду с тобой.

Людовик сказал это из чистой благожелательности, но в его голосе чувствовалась некоторая тревога.

– Людовик, я тебя умоляю, давай не будем сейчас об этом говорить… Поехали лучше посмотрим, замерз ли пруд.

– Какой пруд?

Она стала показывать ему дорогу, используя систему геолокализации на своем смартфоне. Они покинули лес, потом, не встретив ни одной машины, проехали минут десять по прямой линии и углубились в другой участок леса, а может, и в другой лес. Эти места были ему совершенно незнакомы, он не знал, куда она его направляет, указательные щиты ничего ему не говорили, да к тому же он был слишком поглощен самой дорогой. Этот выбранный ею путь был девственно-белым, здесь еще никто не прошел и не проехал. Никакой опасности тут не наблюдалось, но все же было непросто вести машину по этой снежной целине, под которой простиралась замерзшая земля. Вокруг них все было бело. Благодаря картографическому сервису Here Maps Аврора следила за их продвижением на своем экране, выискивая какую-то дорожку, говорила, что хорошо бы покататься по замерзшему пруду, холода стояли неделями, так что он наверняка покрылся льдом.

– Ты когда-нибудь катался на коньках?

– Никогда.

На перекрестке Четырех Дорог Людовик бросил взгляд на экран, который она держала в руке, чтобы посмотреть, надо ли свернуть направо, и тут телефон зазвонил. На изображение наложились имя и фото Фабиана. Аврора тотчас же сбросила вызов.

– Надо было ответить…

– Он уже в третий раз звонит, но у меня нет желания с ним говорить.

На этот раз Людовик решил ответить резче:

– Аврора, если он пытается с тобой связаться, значит, что-то задумал… Нельзя позволить ему опережать нас!

Она не отреагировала. Сосредоточилась на карте, которую увеличила кончиками пальцев. И продолжала упиваться своей беспечностью. Она нуждалась в передышке, в том, чтобы освободиться от всякого давления со стороны всех этих других, которые осаждали ее.

В самом конце дорожки обнаружилась опушка леса, а дальше простиралось огромное белое пространство в окружении деревьев – замерзший пруд был покрыт незапятнанным снегом. Людовик остановился и вышел из машины. Под откосом берег был огорожен металлической сеткой, а на вершине столба красовалась красная табличка с надписью белыми буквами: «Купание запрещено». Аврора сфотографировала это довольно нелепое предписание не купаться в ледяной воде. Решила даже выложить фото в инстаграм, но сообразила, что тогда все будут задаваться вопросом: где это снято и какого черта она там делала? Так что она предпочла оставить свой смартфон в машине, словно простой факт иметь его при себе грозил ее скомпрометировать.

Они обогнули изгородь и подошли к пруду. Аврора робко ступила ногой на лед. Людовик придержал ее за руку, сказав, что это не самая лучшая идея. Она осмелилась зайти дальше и стала осторожно продвигаться вдоль берега, не слишком ободренная, хотя у самой кромки лед казался надежным. Людовик крепко держал ее за руку, стараясь оставаться на твердой земле. Она хотела всего лишь немного прокатиться и попыталась скользить вдоль берега. Носки ее кедов раздвигали снег, и скользилось хорошо.

– Давай, ты тоже попробуй, у берега лед толстый…

– Аврора, не стоит черта дразнить.

– Ты не любишь кататься?

– Не очень, к тому же я слишком тяжелый, да и тебе не надо бы на него становиться.

– Давай, присоединяйся…

– Нет.

Аврора выпустила его руку и отстранилась, чтобы отъехать чуть дальше. Взяла небольшой разбег и размашисто заскользила, проделывая в пушистом снегу довольно длинные дорожки. Людовик не захотел следовать за ней, но также не хотел останавливать ее, и присел на плавучий лодочный причал, служивший также для прыжков в воду. Закурил сигарету, по-прежнему не спуская глаз с Авроры. Он был поражен, насколько элегантна эта удивительно хрупкая женщина, вплоть до малейшего жеста. Стоило только посмотреть, как она разбегается, словно балерина, и она оставалась грациозной, даже теряя равновесие, – голова прямо, шея вытянута, как стебель садового вьюнка, и все это с полнейшей беззаботностью. Она была его полной противоположностью. И он ей завидовал: ее молодости, ее грации. Это был момент, украденный у жизни, которой у него не было – фрагмент жизни пары. Сейчас ему хотелось жить вместе с ней, больше не расставаться. Связать себя с ней. Но это было невозможно, сегодня вечером она снова будет у себя дома, на другой стороне двора, непоправимо далеко от него.

Однако они были связаны, и даже все больше и больше. Он знал, что Аврора держалась за него, считала его надежным, несокрушимым. Для нее будет ужасно обнаружить, что на самом деле он не так уж силен. Он сделал бы все, чтобы уберечь ее от этого разочарования. Даже прекрасно видя, что события начинают выходить из-под его контроля, что вот уже два дня все обостряется, портится, как это было с болезнью Матильды и с матерью, которая с каждым днем приближается к полной потере памяти. Людовик опасается, что вновь столкнется со своим главным наваждением: он ни над чем не властен, он бессилен и ни на что не способен.

Он знал, что если Фабиан звонил аж целых три раза, то очевидно, чтобы опять поговорить о собаке. Если этот пес объявился с окровавленной мордой, Фабиану будет легко прижать Людовика, прижать Аврору тоже, эту женщину, которая забавляется, отваживаясь скользить по льду все дальше и дальше. Если Фабиан устроит им своего рода шантаж, если обратится к полицейским со столь вескими уликами, как раненная ударом кулака собака и все остальное, то ему удастся повесить на него убийство Кобзама, а заодно он лишит его работы у Кубресака, выдаст их связь с Авророй и так далее, конца-края этому не видно… Фабиан держал их за горло. Аврора будет вынуждена отказаться от сопротивления, лишившись малейшей возможности контратаковать. Если она решится наслать на Фабиана своих адвокатов, он сразу вывалит все свои аргументы, которыми располагает. Людовик сознавал, что проигрывает при любом раскладе, разве что Аврора не даст себя запугать, не поддастся. В конце концов, все зависело от нее, это она держала его судьбу в своих руках. Он тер себе лоб, пока не стало больно. Ему было холодно сидеть на этом причале, и возникло ощущение, будто он наказан, проклят за несколько дней любви с этой заповеданной ему женщиной. За несколько дней счастья ему приходится платить непомерную цену: причинить смерть человеку и оказаться за решеткой. Но, господи, кто же его сглазил, кто преследует и как от этого избавиться? Чтобы избавиться от этого кошмара, достаточно было бы оставить ее здесь и свалить, прямо сейчас – вдруг подумал он. Пора спасать свою шкуру, бросив ее здесь, отделаться от всей этой истории, от этой гнусной истории, которая становится все хуже и гаже…

– Знаешь, Аврора, у меня нет привычки просить о помощи, но было бы неплохо узнать, зачем он пытается дозвониться до тебя…

Она была так сосредоточена на своем катании, была так опьянена ритмичной последовательностью своих скользящих как на катке шагов, что чувствовала себя все непринужденнее и не расслышала его слов, но, похоже, ее это не слишком обеспокоило.

– Что ты сказал?



При виде такой опрометчивости он сказал себе, что, в сущности, все произошло из-за нее, все было по ее вине, с самого начала именно она его втянула в эту роковую спираль. Она не только сунула ему под нос жизнь, к которой у него не было доступа, которая для него недостижима, но к тому же вынудила запятнать себя непоправимым поступком, и все эти неприятности теперь свалились на него. Он чувствовал, что Фабиан уже должен был позвонить Кубресаку, рассказать ему, что один из его работников проявил излишнее усердие, работая «в черную», на себя. Он потеряет работу, легавые сядут ему на хвост, и все это из-за нее, так что да, чтобы все это остановить, достаточно оставить ее здесь.

Увидев, как она упала на пруду, он решил не двигаться, не идти к ней, не пытаться помочь ей встать, в любом случае он слишком тяжелый для этого льда, и пары шагов не сделает, как провалится. Он даже не пытался узнать, ушиблась ли она, в конце концов, пусть тонет, лишь бы все закончилось – эта мысль коснулась его в третий раз.

Она с трудом поднялась, потирая ушиб через пальто, и бросила на него недовольный взгляд из-за того, что он даже не пошевелился. Даже не спросил, все ли в порядке, но на самом деле она уже смеялась, это ее позабавило. Людовик схватился обеими руками за голову, зажмурившись, потер себе глаза, виски, шею. У него болело горло, бронхи, вплоть до того, что каждый вдох и выдох обжигал ему гортань. Но главное, он уже не понимал, какое решение принять, чтобы вернуться к реальности, как вновь обрести рассудок. Эта женщина сводила его с ума, с тех пор как он стал с ней встречаться, все разладилось. Эта история грозила ему тем, что он все мог потерять. Уже случилась смерть человека, смерть, в которой его обвинят, в которой он сам себя обвиняет. И даже если бы он добрался до этого Фабиана, это все равно не принесло бы ему успокоения… Этот жар приводил его в бешенство, и ему осточертели эти неприятности, эти мошенничества, у него было всего одно желание – покончить с этим, встать и свалить. Это было бы самым простым, но тут раздался душераздирающий крик, короткий, но пронзительный, хватающий за живое: в десяти с лишним метрах от берега лед уступил, и в долю секунды Аврора провалилась по талию. Но главное, она застыла, была мгновенно парализована страхом, холодом, ей судорожно перехватило дыхание. Людовик одним прыжком вскочил на ноги, ошеломленный тем, что она наполовину исчезла, пусть только наполовину, но зрелище все равно было ужасным. Он стал продвигаться по льду пруда вдоль понтона, опираясь на него как можно сильнее, чтобы не давить на лед всем своим весом, сделаться как можно легче, но был вынужден оставить эту опору, чтобы подобраться ближе к Авроре, которая вообще перестала шевелиться. Он шел осторожно, чуть ли не на цыпочках, тихонько скользя и стараясь не делать ни малейшего резкого движения. Но все равно через пять шагов лед под ним просел, и он всем телом ухнул в холодную воду, а затем тяжело воткнулся ногами в донный ил. Его дурацкие слишком остроносые ботинки из слишком жесткой кожи сразу же засосало в грязь. Вода доходила ему до талии, у него перехватило дыхание, он голыми руками ломал впереди себя лед и, несмотря на боль, продолжал подбираться к Авроре. Наконец ему удалось дотянуться до нее, схватить в охапку и потащить на себя. Его ноги весили тонны, ледяная вода и липкая грязь сдерживали каждый шаг. Ему почти не удавалось продвигаться, его тело, скованное пронизывающим, кусачим холодом, словно остекленело, ему было безумно тяжело держать Аврору и при этом влачиться вперед. Тогда-то он и представил себе, как тонет вместе с ней в этом богом забытом месте – какая глупость. Аврора дрожала, ее сотрясали какие-то нервные движения, своего рода конвульсии, она глубоко вдыхала и выдыхала, снова вдыхала и выдыхала, потом стала смеяться, ей стало смешно наблюдать, как они карабкаются к берегу, преодолевая двойную тяжесть. Они вымокли снизу до самого живота, промерзли насквозь, но она смеялась. «Ты спас мне жизнь… Ты спас мне жизнь!» Людовик, продиравшийся к берегу, не смеялся. Уже хотя бы потому, что боялся, ему было страшно утонуть по-настоящему, а еще потому, что у него снова случился прострел в пояснице, хуже, чем клинок, вонзенный повыше крестца, все из-за холода. Он уже заранее знал, что им придется снять с себя штаны и обувь и высушить все это при помощи вентилятора машины, работающего на полную мощь, в общем, настоящая каторга, но над разрешением этой проблемы он уже думал практической стороной своего ума.



Как только они оказались в машине с включенным до отказа обогревом, им сразу же полегчало. Людовик удивил Аврору, достав старую клетчатую рубаху, охотничьи штаны и сапоги, купленные явно на развале подержанных вещей, которые лежали у него сзади в багажнике, на пыльном настиле, заменявшем задние сиденья. Она стащила с себя спортивный костюм, натянула рубашку, слишком длинную, словно платье, и оказалась с голыми бедрами. Людовик протянул ей пару сапог, и она влезла в них, ее ноги болтались внутри, но высохли и согрелись. Еще никогда она не была так плохо одета, эти тряпки раздражали ее грубостью своих материалов, но спасали.

– Побудь какое-то время в сапогах, пока твои кеды сохнут, но вот треники, похоже, никогда не высохнут.

Она тоже порылась в этом ворохе старья, и под руки ей попались обрывки тканей, большой свитер, ветошь, а отвернув край покрывала, она обнаружила спрятанный под настил карабин в чехле, видимо, тот самый, из которого он убил воронов. Людовик подтвердил это, после чего пристроил свои ботинки под сопло, его ногам все никак не удавалось согреться. В конце концов, они обнялись. Людовик дрожал не переставая, эта ледяная вода раздробила ему кости, оторвала легкие от тела. Аврора пыталась его растереть, но ничто не помогало, у него было короткое прерывистое дыхание и еще эта боль в левом боку. Ноги по-прежнему оставались ледяными, как и остальное тело, он перестал двигаться и не был способен произнести малейшее слово.

– Знаешь, тебе надо бы снять свитер, низ совсем промок, нельзя так оставаться, ты весь дрожишь.

– Обойдется, верх ведь сухой, все будет в порядке, со мной просто шок случился, когда я увидел, что ты вдруг начала тонуть, просто потрясение.

Аврора прижала его к себе, наполняясь его запахом. Благодаря его теплым сапогам и этому свитеру она ожила, ей стало необычайно хорошо. Оказавшись после ледяной воды в обволакивающем уюте кабины, она успокоилась. Но вот Людовика по-прежнему бил озноб, хотя он упрямо не желал в этом признаться. Она подумала, как трудно ей будет больше не видеть этого мужчину, однако в один прекрасный день придется попрощаться, так будет надо, сегодня вечером, быть может. Когда он достал охотничьи штаны и эти высоченные резиновые сапоги для рыбалки, когда ей под руки попалось ружье, она яснее, чем когда-либо, осознала, до какой степени этот мужчина ускользает от ее понимания. Он совершенно чужд ей, между ними нет ничего общего, никакой точки соприкосновения. И, несмотря на все это, как раз сейчас он был тем существом, к которому она чувствовала себя наиболее близкой – сокровенно близкой. Уткнувшись лицом в его шею, закрыв глаза, она сказала себе: я знаю его немногим дольше месяца, но он вошел в меня через какую-то скрытую, потайную дверь, которую лишь ему одному удалось отыскать… Они сильно прижимались друг к другу, забывшись в этом мгновении, но каждый задавал себе всевозможные вопросы. Она слишком нуждалась в ориентирах, знала, что ее муж, ее дети, ее семья, ее работа размечали вехами ее жизнь и предохраняли ее от страха неустойчивости, который она познала в прошлом. Всякий раз, когда она жила одна, у нее возникало чувство, будто она теряется, и была не способна заставить себя есть вечером, просыпаться утром, тонула во времени. Она стала бы жалкой неудачницей, если бы уклонилась от этой внутренней организации, которая упорядочивала ее жизнь вот уже восемь лет. Только тут, этим утром простая мысль, что ее семьи не будет дома, что она с ней разлучилась, в каком-то смысле повергла ее в полную растерянность. Она почувствовала себя так, будто идет над пропастью, ни на что не опираясь, и цеплялась за этого мужчину, которого, в сущности, не знала. Продолжая исступленно сжимать его в своих объятиях, она захотела позвонить Ричарду, узнать, по-прежнему ли ему хорошо там, где он сейчас, любит ли он ее, а также Айрис и Ной, и даже Виктор, ее пасынок, и родители мужа, это глупо, но так понятно, и так много значит для нее. Не признаваясь себе в этом, она так нуждалась в них, в их присутствии…

– Людовик, извини меня, но мне надо позвонить.

– Фабиану?

– Нет, мужу, детям…

Он хотел выйти из машины прямо босиком, чтобы дать ей спокойно позвонить, она нашла это деликатным с его стороны и очень чутким.

– Останься, ты можешь остаться.

Людовик пытался подавить свою дрожь, он дрожал не переставая и предпочел бы оказаться снаружи, чтобы не слышать этого разговора, но ему было холодно, или страшно, или и то, и другое вместе, он и сам не знал. Он слушал, как Аврора говорит с главными в ее жизни людьми. И старался держаться как можно незаметнее, не производить никакого шума. Он обнаружил себя изгнанным, отодвинутым на задний план, забытым. Должно быть, Аврора это почувствовала и тогда включила громкую связь, чтобы он не чувствовал себя исключенным, чтобы вместе с ней приобщился к ее лжи. Это его смутило – слышать все. У Авроры, сидевшей рядом с ним, был уже совсем другой голос, интонации стали мягче, уверенней. Вдруг она оказалась далеко, очень далеко от него. Взяла его за руку. Неотступно преследуемый чувством, что смущает ее, он слушал, как она лжет, будто была у своего эксперта-бухгалтера, говорила, что работала и что ее простуда уже потихоньку отступает, впрочем, сегодня днем она зайдет на работу и останется там до вечера, они встретятся дома или сходят в ресторан. Она умолчала об приключившемся с ними апокалипсисе. Со своей стороны, Ричард сообщил, что звонил в адвокатский кабинет «Латман и Клири» и даже говорил с самим Латманом, ввел его в курс дела, и они готовы перейти к наступлению, выбор между сомнительным пассивом и фальшивыми бухгалтерскими отчетами, впрочем, найдутся и другие углы атаки, чтобы их потопить…

– Нет, Ричард, мы не будем этого делать… В общем, я пока не знаю, все оказалось сложнее, чем мы думали. Мне надо сначала поговорить с Фабианом сегодня после обеда, я…

– Слушай, Аврора, выбрось Фабиана из головы, веди себя как ни в чем не бывало, на следующей неделе мы начнем процедуру спасения твоей компании, чтобы заморозить активы, и прижмем их, Латман заглянул в досье и уверен, что сможет прищучить Кобзама за сокрытие доходов, за махинации с налогом на добавленную стоимость – тип, который импортирует контейнерами в Амстердам и Антверпен, непременно с ним химичит…

– Ричард, забудь про Кобзама, пожалуйста, настоящая проблема – Фабиан…

– А Фабиана мы прижмем за сокрытие бухгалтерии, за хищение активов и организацию умышленного банкротства, как я тебе уже говорил. Не беспокойся, ты уничтожишь всех этих типов на всю оставшуюся жизнь.

– Пожалуйста, Ричард, послушай меня, мы этого делать не будем…

– Не беспокойся, Аврора, твои позиции сильнее. The winner takes it all[13].

Закончив разговор, она положила телефон на свои голые ноги и перевела дух, словно совершила неимоверное усилие.

– Прости.

– За адвоката?

– Нет, прости за то, что лгала при тебе. И что им тоже лгала, ты наверняка решишь, что я лгунья.

Аврора чувствовала, что Людовик совершенно замкнулся в себе, прежде она никогда не задумывалась, что он может остерегаться ее или отдалиться.

– Только не говори мне, что твой муж в самом деле собирается напустить на это дело своих адвокатов.

– Я говорила с ним об этом всего один раз, хотя не стоило, это было глупо, я сделала огромную глупость.

– Аврора, надо остановить его… Ты же знаешь, как только ты нападешь на Фабиана, он начнет меня топить, может изгадить мне всю жизнь, сдать меня полиции, все это не пустяки.

– Я знаю, но Ричард никогда не поймет, почему я никак не реагирую, меня обложили со всех сторон, Людовик, со всех сторон, я уже не знаю, что мне делать… В конце концов, эта собака не могла сама пораниться?

– Господи, Аврора, да перестань же ты нести чушь! А встреча у Кобзама? А эти так называемые угрозы с моей стороны, ты что, сама не видишь, что обвинения все тяжелеют?

– Но я ведь не хотела, чтобы ты пошел его убивать…

– Проклятье, да я же его и пальцем не тронул!

Людовику никак не удавалось успокоиться, ему было холодно, болело горло, и, однако, хотелось кричать. Он еле сдерживался, чтобы не взорваться, чтобы сохранить хладнокровие и взять себя и ситуацию в руки.

– Слушай, если ты завтра напустишь на него адвокатов, то расплачиваться за все придется мне…

– Людовик, я не могу и дальше ничего не делать…

– Аврора, этот тип может повесить на меня убийство, надо все это прекратить!

– Но ты же ничего не сделал!

– Непредумышленное убийство, неоказание помощи в опасности, если он пришьет мне все это, я загремлю на пять лет, потому что у меня никогда не будет таких адвокатов, как у тебя, Аврора, у меня их нет. Так что на самом деле сейчас не самый лучший момент, чтобы меня бросить, слышишь, мы спокойно рассуждаем, но тебе нельзя меня бросать.



Выехав из леса, они наткнулись на крошечную деревушку с удивительным расположением. Справа от главной площади имелся престижный ресторан «Белый колпак», с явно шикарным столом и гастрономическими претензиями. А на другой стороне, прямо напротив – «Харчевня», место традиционное и старомодное. Взглянув на вывешенные снаружи меню, они выбрали второе. Толкнув остекленную дверь с хлопчатобумажными занавесками в мелкую клеточку, они почувствовали, что все взгляды обратились к ним, харчевня была уже переполнена. Насколько Людовик в своих брезентовых штанах мог сойти за охотника или лесника, настолько Аврору в свитере цвета хаки, в мужских сапогах огромного размера и с заколотым с помощью карандаша узлом волос было не так легко отнести к какой-либо категории. Это была настоящая таверна, приют охотников, а заведение такого рода всегда удивительно обнаружить всего в полусотне километров от Парижа. Людовик поздоровался с людьми у барной стойки и получил их ответные приветствия. Хозяин нашел им столик в глубине, последний, что оставался возле камина. Проходя через зал, Аврора и Людовик старались держаться приветливо. В присутствии этой необычной пары хозяин ничего не потерял из своего великолепия, перечисляя закуски и блюда чуть ли не нараспев, не выпуская из рук грифельную доску с меню. Они выбрали пот-о-фё[14]. Хозяин унес свою доску, сказав, что все будет в порядке, и бросил Людовику:

– Насчет вина у вас там есть карта… Но на вашем месте я выбрал бы гамэ!

– Тогда считайте, что вы на моем месте.

Аврора посмотрела на Людовика. С тех пор как они познакомились, она всегда завидовала его очевидной уверенности в себе, но в это мгновение она знала, что все это самообладание – напускное. Он был бледен, какой-то удивительно угасший, понурый и беспрестанно проводил ладонями по лицу.

– Не волнуйся, Людовик, я здесь.

Подошел хозяин, чтобы плеснуть им немного вина в бокалы на пробу. Людовик проглотил свое одним духом и тотчас же протянул пустой бокал, чтобы ему повторили.

– Подойдет?

– Похоже, одной бутылкой дело не ограничится.

До Авроры дошло, что он перегибает палку, чтобы не подавать вида, но его жесты были напряженными, лицо перекошено, она чувствовала, что внутренне он паникует. Людовик выпил два бокала один за другим. Она подыскивала слова и, желая его успокоить, взяла своего любовника за руку:

– Людовик, что бы ты сделал на моем месте?

Он знал, что интерес Авроры в том, чтобы атаковать, что ее приоритет – сохранить свое предприятие, он не мог отговорить ее, но и не хотел уступить ей малейшую поблажку со своей стороны. Оставил выбор за ней:

– Тебе решать, Аврора.



Официантка принесла им чугунок с дымящимся пот-о-фё, а когда она начала раскладывать кушанье, к ним подошел хозяин, который уже относился к ним как к прочим клиентам вокруг них, как к завсегдатаям. И самолично руководил раскладкой по тарелкам, велел официантке добавить мозговые косточки, сам сходил за поджаренным хлебом и крупной солью. Это было ободряюще. Он заметил тогда, что низ свитера у Авроры мокрый и предложил снять его, чтобы просушить перед камином. Аврора так и сделала, смущенная, что выставила себя на всеобщее обозрение в грубой и не очень чистой клетчатой рубахе. Что касается Людовика, то он снял свои ботинки и босиком направился к очагу, чтобы поставить их возле огня. В зале они и так были мишенью для всех взглядов, а хозяин еще больше подлил масла в огонь, предположив, что они промокли из-за неудачного происшествия на псовой охоте: «Этот мсье на себе всю охоту вытащил. На оленя, между прочим». Он сказал это, глядя на Аврору и положив руки на плечи Людовика, который снова сел, вернувшись от камина.

– Э, да ваш свитер тоже насквозь промок, надо бы его подсушить!

– Не стоит, тут только низ сырой немного, и так на мне высохнет, вода-то теплая.

– О, с этим не надо шутить, садитесь-ка поближе к огню, вот так.

Эта простосердечная фамильярность, эта очевидная веселость были необычны для них и совершенно неуместны здесь, где они никого не знали. Аврора и Людовик оказались тут в качестве пары, которая имеет привычку заглядывать сюда, угодили в ловушку обманчивого ощущения, что они по-настоящему вместе. Людовик наполнял бокалы, как только те пустели, как свой, так и Аврорин, он хотел заставить ее пить, но не для того, чтобы повлиять на нее, а чтобы увидеть, как далеко она готова зайти. На середине пот-о-фё, когда первая бутылка кончилась, хозяин автоматически принес вторую и предложил Авроре снова налить. Та убежденно кивнула в знак согласия.

– Так вы приехали поохотиться у Дагно?

– Не знаю такого, – ответил Людовик.

– Значит, не на кабана?

– Нет. Мы больше по воронам…

Хозяин не уловил, в чем смысл шутки, хотя, по всей видимости, он тут все-таки был. Слушая их обоих, Аврора вспомнила о ружейном чехле, который видела в багажнике, о карабине, из которого он убил птиц, и содрогнулась от того, что Людовик вооружен, как, вероятно, и большинство мужчин здесь.

– А вы знаете, как тут готовят воронов? – спросил хозяин.

– Только не говорите мне, что вы их здесь готовите.

– Да, их суют в печь вместе с булыжником. Как только булыжник хорошенько размякнет, значит, и ворон поспел…

Аврора была сбита с толку этим сомнительным юмором, ей был противен этот смех, который раздался вокруг них, потому что за другими столиками прислушивались к их разговору. Людовик принудил себя к ухмылке, но его прострел обострился и продолжал вонзать в него лезвие, словно ледяная вода защемила ему нерв или продырявила. Он делал усилие, чтобы ничего не показать, но из-за этого погружения в ледяную воду страдал в тысячу раз сильнее Авроры, а жар только усиливал ощущение ирреальности происходящего. Ему все казалось странным, потому что на сей раз он терял контроль, от него все ускользало. Едва допив свой бокал, он заметил, что Аврора уже доливала в него, допивая свой, который тоже тотчас же наполнила. Он не знал, ни чего она ожидала, ни каким колдовством пыталась избавиться от него.



Под воздействием алкоголя настоящее расширяется, тиранически диктует свои условия, ни для чего другого места уже не остается. Благодаря вину нет больше ни будущего, ни прошлого, остается просто здесь. Единственным способом не столкнуться с реальностью было продолжать эту трапезу, как можно дольше не вставать из-за стола, так что они заказали сыр, десерты и удвоили количество выпитого кофе. Аврора уже совершенно не знала, как ей быть, что сказать Фабиану, как разделаться с ним. У нее не шел из головы образ карабина, ее преследовал призрак рухнувшего в лесу Кобзама, и тогда она сосредоточилась на этом выпавшем из времени ужине, на этом провале, из которого не хотела выбираться, сидя напротив этого мужчины, такого далекого, такого близкого.

Хозяин пригласил их перебраться в малую гостиную, расположенную за большим залом, пока досыхают их вещи. Как только они оказались в этом спокойном месте, где возле другого камина тоже были кресла, в этой теплой и уютной обстановке, у Авроры возникло предчувствие, что они видятся в последний раз, и она постаралась ничем себя не выдать. Но эту темную, как бы отрезанную от остальных помещений комнату она воспринимала как преддверие чего-то, как зал отбытия, словно настал момент в каком-то смысле расстаться друг с другом. Чтобы поскорее избавиться от этого ощущения, ей захотелось разговорить этого мужчину, чтобы он рассказал о себе, здесь, сейчас, ей хотелось, чтобы они узнали друг о друге все, самое интимное, она его спросила, какая у него была самая сокровенная мечта, вчерашняя или сегодняшняя – не важно, о чем он мечтал. Он сказал ей, что мечтает уехать в деревню, чтобы жить там и осуществить один замысел: устроить базу отдыха, сельскую гостиницу в бывшей чесальне шерсти. Долина Селе́ – это целый мир, более чем достаточный, и никогда ему так не хотелось вернуться туда, как теперь… В этот раз снова пришлось признать: у них нет ничего общего, хотя одно общее чувство их все-таки сближало, знакомая им обоим отчужденность, некое близнецовое одиночество. Он спросил ее, откуда родом Ричард, и, по мере того как она ему об этом рассказывала, непонимание, которое он испытывал, только усилилось. Ричард родился в штате Джорджия, жил в Чикаго, в Сингапуре, Лондоне, теперь вот живет в Париже и, по-видимому, уже несколько лет мечтает о том, чтобы вернуться в Соединенные Штаты и занять там еще более высокий пост. Однажды они наверняка покинут Париж, или будут разрываться между двумя странами, для нее это будет настоящей головной болью, для детей тоже. Они будут мотаться туда-сюда, она набросала ему картину такой жизни, какая совершенно не укладывалась у него в голове, он никогда не бывал в Соединенных Штатах и не находил в этом ничего странного или ненормального. Несколько раз она бросала на повороте фраз «Скоро я тебе фото покажу, когда будем в компании». Видя, как она тонет в пруду, он интуитивно почувствовал, что она хотела, чтобы они оба пошли ко дну, чтобы вдвоем утонули и чтобы все там и осталось. И потом еще была эта ее манера смотреть на карабин, проводя по нему рукой, будто загипнотизированная. Пока же он совершенно не понимал, почему эта женщина заинтересовалась им, разве что ждала, что он поможет ей избавиться от всех, кто ей мешал. Но вот только что он понял: в этот миг два существа, которые ей больше всего мешали, два ее худших врага были они сами, ее худшим врагом точно была эта невозможная пара, которую они составляли вдвоем – она и он. Он ей снова налил, наполнил ее бокал, чтобы увидеть, приходили ли ей в голову мысли такого рода, или, быть может, она хотела избавиться от кого-то другого, от Фабиана, например. Почему бы и нет, быть может, она воображала себе, что это было бы так же легко, как и с во́ронами. Он ее уже не понимал.

Теперь, выпив, она казалась веселой, почти счастливой, и чем больше они говорили, тем больше он отдавал себе отчет, насколько далека от него была эта женщина. В приступе подозрительности он подстерегал момент, когда она потребует убраться отсюда, дать ей вдохнуть воздуха. А если она медлит вернуться в Париж, то это лишь ради того, чтобы воспользоваться этими последними мгновениями, это своего рода прощальная церемония, после чего она выбросит его как дерьмо. Бросит сегодня же вечером и сможет превосходно это сделать, потому что уверена в своей победе над Фабианом и в том, что сохранит свою фирму, особенно сейчас, когда ей даже Кобзама больше нечего бояться. Она единственная, кто выйдет из этого дела с гордо поднятой головой, в то время как Фабиан, да и он сам закончат в тюряге, это и есть предел ее мечтаний.

Все из-за него самого, он хотел пробраться в чужой мир, в мир, где каждый себе на уме, в мир ловкачей и богачей, и вот теперь платит за это. Париж его обломал-таки, этот город, эти люди, все в Париже ломало его, он был крохотным по сравнению с этой хитрой злонамеренностью, а тут еще эта высокомерная горожанка… Он вдруг попался в ловушку как дурак, ему становилось все больнее внутри, каждый вдох кромсал ему бока. И стало еще хуже с тех пор, как он понял, что она больше не нуждается в нем. Даже наоборот. Теперь он мешал ей. По отношению к своему мужу, Фабиану, полицейским он мешал ей. Для нее он снова стал всего лишь надоедливым соседом, от которого она хочет избавиться, и правильно сделает, как раз ради этого она и потащила его на пруд.

– Людовик, ты меня пугаешь, когда смотришь вот так…

Своей разочарованной гримаской она упрекала его за то, что он такой серьезный, мрачный, не пользуется настоящим моментом, а где-то витает, и взяла его за руку. Улыбнулась ему не слишком ободряюще и просто сказала:

– Возвращаемся?

У него было чувство, будто он следует за ней, как следуют за палачом. Они возвращались в Париж в сером свете, похожем на сумерки. Солнце исчезло, снег в полях держался все меньше и меньше. На обочине дороги теперь осталось только буроватое, землистое месиво. Чудесному утреннему покрову, совершенному снегу их путешествия предстояло стать попросту грязью. Чем ближе они подъезжали к Парижу, тем больше Аврора чувствовала, что ее настигает неизбежное. Она посмотрела на себя в зеркальце, расположенное на солнцезащитном козырьке, – способ посмотреть проблемам прямо в глаза – и нашла себя побледневшей, заметила на своем лице страх и навязчивые мысли, снова лезущие в голову. Это вызвало у нее раздражение, и она резким жестом подняла козырек. Она чувствовала, что ей будет чертовски трудно столкнуться с этим, все казалось ей непреодолимым. В данном случае невыносимым было иметь все карты на руках, а она снова их имела. Невыносимо, это когда приходится выбирать между тремя траурными событиями, тремя несчастьями: потерять свою компанию, потерять своего компаньона или потерять Людовика. Тем не менее, чтобы не потерять его, этого мужчину, на котором лежала ее рука, ей придется не только поставить в дурацкое положение своего мужа, но и, что важнее, оставить свободу действий компаньону, который месяцами изничтожал ее, и дать собственной фирме уплыть из рук. Ей нравилось держать свою руку на бедре Людовика, она бросила на него взгляд, но он был поглощен дорогой, у него было замкнутое лицо, и он явно был не здесь, а витал где-то в другом месте. Она любила его, этого мужчину, сидящего рядом с ней, ей нравилось его присутствие, одновременно ощутимое и вместе с тем неброское. Ей никогда не встречалось столь чуткое существо, такое хрупкое внутри. Она была готова защищать его, оберегать, но в это мгновение ей просто хотелось успокоить его, сказать ему, что она его не бросит, никогда. Однако они ведь не жили вместе, вовсе нет, и все же она не представляла себе, как могла бы однажды решиться больше не видеть этого мужчину, допустить, что его больше не будет рядом.

– Людовик, все в порядке?

Он не ответил. Всего лишь слегка двинул головой, да и то не слишком убедительно. Он хотел бы изобразить уверенность в себе, но совершенно не понимал, как из этого выпутаться, а еще того меньше, как успокоить эту женщину.

– Знаешь, Людовик, хочу тебе сказать. Положись на меня.

Он бросил на нее недоверчивый взгляд, словно не понимая, от чего она могла бы его защитить, в то время как все, наоборот, только портилось, все чернело вокруг них. Он снова сосредоточился на дороге. Потом, подумав об этом снова, увидел в этом некое обещание – обещание, на которое он никогда не рассчитывал.



Только перед фасадом здания ателье Людовик осознал реальный масштаб ставок в игре. Над козырьком входной двери красовалась вывеска с надписью неоновыми буквами перламутрового оттенка: «Аврора Десаж», что не преминуло произвести на него впечатление. Аврора показала, где ему припарковаться, на месте доставки, за черным «смартом». «Это Фабиана», – уточнила она. Заглушив мотор, они остались в «твинго», зная, что выйти из нее будет означать начало боевых действий. Он взял ее за руку. Он чувствовал себя в том же состоянии, как и перед началом своих рабочих встреч, готовясь столкнуться со всеми возможными ситуациями и никогда не зная, как обернется дело. Всякий раз он делал паузу, оценивал, старался угадать, каким окажется расклад, это как колебание в выборе режима кондиционера, какую кнопку выбрать, on или off, тепло или холод. Этот душевный настрой перед встречей был ему знаком наизусть в силу необходимости. Разве что сегодня он делал над собой усилие, убеждая себя, что присутствует тут по праву, хотя более чем когда-либо знал, что вступает на минное поле. Черный «смарт» – его не удивило, что этот тип раскатывает в черном слегка покарябанном «смарте» с кучей мелких царапин и ссадин почти повсюду на капоте – свидетельствами неаккуратного вождения и парковки как бог на душу положит. В общем, небрежный, не слишком щепетильный и не очень-то внимательный тип.

– Слушай, а кроме этого он чист? Может, все-таки рыльце в пушку?

– Что ты под этим понимаешь?

– У него не было… каких-нибудь прихотей, ну, карты там, выпивка, наркота? В конце концов, если он забавляется, стараясь прижать нас, у нас в ответ тоже, может, найдется, чем его прижать…

– Нет, Людовик, давай перестанем нагнетать напряжение, я не хочу втягиваться в эту игру…

– Но мы уже в этой игре, Аврора, мы в нее втянуты даже по самые уши. Если ты мне дашь хоть что-нибудь, чтобы его прищучить, клянусь тебе, я не упущу этой возможности.

– Нет, Людовик, мы возьмемся за это иначе.

Аврора открыла дверцу и вышла из машины. Людовик двинулся следом. Перед домом она достала из сумочки тяжелую связку ключей, самым большим открыла дверь. Потом, войдя в вестибюль, набрала код, но сигнализация была явно отключена. Людовик наблюдал за ней без единого слова. Они прошли через весь первый этаж, вплоть до демонстрационного зала, находившегося справа. Зал был большой, со стойками, на которых висела одежда как в витрине, кругом зеркала. Полдюжины старинных кресел были обтянуты безупречно-белой кожей. Вдруг Аврора засуетилась, стала совсем другой. Эта метаморфоза произошла у него на глазах. Она скинула с себя резиновые сапоги, старый ужасный свитер и рубашку. Раздевшись, схватила несколько платьев, сначала примерила черное, потом выбрала совсем другое, тоже черное, но более короткое. Людовик в своих по-прежнему наполовину мокрых куртке и свитере не осмеливался куда-либо присесть в этом помещении, где все было таким марким. Панели и стены тут были белыми, потолок обегала бежевая лепнина, он глазел по сторонам, словно оценивая салон, раскинувшийся более чем на ста квадратных метрах. На верхние этажи вела большая дизайнерская лестница с художественной ковкой по меди и железу. Людовик обошел зал, не осмеливаясь пощупать ткани моделей, выставленных вдоль стены на золоченых вешалках. Стоя в окружении зеркал, Аврора проверила, как платье сидит на ней, потом выбрала пару туфель в гардеробной комнате, скрытой за зеркалами. Со всеми этими зеркалами, многократно повторявшими друг за другом отражения, эти несколько шикарных кресел, отполированная медь, да и все остальное внушали мысль о совершенстве, а игра бликов еще больше расширяла и приукрашивала пространство. Куда ни глянь, салон отражал себя до бесконечности. Людовик испытал искреннюю гордость за Аврору, зная, что именно она хозяйка этой маленькой вселенной и как ей невыносима перспектива расстаться со всем этим.

Некоторым образом это его поразило, хотя он и не показывал своего удивления, но все равно был поражен. Здесь, в сердце своего королевства, эта женщина производила на него еще большее впечатление, значит, ей и впрямь удалось создать по-настоящему внушительную фирму, настоящую маленькую империю. Рядом с ней он чувствовал себя карликом. Даже здесь, не двигаясь в этом прохладном помещении, он беспрестанно потел, жар был сильным, кровь стучала в висках, а образы в глазах дробились и путались между собой, как в калейдоскопе. Наконец он осмелился сесть в одно из кресел, но, даже когда он сидел, боль не проходила, могло показаться, что лед озера порезал ему один из позвонков, любое движение причиняло боль. Аврора подошла к нему и присела на корточки. Она очаровывала его больше, чем когда-либо. Оценивая шаткость ее положения, потому что она могла все это потерять и оказаться выброшенной из собственной компании, он видел его теперь совершенно душераздирающим, прямо-таки священно-жертвенным.

– Знаешь, думаю, мне лучше подняться одной.

– Где он?

– Его кабинет на четвертом. Подожди меня здесь.

– Как знаешь.

– Я боюсь, что если он тебя увидит, то решит, что не обязан рассыпаться мелким бисером.

– Уж пусть постарается.

Аврора положила голову на колени Людовика, мужчины, который опять был здесь, ближе всех остальных, и который не оставит ее. Она вздохнула. Ей так хотелось, чтобы он поднялся вместе с ней, был рядом, как на встрече с Кобзамом, тогда она почувствовала бы себя сильнее.

– Какой ужас! Прости, что заставила тебя пережить все это.

– Аврора, я не знаю, о чем ты хочешь с ним договариваться, но, если он вбил себе в голову повесить на меня смерть Кобзама, я предпочитаю, чтобы он сказал мне это в лицо…

Зная Фабиана, который из гордости не позволил бы себя запугать, она слишком опасалась реакции как того, так и другого.

– Твой мобильник у тебя с собой? – спросила она.

– Да.

– Позвони-ка мне.

Людовик нахмурился:

– Ты же прекрасно знаешь, что у меня нет твоего номера.

Аврора взяла телефон из его рук и набрала свой номер. Ее собственный телефон зазвонил. Она сразу же нажала на кнопку ответа.

– Вот, видишь, теперь это все равно, что ты был бы там, рядом со мной…

Она вышла из зала, держа телефон в руке, потом стала подниматься по лестнице. Прижав телефон к уху, Людовик слышал ее шаги по ступеням, и ему вспомнилось, как во время охоты на пересеченной местности в долине Селе́ они пользовались для связи своими мобильниками, переговариваясь по ним, как по портативной рации. Он слышал, как она поднялась на четвертый этаж, потом застучала каблуками по паркету в гулком коридоре, и наконец послышался голос этого подонка. Тем не менее ему не удавалось представить его себе, голос звучал как бы издалека, а еще были помехи, шорох ткани, пока Аврора не положила свой телефон на стол – мягко, без стука, чтобы звук был ровнее. По-видимому, она зашла в кабинет Фабиана, села напротив, ничего не говоря, но по ее дыханию он понял, что она нервничает. Тот всего лишь спросил:

– Ты одна?

Наконец-то Людовик получил хоть что-то конкретное от этого типа, пускай хотя бы его голос:

– Не привела с собой своего нового дружка?..

Наконец-то он слышал этого говнюка, этого мерзавца, во власти которого оказался, и тот был сейчас прямо здесь, тремя этажами выше.

– Фабиан, как давно ты начал свои махинации?

– О чем ты говоришь?

– О твоих стараниях потопить фирму, чтобы, сговорившись с ними, прибрать ее к рукам. И давно ты затеял копать под меня?

– Нет, Аврора, не надо все это так воспринимать.

– Тогда давай, объясни мне.

– Слушай, я думаю, что все это от тебя немного ускользает, и в то же время это отчасти нормально, оно и должно от тебя ускользать, ведь я здесь с самого начала для того, чтобы ты спокойно занималась творчеством, чтобы спокойно создавала свои коллекции, не заботясь ни о чем, понимаешь. Главное, это чтобы ты делала свои модели, не забивая себе голову ничем другим.

– Фабиан, не надо принимать меня за набитую дуру, ты уже полгода делаешь все, чтобы мы сели в лужу, полгода ставишь фирму на колени, чтобы подобрать ее затем маленькой ложечкой.

– Что ты несешь?

– То, что ты сделал, это не просто подло, но это еще и преступление: мошенническое увеличение пассива, злоупотребление доверием, доведение до банкротства – как тебе это?

– Я вижу, что мадам уже проконсультировалась со своими адвокатами.

– Я могу упечь тебя в тюрьму.

– Нет, Аврора, не думаю. Смерть Жана-Луи многое меняет, я не буду тебе все подробно расписывать…

– Нет уж, давай, распиши поподробнее!

– У меня есть кое-что получше.

Людовик услышал, как Фабиан встает и берет какие-то бумаги.

– Ну, что ты об этом думаешь?

Последовала тишина, Людовик подумал было, что это обрыв связи, но потом услышал, как Фабиан, протянув что-то Авроре, бросил невыносимо ироничным тоном:

– Фото гораздо лучше любых росписей, нет, погоди, у меня есть и другие!

– Что это?

– Бульвар Сюше…

Тут Аврора решила отключить телефон, или же связь прервалась сама по себе. Людовик не мог этого знать и бесился, потому что ничего не слышал. Ведь он, как никто другой, нуждался в том, чтобы узнать об этом больше. Он хотел встать с этого кресла, слишком удобного, но это лезвие прострела в пояснице вонзалось все глубже и глубже, из-за боли он не мог разогнуться, выпрямиться и, куда бы ни бросил взгляд, везде видел только себя, держащегося за поясницу, многократно отраженного зеркалами, свое собственное скрюченное отражение до бесконечности. Он уже не знал, что ему делать, присоединиться к ней наверняка было бы глупостью, еще одной его глупостью, у него от этого перехватило дыхание. Он воображал себе слова, которые готовы сорваться с их губ там наверху, что они вот-вот повысят тон и начнут орать друг на друга, но нет, ни звука, даже затаив дыхание, он ничего не слышал. А что, если она ждет, чтобы он поднялся, чтобы напугал его тоже, что, если она ждет, когда он появится там со своим стволом и избавит ее наконец от этой хворобы, машина внизу, перед витриной, с карабином в багажнике, и она это знает…

Он снова набрал номер, чтобы она взяла трубку в кабинете, но наткнулся на автоответчик. Неизвестно, как Аврора отреагирует теперь, когда тот кретин вытащил из рукава свой джокер, добавив к этому свидетельства Кобзамовых ассистенток и запись звонков Кобзама ему самому, где он говорил об угрозах. И наверняка еще другие доказательства, жизнь этого Кобзама была нашпигована камерами наблюдения, ясно, что этот мерзавец собирается обвинить в убийстве, и для этого у него все козыри на руках. Если Аврора перейдет в наступление, Фабиан вывалит все, Людовик сразу попадет под следствие, этого говнюка признают виновным в злонамеренном банкротстве, и одна только Аврора выйдет сухой из воды. Только она. Потому-то и не хочет отвечать.

Было из-за чего биться головой о стену, только вот повсюду, куда бы он ни бросил взор, виднелось лишь его собственное отражение: скрюченное тело, отяжелевшая от влаги одежда, он сам себе становился врагом, сам на себя указывал. Ведь все из-за него самого. Он не мог дольше оставаться здесь. Не мог позволить другим решать его судьбу, это невозможно – свалиться из-за такого ничтожества. У него кружилась голова, он положил руки на колени, чтобы отдышаться, это было сильнее его, но ему непременно надо было подняться, чтобы взглянуть им в лицо, надо было дать по морде этому говнюку, это наверняка будет его последней глупостью, но ему была нестерпима мысль, что его жизнь зависит от этого типа… Он закрыл глаза, делая короткие резкие вдохи, чтобы накрутить себя, чтобы взбесить себя до самого предела, он приготовился проглотить эти три этажа и вломиться в кабинет этого типа, чтобы все разнести там в хлам. Даже если придется обойтись грубо с ними обоими, в нем все клокотало с силой, удесятеренной горячкой и всем алкоголем, выпитым сегодня в полдень. Он вскочил, набирая в грудь побольше воздуха, но получил удар кинжалом в спину, который рассек его изнутри, пригвоздив обратно к сиденью и заставив упасть на колени, боль была такой дикой, что он рухнул на холодный плиточный пол, словно на ледяные осколки замерзшего пруда, воды которого разверзлись под ним и утянули его на дно.



«У скорпиона нет никакого сознания, никаких умственных способностей, никакой формы рассудка, тем не менее, хотя скорпион не размышляет, он умеет сражаться, он убивает, как только на него нападают, собственно, это две единственные вещи, которые происходят в его голове: реагировать и убивать… То же самое касается и крупных животных, когда те оказываются на равнине, где нет ни деревьев, ни кустов, из-за чего хищники больше не могут прятаться, а добыча сама предлагает себя им. Среди этой прекрасной фауны под открытым небом выделяются буйволы, особенно когда они передвигаются стадами в сотни голов, ничто перед ними не может устоять. Но тем не менее, хотя они самые тяжелые и самые сильные из всех быстрых животных, хотя они весят тонну и бегают со скоростью шестьдесят километров в час, и для них есть правило, которое никогда нельзя забывать: ни в коем случае не отбиваться от стада. Разумеется, ни у львиц, ни у гепардов нет ни малейшего шанса против сотен буйволов, которые держатся вместе, выставив рога, и пускают их в ход. И наоборот, стоит буйволу заблудиться, стоит ему отдалиться от группы, отправившись на водопой, если он остается один, можно с уверенностью сказать, что он обречен: львицы или гепарды набросятся на него, и одиночка будет убит».



Никогда он не проводил два дня в постели перед телевизором, тем более что во время праздников весь день крутят только документальные передачи про животных да старые фильмы, а также мультики, но чаще все-таки про животных. Прекрасные кадры, где великолепные звери охотятся, устраивая долгие гонки, где движения больших кошек запечатлены с помощью замедленной съемки, у этого великолепия только одно в голове: сеять смерть, без душевных волнений или стыда и перед камерами. Людовик смотрел все это, не меняя канала, оглушенный дозами опиоидов, которые принимал вот уже два дня, зачарованный этим буйволом, которого рвали на куски со всех сторон, этим одиночкой, который поддался-таки львиному прайду, и, как чувствовалось по интонациям комментатора, это должно было плохо закончиться.

Это Аврора позавчера сходила в аптеку купить ему лекарства. Заодно приготовила ему дозы, которые следовало принять, потому что рецепт был сложный, врач прописал ему парацетамол, кодеин в сочетании с болеутоляющим опиоидом, и еще следовало наклеивать пластыри с добавочной дозой лекарства в случае болей между приемами таблеток, но даже с этими схемами, которые фармацевт написал на упаковках, это осталось для него сплошной эзотерикой, тем более что лекарства изрядно его отупляли.

В течение двух дней он чувствовал себя раздавленным всем, что на него свалилось, куда ни повернись, все его тревожило, все бесило и сбивало с толку: его жизнь, будущее фермы, его матери, эта огромная пустота, которой обернулась его жизнь, эти боли, пригвоздившие его к постели, человек, умерший из-за него, и хаос, который он внес в жизнь этой женщины… Аврора заходила утром. Сказала, что зайдет проведать его вечером или раньше, он уже не помнил. В течение сорока восьми часов он зависел от нее, следил за ее приходами и уходами, из-за боли и сонливости, вызванной всеми этими лекарствами, он уже не мог встать. Он ни за что не смог бы сам дойти до аптеки, ни даже налить себе воды из крана. Почувствовав позавчера этот сокрушительный прострел, он сразу же подумал о рецидиве своей спинномозговой грыжи, но доктор поставил ему диагноз – пневмония. Он этому не поверил, он-то знал, что эта боль – из-за грыжи, которая свалила его, когда ему было двадцать пять лет, вынудив его прекратить регби и из-за которой он провалялся в постели три недели с сериями уколов. Сейчас врач дал ему направление на рентген, уверенный в том, что тут имелись признаки пневмонии. Только и речи быть не могло, чтобы он ради этого вышел из дома, да и в любом случае 23 декабря, накануне сочельника, пройти рентген будет сущим адом – как встать с постели, как дойти до метро, проехать три остановки, отстоять в очереди, назначить повторный визит, снова увидеться с лекарем – у него голова шла кругом от таких забот, его убивало чувство, что он может только терпеть, что он больше ни на что не годен, но главное, из-за того, что устроил чудовищный бардак в жизни этой женщины, наломал таких дров, что больше не способен смотреть ей в глаза. По большому счету он ничего не уладил, а, наоборот, все только испортил, сделал еще гаже, он обложен со всех сторон, как этот старый буйвол, рухнувший перед ним, зубы львят вгрызались в его плоть, но выхода не было…

Единственное, что он мог сейчас сделать, это протянуть руку и взять свои пилюли, желатиновые капсулы с лекарством. Впредь он будет принимать не больше двух болеутоляющих, которых тут больше чем достаточно, а также рискнет пропустить антибиотики, и, хотя Аврора велела ему их принимать, он эту гадость глотать не будет. Для очистки совести Людовик заглянул в инструкцию по применению всей этой дряни, он чувствовал себя таким разбитым, ему было так тошно, что захотелось узнать, чем же он отравляет себе кровь, и тут, на этих маленьких, противно сложенных листочках увидел множество противопоказаний, напечатанных совсем мелко, а кое-где и очень даже крупно, ужасающие предостережения, помеченные красными треугольничками, которые говорят о всевозможных рисках, о расстройствах, галлюцинациях, о возникновении зависимости и даже о смертельном исходе в случае передозировки. На самом деле у него на ночной тумбочке скопился настоящий арсенал смертоносных веществ, целая батарея ядов, чего стоили одни только эти пилюли – достаточно растворить этот запас в большом стакане воды, и со всем было бы покончено.



Когда после полудня пришла Аврора, он попросил ее закрыть шторы. Ему больше не хотелось видеть их квартиру напротив, из того, что было снаружи, он не хотел видеть ничего, особенно у них, он хотел всего лишь забиться в нору, исчезнуть перед включенным телевизором. Из кухни она предложила ему заварить чаю, он согласился. Уже два дня она занималась им как никто. Когда она помогла ему сесть на постели, он чувствовал себя еще более отупевшим, чем утром. Самым волнующим было видеть ее хождения туда-сюда вокруг него, это была совершенно нереальная ситуация: видеть кого-то живого вокруг себя, всего лишь существующего. Она приготовила ему два блюда, одно для полдника, другое на вечер, чтобы у него было что-нибудь под рукой. Но от того, что она сделала вчера, он до сих пор не мог опомниться. На самом деле он не знал, кто такая эта женщина, однако был уверен хотя бы в одном на ее счет: никто другой, кроме нее, никогда не давал ему такого доказательства любви. Того, что сделала она, никто не смог бы сделать – впрочем, он сразу же отказался и по-прежнему этого не принимал. Накануне вечером он ей сказал, чтобы она не бросала свое дело, пускай он сам, быть может, все потеряет в этой истории, но хочет, чтобы она разделалась с Фабианом. Нельзя допустить, чтобы этот подонок вышел сухим из воды, она непременно должна ему помешать, завалить его. Накачанный дозами кодеина, он снова и снова уговаривал ее напустить на него своих адвокатов, пусть набросятся на него всей стаей, пусть повалят на землю этого шакала и пусть потом сожрут с потрохами, как все те звери, которыми он любовался два дня на просторах саванны, она должна спустить на него свою свору, чтобы та ободрала его как липку. Но нет, она не захотела.

– Поверь мне, Людовик, я знаю, что делаю.

Прежде всего Аврора думала, что со всеми этими лекарствами, которые он впихивал в себя, ему не удавалось ясно соображать, его сознание колыхалось среди голых абстракций, да к тому же он, похоже, все время был полусонным, отчасти витал где-то в другом месте. Она знала, что делает, и отказывалась от всякого судебного разбирательства.

У Людовика больше не было никаких сил сопротивляться. Он сознавал, что она его бережет, говорит с ним, как с раненым, которому помогла подняться на ноги и отвела его к «твинго», чтобы отвезти из ателье домой. Уехав оттуда, они возвращались как двое подстреленных, бегущих от неприятельского огня, двое раненых, которые спасаются от вражеского обстрела. Потому что да, Фабиан действительно позвонил Кубресаку и сказал ему, что один из его людей работал нелегально и угрожал кое-кому, и да, Фабиан точно собрал досье и держал его наготове, чтобы подать заявление в полицию. Она сообщила ему это по дороге домой, и это его так поразило, что он даже не мог дышать. Затем она помогла ему подняться по лестнице, вызвала «скорую», приехавший врач тотчас же сделал ему два укола, после чего выписал кучу лекарств. И сходила в аптеку за всеми этими коробками и пузырьками, и с тех пор он не мог даже встать с постели, прикованный к ней болью, оглушенный опиоидами, и даже перестал двигаться.

В отношении Авроры ему все было ясно, и он хотя бы мог смотреть на себя в зеркало, потому что еще сегодня утром снова предложил пожертвовать собой, еще раз сказал ей: «Аврора, атакуй, думай прежде всего о себе, о своих собственных интересах, спасай свою фирму, брось меня, мне плевать, я смогу защититься, конечно, я огребу по полной, но, в сущности, мне не за что себя упрекнуть, конечно, из-за этой истории я наверняка потеряю работу и угрохаю месяцы на судебную волокиту, но не убивал я этого типа, будь я проклят, так что давай, думай в первую очередь о себе…» Только надо полагать, она была посильнее Людовика или гораздо более альтруистична, потому что в первую очередь она думала, как защитить его.

После объявления банкротства предприятие избавят от всяких долгов, что будет ударом для поставщиков и прочих кредиторов, но, по крайней мере, для покупателей лома фирма будет как новенькая, да еще и с Авророй Десаж в придачу. И вот когда она окажется в их полном распоряжении, пускай делают с ней, что захотят, выпускают платья, сумки, духи. В обмен они обязуются вложить деньги и сохранить работников, и какая разница, если все это не слишком чисто, в глазах коммерческого суда главное – спасти рабочие места. Фабиан вновь получит компанию при поддержке одного из стервятников, не умершего, а его брата и всей его команды управленцев, поскольку уж им-то известно, что никогда не следует охотиться в одиночку, но всегда стаей. Что в делах никогда не следует от нее отбиваться и выходить на охоту, не обеспечив себе поддержку, если только не хочешь, чтобы тебя сожрали.



На третий день он проснулся оттого, что кто-то распахнул шторы, и ему сразу же стало стыдно, что его снова застали лежащим в постели. Он хотел было привстать, но был остановлен болью. Аврора стояла здесь, перед окном, только что залив комнату светом. Из кухни пахло кофе, было совсем светло, двор был залит солнцем, и это погожее декабрьское утро наполняло комнату какой-то весенней яркостью.

– Хорошо спал? А ты знаешь, что сегодня Рождество?



Людовик не привык разглагольствовать по утрам, особенно сразу по пробуждении, поэтому обошелся натянутой улыбкой, моргал глазами и сердился на Аврору за то, что так широко открыла шторы и впустила столько света, однако было уже десять часов, он с превеликим трудом рассмотрел циферблат своих часов, а она забавлялась, видя его до такой степени ошалевшим, и сама казалась на удивление веселой.

– Знаешь, я не смогу заскочить к тебе днем, так что всего лишь хочу убедиться, что у тебя все есть. На сегодняшний вечер я тебе принесла маленький рождественский ужин в наборе и поставила в холодильник, ты сможешь встать и добраться до кухни?



Когда кто-либо неважно себя чувствует, ему очень быстро становится невмоготу слышать, как другие поминутно спрашивают его: «Тебе нужно что-нибудь? Что тебе доставит удовольствие?» Лучше всего, когда они сами угадывают и приносят, что надо. Эта женщина поражала его, он не понимал, какое место она заняла в его сердце, и не очень хорошо представлял себе, чего ему ждать от нее и чего она ждет от него.

– Айрис и Ной тебя обнимают!

– Погоди, я не понимаю, ты у себя дома сказала, что ходишь видеться со мной?

– Да. Мы же друзья, разве нет?