Конец фразы бессмысленно подвис: девушка была уже слишком далеко впереди. В голове у Крис вертелась уйма вопросов, которые ей не терпелось задать этой странной девице, но вначале попробуй догони ее! Между тем брюнетка время от времени с лукавинкой оборачивалась на свою спутницу. По бокам вразброс двигались и остальные пятеро, тоже с полуулыбками поглядывая то на Крис, то друг на друга – впечатление было такое, будто что-то нетипичное являла собой как раз она, а не эти субъекты.

– Чего они на меня так смотрят? – захлебывающимся голосом спросила Кристина, наконец поравнявшись с Лиззи, которая теперь переходила Четырнадцатую улицу, направляясь в сторону Виллиджа.

– Я бы хотела с тобой пройтись, – сказала та, как будто не услышав вопроса. Голос ее был чистым, уже без того призрачно-шелестящего оттенка, что ощущался при их встрече в Брайант-парке. – Но мы должны соблюдать правила.

– В каком смысле?

Лиззи уже шагала через Бликер – не шагала, а буквально неслась, как будто не замечая транспорта. Поспевать за ней было крайне сложно. В какое-то мгновение Кристину чуть не сбил мотоциклист: хорошо, успела скакнуть обратно на бордюр. Лиззи дождалась на той стороне, когда Крис перейдет через проезжую часть, и снова двинулась в прежнем темпе.

– Смотри перед собой, – наставляла она на ходу. – Вместо того чтобы говорить «да» или «нет», кивай или мотай головой. Ну а если без слов все же никак, то старайся говорить тихо, а голову держи книзу. Ладно?

Кристина хотела было сказать «ладно», но вместо этого кивнула.

– Молодец! – обрадовалась брюнетка, по-девчоночьи захлопав в ладоши, – ни дать ни взять девчушка, что склоняла старших пошалить, а те возьми и согласись, причем без хлопот. – Я за ночь все подготовила.

– Куда ты так торопишься? Просто несешься!

– Я? Разве?

Они промчались почти через весь Виллидж и направлялись теперь в сторону СоХо. Тротуары становились все оживленней. Пятеро их спутников растянулись: один следовал впереди, двое позади, а еще одна пара, держась за руки, перетекла на другую сторону улицы – толстушка и тощий, как рама, паренек, тоже крашенный под блондина. И все они со странноватыми улыбками попеременно поглядывали на Крис. Это было все равно что…

Так, наверное, должны чувствовать себя знаменитости. Незнакомые люди пускают в твою сторону робко-завистливые взгляды, улыбаются, пьют тебя глазами, скрытно подмечают все твои движения и жесты, как будто бы для них просто находиться в твоем присутствии – это и то уже очень много. Но почему такое внимание к ней, с какой стати? Представить сложно, но ощущение возможной угрозы от этого как-то снижалось, словно бы Крис возвеличивалась до статуса какой-нибудь вельможной персоны, которую и пальцем нельзя трогать.

А Лиззи все летела вперед, и угнаться за ней становилось все сложнее. По улице она неслась, как по бобслейной трассе, и мимо отдельных пешеходов проскакивала так, что Кристине для повторения ее маневра элементарно не оставалось места. А иных встречных эта странная девушка с грациозным проворством огибала – и все это в последнюю секунду, когда ее спутнице оставалось лишь неуклюже увертываться от лобового столкновения.

Пару раз Крис налетала на туристов, больше занятых глазением на витрины, чем отслеживанием траектории своего пути. Наконец она не выдержала:

– Слушай, попридержи коней, а? Если хочешь поговорить, то…

Лиззи, застыв, резко обернулась. В эту секунду Кристине в спину врезался очередной пешеход.

– Э! – рыкнул он. – Ты че вообще, дури обожралась?!

И он сердито покатился дальше по своей жизненной стезе, понося всех этих тормозных, что вечно затуманят себе шары, а потом шарашатся обдолбанные по тротуарам.

Черноволосая девушка все стояла, глядя на свою спутницу застывшим взором:

– А?

Кристина наклонила голову и пробормотала, стараясь излишне не шевелить губами:

– Ладно, поняла. Но все равно замедлись, хорошо?

Остальные Ангелы обступили их кружком и все смотрели, смотрели, не сводя пытливых глаз, словно ожидая от Крис каких-то слов или действий. От этого делалось как-то не по себе.

– Слишком людно, – согласилась, оглядевшись, Лиззи. – Нам-то хорошо, а тебе затруднительно.

После некоторой паузы она указала наискосок через улицу. Там рядом с закрытым на ночь кафе чернел вход в какой-то подъезд с козырьком, частично затененный деревьями:

– Друзья, тихо.

На этом Кристина и Лиззи остались вдвоем.

Вероятно, новая знакомая собиралась повести Крис в то здание (неизвестно еще, насколько умна эта затея: пойти за ней следом), но тут недоумевающая молодая женщина поняла, что пунктом прибытия для них является как раз вон тот выступающий эркером подъезд. Когда они подошли к нему, Лиззи обернулась и указала Кристине встать под определенным углом, спиной к улице:

– Вот так будет нормально. Пока.

Позиция, понятно, выбрана для того, чтобы можно было говорить нормальным голосом и при этом оставаться не замеченной никем из пешеходов.

– А куда делись остальные? – поинтересовалась Крис.

Лиззи пожала плечами, но не так чтобы недоуменно: видимо, их место отбытия не являлось для нее секретом:

– Я рада, что сообщение до тебя дошло.

– А то, предыдущее, оставила тоже ты? Насчет того, чтобы вас оставили в покое?

– Не я. Но один из нас.

– И зачем?

– Вы за нами шли. Ты и Джон.

– Ничего мы не шли! Мы даже не знали, кто вы. Просто пытались выяснить, кто там следит за моей подругой. За Кэтрин Уоррен.

Взгляд брюнетки затуманился, и она отвела глаза.

– Зачем ты за ней ходишь? – надавила Крис.

– Я не хочу об этом говорить.

– Тогда… Тогда вообще о чем у нас может быть разговор?

– Я не привыкла вот так, – явно нервничая, сказала девица. – Отвыкла, растеряла весь опыт. Теперь уже и не знаю, как общаться с такими, как ты.

– Как понять – с такими, как я?

– Ну, это… вещественными.

– Погоди. Когда я спросила, кто ты такая, ты сказала…

– Да, Ангелы, – мрачновато потупилась Лиззи. – Но это только название. Понятие. Такое же, как Странник, Незнайка или Наконечник.

– Ладно. А что такое «наконечник»?

Лиззи приподняла руку и соединила большой палец с указательным:

– Это который может такое.

– Ну а ты разве не можешь?

– Да почему? Задатки такие есть у многих Ангелов, но чтобы вплотную… Вот Медж, у него действительно получается плотно. Нам с ним не потягаться.

– А кто такой Медж?

– Друг, – не сразу, с робкой улыбкой выговорила Лиззи.

– Я так вижу, не просто друг.

Вместо ответа черноволосая девица сама задала вопрос:

– А ты сказала Джону, что идешь сюда в парк?

– Нет.

– Ничего, что я тебя об этом спросила?

Кристина качнула головой, оценив между тем ум и проницательность этой особы: отвечать на такой вопрос ей было слегка неловко, как будто она что-то выдавала, выставляла напоказ. О Джоне Крис не говорила никогда. То есть вообще. Даже когда Кэтрин бухтела насчет Марка (даже в такой успешной корпорации, как у них, иной раз случались межведомственные столкновения), она участливо выслушивала, иногда поддакивала, но о своем упорно молчала. Отношения с Джоном были для нее областью исключительно приватной – сердцевиной реальности, а не предметом обновления статуса.

– С ним все в порядке? – спросила брюнетка.

У Кристины мелькнуло желание сказать девице, что это не ее ума дело, но тут же и пропало. Как ни странно, Крис не чувствовала к Лиззи никакой антипатии, и их разговор протекал вполне естественно, без обычных барьеров смущения и осторожности. Все равно что втянуться во взаимные откровения с подругой школьных лет – из той дальней поры, когда жизнь еще не стала сложной, а друг о друге можно было знать все подчистую, до самого дна ваших еще коротеньких жизней и неглубоких душ.

– Да так… На сегодня у нас ни шатко ни валко, – призналась Крис.

Ее собеседница рассмеялась мягким теплым смехом, без тени издевки.

– Даже когда двое стоят рядом в океане, волны бьют по ним под разным углом. – Она невесомо притронулась к предплечью Кристины. – Все будет нормально.

– Ты так думаешь?

– Точно говорю.

За это время успела вернуться и встать рядом та юная готическая парочка. Вид у обоих был очень довольный.

– Тебе, – односложно сказал парень.

Поначалу Кристина не поняла, о чем он, но Лиззи указала глазами вниз. Посмотрев туда, Крис увидела, что парень что-то сжимает в опущенной руке – украдкой, как бы скрывая от постороннего взгляда.

– Быстрее, – поторопила его спутница, пухленькая блондинка, – а то он долго не продержит.

Кристина приняла предмет в протянутые ладони. Ого, серебряное модерновое ожерелье! По виду дорогущее.

– Это… что? – изумилась молодая женщина.

– Это тебе, – с гордостью сказала толстушка.

– Откуда оно у вас?

Парень кивком указал через улицу. Там среди бутиков виднелся ювелирный магазин, к витринам которого благоговейно склонялись женщины, одетые с изысканным шиком. Теоретически в такие места могла наведываться Кэтрин – присматривать себе ко дню рождения подарок, оплачивать который предназначалось Марку.

Крис вскользь глянула на Лиззи. Та улыбалась, хотя и несколько скованно – скорее с грустинкой, чем с неодобрением. На лицах парочки между тем наметилось беспокойство.

– Не понравилось? – встревоженно спросила блондинка. – Можно поискать еще что-нибудь.

– Да нет, вещь прекрасная. Просто… вы ее украли? – уточнила Крис.

Оба кивнули разом, как две собачки в цирке.

– Извините, я этого принять не могу, – вздохнула Кристина. – Очень мило с вашей стороны, но…

Перед ней никого не было. В том числе и Лиззи.

Она стояла у подъезда одна. Ожерелье пришлось испуганно сунуть в карман джинсов.

С той стороны улицы на нее глядел мужчина. Точнее, их было двое: один стоял, а второй, сунув руки в карманы допотопного костюма, лавировал среди зевак. Первый, в вальяжном пальто и с квадратным, жестким, как кирпич, лицом, смотрел прямиком на Кристину.

Неужели копы?

Крис в разных ипостасях успела потрудиться в трех десятках баров и ни разу там никого не обсчитала. Она подвизалась в магазинах всех мастей, но не то чтобы слямзить, а даже выгадать лишнюю скидку ни разу себе не позволяла. А тут у нее откуда ни возьмись взялось ожерелье, да еще такое, что тянет на несколько тысяч! И неважно, что она его не крала. Уже то, что она запихала его себе в джинсы, может означать, что возвращать эту вещь своему законному владельцу она, судя по всему, не торопится.

А мужчины тем временем смотрели – один стоя, другой на ходу. Кстати, чем дольше она будет здесь торчать, тем больше подозрений у них может возникнуть. Ну а если отсюда отчалить – они отправятся следом? Возьмут и схватят, прямо здесь или когда она попытается сделать ноги в проулке.

Хотя копы ли это?

Разве так подобает наряжаться полицейским? Стражам порядка, работа которых – управляться с ворьем из ювелирных магазинов?

– Не оборачивайся, – послышался тихий женский голос. Лиззи.

Кристина, которой, чтобы не взвизгнуть, потребовалось все самообладание, прошипела под нос:

– Что здесь, ч-черт возьми, происходит?

– Отходи отсюда. Просто иди. Они за тобой не смотрят.

– Тогда почему они таращатся на меня?

– Не на тебя. Им нужны мы. А ты уходи как ни в чем не бывало. Только номерок мне свой оставь.

Кристина сбивчиво надиктовала свой телефонный номер. Когда минуту спустя она обернулась, сзади никого не было.

Молодая женщина осторожно возвратилась к тротуару. Тот из мужчин, что был пониже ростом, успел исчезнуть. Другой, одетый в пальто, развернулся на каблуках и не оглядываясь зашагал прочь.

Веля себе успокоиться и идти не спеша, Кристина постепенно слилась с уличной вечерней публикой. В самом деле, кому какое дело, что она себе купила – побрякушку, сумочку или айпод? Оглянуться Крис себе позволила, лишь когда дошла до угла следующей улицы. «Хвоста» позади не было.

Она непринужденно дошла до СоХо.

А уж там вчистила. Бегом.

Глава 34

В ресторан Крис опоздала больше чем на час, и к той поре, как она прибыла, я уже замаялся держать оборону против все более раздраженных допытываний начальства, куда она запропастилась (а что я мог сказать, если сам не знал?). Ей я послал несколько эсэмэсок, но ответа на них не получил, а больше сделать особо ничего не мог – оставалось только переживать за подругу, зная, что, если она это заметит, мне традиционно несдобровать. Скажем, за обедом она это заметила, и ничего хорошего из этого не вышло. В тот непростой момент, когда я разруливал ситуацию со столиком, за которым туристы из Айовы шумно возмущались, что пицца у них посыпана базиликом (они, видите ли, к такому не привыкли!), в ресторан, наконец, рысью вбежала Крис. Я на это лишь закатил глаза и кивнул в направлении Марио, а еще подмигнул – максимум невербальной коммуникации, на которую я способен без привлечения мимики.

Кристина в ответ мимолетно, но вполне искренне улыбнулась – так что, может статься, уже более-менее ко мне оттаяла – и отправилась умащивать гнев хозяев. Было в ее улыбке и еще нечто, мне пока неясное. Вообще, после полугода работы в этом заведении меня уже не впервые посещала мысль, что мы с Крис из некогда образцовых работников постепенно превратились в завзятых нарушителей трудовой дисциплины. Иными словами, людей неблагонадежных. А потому неизвестно, сколько еще Марио со своей сестрой – эти бизоны ресторанного дела – готовы терпеть наше наплевательское отношение к своим обязанностям.

Кристину я не видел, пока не закончилось обслуживание столиков, после чего спустился к ней в бар. Сначала там был наплыв посетителей, но постепенно все сгладилось до обычных завсегдатаев. Умостившись сбоку у барной стойки, я коротал время за пивком (его мне время от времени подсылали сидельцы-ветераны), а там Кристина, улучив свободную минутку, сама подошла ко мне.

– Я ведь снова ее видела, – сообщила она без всякой преамбулы.

– Ее – это кого?

Крис рассказала о новом послании на оконном стекле – как она разгадала его смысл и отправилась на Юнион-сквер.

– Только не вздумай мне ахать да охать! – предупредила она.

– Когда я такое делал? – делано возмутился я. – Понятно, мне как отцу-патриарху неприятно, что женщина, слабый пол, берется управляться с таким делом, но во всем остальном мне попросту наплевать.

Кристина вначале приоткрыла рот, но затем снова его закрыла.

– Извини, – улыбнулся я. – Ну а дальше что?

Дальше она рассказала о прогулке в СоХо с девушкой, которую звали Лиззи, и о начале разговора, прерванного вначале подарком, а затем… дальше было что-то не совсем понятно.

– Ты думаешь, это были копы? – уточнил я.

– По виду вроде бы нет, но опять же, что мне известно о модных веяниях у агентов под прикрытием?

Пошли какие-то путаные доводы, выводы, обобщения, но было видно, что Кристина откровенно плавает. Я накрыл ее ладонь своей. Она поглядела на нее скептически:

– Это что, публичная демонстрация любовного пыла?

– Нет. Ты же видишь, рука холодная.

– Терпеть не могу, когда мы цапаемся.

– Я тоже. Так что давай не будем. Покажи-ка мне лучше ту вещицу.

Крис полезла в карман джинсов и, не разжимая руки, сунула теплое ожерелье мне в ладонь. Импозантное, слегка модернистское ювелирное украшение. Судя по виду, отнюдь не дешевое.

– И это тебе преподнесли всего через час после знакомства? – переспросил я.

Моя подруга кивнула. В этот момент ее окликнули, и она пошла кого-то обслуживать. От меня не укрылось оживление на лице одного из посетителей через два стула от меня (андеграундные бары Ист-Виллиджа – самое место для купли-продажи из-под полы всякой сомнительной всячины), и я поспешил сложить руки на груди, как бы открещиваясь от его возможных вопросов и предложений.

К возвращению Кристины у меня уже были кое-какие соображения, связанные с ее рассказом.

– Те парни. Опиши-ка их еще раз, – попросил я ее.

Она послушно повторила, как они выглядели. Я кивал, чувствуя растущее волнение.

– По-моему, кое-что сходится, – заговорил я, когда подруга закончила. – Тот, что стоял, – похоже, как раз его я и видел в той церкви, во время разборки со священником. Звали того типа Райнхарт. Так вот, он не коп. Он уголовник.

– Откуда ты знаешь?

– Уж поверь на слово. А те друзья, что ты повстречала в сквере, Лиззи с ее дружками, они, видно, большие мастера маскировки на местности – одна она чего стоит, помнишь? Так, говоришь, ее не удивило, что ее дружки что-то там умыкнули?

– Нет. Она посмотрела как бы с осуждением, но удивлена не была.

– Вот этим, видно, они и пробавляются. Городская банда, живут, как перекати-поле, и существуют своим воровством. И им нужен кто-то, привязанный к этому миру крепче, чем они: со связями для сбыва краденого. И, видимо, этот Райнхарт их крышует.

Кристина, подумав, неуверенно кивнула:

– Может быть. Только… Понимаешь, на воров они что-то непохожи.

– Безусловно. Это не классические воришки, промышляющие своим ремеслом из лени, тупости или нежелания заняться чем-нибудь другим. Но ты же знаешь, что это за город. Здесь есть нормальные жители, а есть еще уйма уличных слоев и прослоек. Попрошайки, бездомные, бродяги – тысячи их. Одни обитают в брошенных домах и промзонах, другие освоили туннели возле Пенн-стейшн, третьи ночуют под мостами – нынче здесь, завтра там, благо их много. Что, если кто-то из этого народца меж собой сорганизовался?

– Лиззи упоминала о каких-то там «наконечниках», – задумчиво вспомнила Крис, – и еще о ком-то, сейчас точно не помню.

– Наконечники? Наверное, что-то вроде «щипачей». Карманников. Получается, у них есть большие мастера прятаться, проникать в помещения, тырить вещички и кормиться с этого. Жить и оттачивать свое мастерство. А добытые денежки идут на пропитание, барахлишко, разовые мобилки, наркоту и чего им там еще надо? Потому Райнхарт и интересовался. Беспокоился, что ты подослана копами или конкурентами. Если у него с этим народом выгодная договоренность, других он в этот бизнес не пустит. Должно быть, потому он тому пастору и угрожал.

– Зачем?

– Затем, что Джефферс, вероятно, пытался повести их в другом направлении. Оставить всю эту скверну, избрать путь к свету. Ты сказала, что Лиззи воровством была недовольна. Помнишь, я говорил о парне в белой рубашке, что на моих глазах заходил в церковь? Это ведь он был с Лиззи и со священником на Юнион-сквере. А затем он повел еще одного, испуганного, в церковь, вероятно чтобы познакомить его с Джефферсом: а ну как тот своими проповедями заставит его завязать со своим ремеслом? А когда появился Райнхарт, тот парень заперся – может, потому, что знал: если Райнхарт его увидит, ему кранты.

– Может быть. Только слишком уж много этих самых «может». И…

Крис покачала головой.

– Я что-то упустил? – засомневался я.

– Не знаю. Понимаешь, что-то в облике этих людей… Они не похожи ни на беглых, ни на бездомных. В них что-то… большее.

Мне показалось, что одна черта этих самых Ангелов, запавшая Крис в душу, – это жизнь, отметающая прозябание в убогой квартирке с розливом пива в подвальной пивнухе. Существование на острие, отрадно свободное от груза рутины и обыденности.

И я пожал плечами:

– Больше мне сказать нечего.

– Я не говорю, что это фуфло. Ну а где привязка к делам Лиззи с Кэтрин?

– Ты ее сама разве не спрашивала?

– Спросила. Она об этом не захотела разговаривать. А у меня возникло ощущение… Знаешь, может, Кэтрин когда-то с ней как-то нехорошо поступила. Перешла дорогу, подставила. Или еще что-то, не знаю. Короче, киданула.

У меня появилась еще одна мысль:

– А может, вот что? Они пасут не только людей, но и их дома. Высматривают, вынюхивают благополучных хозяев. Просчитывают их маршруты следования, расписание работы. А потом наводят взломщиков, и…

– Ни-как, – мотнув головой, отчеканила Кристина. – Я не верю, чтобы Лиззи участвовала в чем-либо подобном.

– Крис, да ты же с ней всего раз встречалась!

– Да. Только не говори мне, что оценить человека с первого взгляда нельзя. Ты вот этого Райнхарта вмиг срисовал: что он и уголовник, и гад последний.

– Крис. Я верю и твоему мнению, и чутью. Но только люди, живущие на грани, способны на всякое…

Моя подруга с молчаливым упорством покачала головой и отказалась дальше обсуждать эту тему.

Когда мы возвратились в квартиру, послание на стекле куда-то исчезло. Получается, кто-то еще раз побывал на крыше. Насчет Крис судить не берусь: может, ее наше окошко в качестве «Фэйсбука» и устраивает, но меня, извините, не очень.

Уже лежа в постели, я попросил Кристину, чтобы она перед встречами с Лиззи или с кем-то из ее друзей хотя бы ставила меня в известность. Она сказала: «Угу». Я же, признаться, не вполне ей поверил – и вообще непонятно, какой оборот с учетом всего этого принимали наши отношения.

Глава 35

В третьем часу ночи Медж поднялся с половиц, на которых лежал. Иногда он ночевал не один, но в этот раз компании ему не было. Сон давался нелегко, хотя он неизменно делал над собой усилие и засыпал. Собранные в свое время говорили, что сон важен для всех умов – как для их собственных, так и для всех остальных. И Медж старался. Однако с недавних пор засыпать стало все сложнее. В частности, сейчас, по возвращении на верхний этаж заколоченного магазина электроники в Мидтауне (еще одна свежая потеря в мире онлайн-торговли), сон не шел вовсе. Хотя условия для него были: верхнее помещение, пускай и загаженное пылью, хламом, а также нечистотами и перьями успевших проникнуть сюда через разбитое окно голубей, находилось под какой-никакой крышей, и здесь, во всяком случае, было не сыро.

Отчего же не спится? Вероятно, из-за сегодняшней встречи с Лиззи. Она рассказала, что в СоХо чуть ли не нос к носу столкнулась с Райнхартом. Она пошла туда, хотя и знала, что он, Медж, неодобрительно относится к ее гуляньям с той заезжей. Лиззи говорила и рассуждала вполне открыто и выложила все без утайки. Но не эти прогулки беспокоили Меджа, хотя он предостерегал ее и насчет Райнхарта, и насчет ее новоявленной знакомой.

А беспокоило его все крепнущее подозрение, что что-то затевается. А может статься, и уже происходит.

Из Ангелов на Райнхарта не работал никто. В прошлом бывали и исключения – скажем, Клаксон, – но когда Лиззи утвердилась в своем влиянии, подобные вещи прекратились. Так почему же Райнхарт нынче вечером следил за ними? И зачем он вдруг объявился в церкви? Эти два столь близких по хронологии события необходимо увязать между собой. До этих пор, надо сказать, воззрения Джефферса и Райнхарта уживались сравнительно мирно, точнее, бесконтактно. Оба знали друг о друге и о разнонаправленных течениях, которые собою являли, но между ними испокон веков было что-то вроде мертвого зазора. Роковой черты.

И вот прошлым вечером Райнхарт ее переступил.

И преподнес это с неким вызовом, от себя лично. Ну а когда все начинается в такой манере, то маловероятно, чтобы человек пошел на попятную. Тем более такой, как он. Не укрылось от Меджа и то, что Райнхарт при расставании вроде как прошелся по нему. Зачем, для чего? Это Гользен все не слезает со своего конька, все прорабатывает тему, чтобы Медж перешел в стан Райнхарта, – прозрачная попытка привязать Меджа к пассионарно-мессианской белиберде насчет Совершенства. Но прошлым вечером они впервые оказались под одними сводами.

Так почему же Райнхарт заговорил с ним напрямую? Как будто у него на это имелись некие привилегии?

Медж не знал. И это ему не нравилось.

Постояв с минуту в задумчивости, он выскользнул из строения через выбитое окно, прошел по крыше и спрыгнул оттуда в окольный проулок.

В заведении на Орчарде Медж ни разу не бывал, но найти его было несложно: примерные ориентиры на слуху, а пешего хода всего с полчаса. По улицам он шел осмотрительно, по возможности стараясь не попадаться на глаза вездесущим друзьям, что вкрадчивыми тенями маячили кто на углу, кто на обочине – невнятно, на расстоянии. А вот, судя по всему, и тот самый спуск в подвал с черной дверью. Затрапезный клуб, уже закрытый на ночь. Дверь, массивная на вид, оказалась не такой уж тяжелой и была не заперта.

Медж вошел в обширное безлюдное помещение. Пустота придавала ему угрюмости. За барной стойкой здесь понуро сидела всего одна фигура. Точнее сказать, фигурка. Медж внезапно понял, кто это.

Та самая девчонка-подросток, попавшаяся им тогда с Дэвидом навстречу, – в серой курточке с капюшоном. Она еще, помнится, позвала Меджа на вечеринку где-то в Мясоразделочном квартале. Надо же, прошли всего сутки, а какая в ней произошла перемена! Была беспечная веселушка-«зажигалка» (именно такой Медж ее помнил по случайным встречам на улицах), а стала… Лицо бледное, осунувшееся, с землистым оттенком. Видно, что плакала: вокруг глаз пятна размазанной косметики.

– Зажигалочка, ты что? – позвал он ее. – С тобой все в порядке?

Девчушка, сейчас больше похожая на снимок пропавшей без вести, ничего не ответила. А когда в тени возле стойки возникло шевеление, для Меджа все встало на свои места.

– Мразотина, – процедил Медж. – Что ты с ней сделал?

– Провел воспитательную беседу, только и всего, – усмехнулся Гользен. – Это мое призвание, думать о людях. Открывать им глаза, наставлять на путь истинный.

– Что он тебе наплел? – обернулся Медж к девчушке.

– Кто я такая, – отводя глаза, тускло ответила она.

– Ну и какая – отпадная? Прикольная?

– Нет. Кто я на самом деле.

– Тогда зачем ты здесь?

– Он сказал, что есть человек, который может мне помочь.

– Он солгал, – сказал Медж. – Райнхарт заставит тебя быть на побегушках. Врать, воровать и изворачиваться. Ты вот подумай, что об этом сказала бы Лиззи. Ты же Лиззи любишь?

– Она просто прелесть.

– Ну вот. А она, между прочим, считает, что Райнхарт – подонок.

– Ну-ка, ну-ка, – послышался голос откуда-то из недр, и в проходе на задах помещения показался Райнхарт. – О, Медж? Рад тебя видеть. Наконец-то заглянул в гнездышко!

– Оставь в покое Джефферса, – глядя перед собой, сказал Медж.

Райнхарт с гримасой скорби развел руками. Лицедей.

– Так ты здесь за этим? – поинтересовался он.

– Он помогает людям. А ты нет.

– Ай, как ты ошибаешься, друг мой! Да я только об этом и радею! Потому и на Гользена наседаю, чтобы он свел нас с тобой на разговор. Что он и сделал, за что ему большое спасибо.

– Славный пес, да?

– В этом мире, Медж, всегда есть место людям, которые делают то, что им велят. А за это на них нисходит благодать. Да еще и с довеском в виде материальных благ.

– Ты о подачках? Вот уж с чем нам пора покончить!

– О! Согласен, всецело согласен. Хватит с нас подачек, подаяний и прочей дармовщины. Этого больше не будет. И я могу с этим помочь, Медж. Помочь всем вам. Старая школа себя изжила. Пора сделать шаг вперед и вверх, насладиться новым укладом и всем, что он дает. Я могу тебе это обеспечить.

Тем временем Зажигалка соскользнула с круглого стульчика и по дуге, как кошка, приблизилась к вновь прибывшему, не сводя с него пытливых глаз:

– Это ты Райнхарт?

– А ты кто? – только теперь ее заметив, нахмурился тот.

– Я тебе понравлюсь? – поинтересовалась девушка.

– Пшла вон, шлюшка! – бросил Райнхарт. – Что за хрень ты ко мне притащил? – обернулся он к Гользену.

– Незнайка, – с ноткой гордости пояснил тот. – Ученичка из новоиспеченных. Только что привел. Душонка распахнута, балбеска неимоверная. Можно ее поставить на пин-коды, пускай подглядывает. Или на что там еще ее умишки хватит. Короче, была пташка ихняя – станет наша.

Зажигалка с детской пристальностью смотрела Райнхарту в лицо:

– Ты будешь моим другом?

– Другом? – Голос мужчины налился смехом. – Будь ты всамделишной, я б прямо сейчас тебя в койку, привязал бы к ней за ручонки и жахал во все дыры, пока не посинеешь. А пока ты мне годишься лишь для одного, но к этому вернемся позже. А сейчас я занят, так что брысь.

– Не поняла.

Райнхарт отмашкой слева вмазал ей по лицу. Удар прошел Зажигалке сквозь голову, но она все равно, сжавшись, упала на пол.

– Гм. – Задумчиво глядя на нее сверху, Райнхарт повернулся к Гользену. – Что-то в ней есть. Подучи кой-чему, пускай щиплет на побегушках. Пометь себе.

Девчушка, приложив к щеке ладонь, медленно поднялась.

– А знаешь, – сказала она Меджу, – наверное, ты прав. Человек он не из приятных.

– Вот и я о том, – кивнул Медж. – Ступай-ка ты к Лиззи. Поговори с ней. Она поможет. И я могу тебе помочь.

– Может быть, – замялась Зажигалка. – Только… Я ведь тебя тоже толком не знаю. Да и Лиззи. И вообще никого.

Она отвернулась от него – и вообще от всех – и побрела куда-то в непроглядную темень большого пустого подвала. Судя по горестно поникшим плечикам, девушка опять плакала. Райнхарт какое-то время провожал ее взглядом, в котором поигрывал смешливый интерес. Или… да кто его знает!

– Ты – воплощение того, что мы не приемлем, – сказал ему Медж. – Добром прошу: не суйся в наш мир.

И он, не оглядываясь, вышел.

Гользен посмотрел на Райнхарта с видимым удовлетворением: ну вот, свершилось! Однако тот, обернувшись, сердито блеснул глазами.

– Что-то я не вижу твоих дружков, – с неожиданной желчностью сказал он. – Я о чем тебе говорил? Чтобы они с него глаз не спускали. «Как клей!» – помнишь мои слова? А клея я что-то не вижу. Да и та твоя троица куда-то запропастилась. Где они? Они за ним сюда шли или нет? Скажи, шли? Молчи, отвечу сам: ни хрена.

Гользен размеренно покачал головой:

– Ходить за Меджем – дело нехитрое. Мне тут другая мысль пришла в голову. Я послал их за товарищем Меджа.

– Это куда же?

– Не знаю. Туда, где он живет. Они отбыли за ним после того, как вы вчера в церкви схлестнулись с Джефферсом. Ну а потом, как произведут догляд, они ко мне возвратятся и доложат, можно ли на Меджа как-то воздействовать через того его дружка. Может, что-нибудь такое откопают из его жизни. Если ты, понятно, сочтешь, что оно вообще имеет смысл, после сегодняшнего его поведения.

– Молодец, – одобрил Райнхарт раздумчиво. – Действуешь с умом. Держи меня в курсе.

Он молча кивнул, после чего двинулся в густую тень, куда до него ушла девчушка. Гользена же он оставил так, будто тот истаял из виду или его здесь не было вовсе. Так бросают какой-нибудь совершенно никчемный предмет.

«Ну ничего, дай только добраться до Совершенства! – глядя ему вслед, мстительно подумал Гользен. – А уж там придется тебе искать себе нового пса».

Какой-то своей частью он чуть ли не надеялся, что этим псом будет именно Медж.

Ощущение такое, что тот умеет кусаться.

Глава 36

Первое, что Талья сделала по приходе домой, это, как всегда, приняла ванну. Когда живешь в трейлере почтенного возраста, да к тому же, так сказать, не блещущем удобствами, процедура эта не сказать чтобы быстрая или простая, а стоять целый день за кофе-машиной – это все равно что вкалывать в горячем цеху. А Уиллокс была девушкой чистоплотной. Хотя сейчас в городке ее сочли бы за девушку, вероятно, немногие. Но она ею когда-то, поверьте, была! И оставалась до сих пор. Ведь даже мать, язви ее, Тереза временами небось хоть на минутку да отвлекалась поглазеть на какое-нибудь пышненькое облачко или кругленькую попку – даже уже после того, как обрела окончательное сходство с эксгумированной мумией.

Приняв ванну (с этим процессом Талья никогда не спешила, имея стойкое обыкновение распределять свой день на части, вроде глав), в жилую зону своего гнездышка она вплывала уже в розовом махровом халате. Вообще, этот халат свое уже отжил, пора менять: манжеты вон истрепались, на локтях появились протертости… И пусть ее в нем никто не видит, но ведь надо как-то себя блюсти! Жизненное пространство у Уиллокс было разумно обихоженным. Упорядоченное место (да и вообще житье) – это такое место, где все прибрано и разложено по полочкам. А если живешь в трейлере, не обрастая этой привычкой, то он уже скоро будет напоминать не жилье, а хлев: воняй, барахтайся!..

Здесь у нее было все, что нужно для жизни. Зона для сидения и угловой раскладной диван, одна из сторон которого служила разделительной линией между гостиной и кухонькой, за столом которой она ела, выполняла кое-какие бумажные дела и… да и все остальные дела тоже. Это были реальные составляющие ее жизни. Ну а четыре с небольшим метра свободных горизонтальных плоскостей – сиденья и спинки дивана, пятачок кухни, серединка стола и два произвольных участка пола – служили домом лапам, хвостам и задикам Тальиных кошек. На данный момент шестеро из них находились внутри трейлера, а остальные – бог знает где, занимаясь бог знает чем. Когда-то давно мужчина, к которому Талья испытывала нежные чувства, на вопрос, хочет ли он еще пиццы, давал шаблонный, слегка удивленный ответ:

– А разве что-то осталось?

– Да, – ответила тогда Талья.

– Тогда, наверное, нет, – тем же озадаченным голосом отвечал объект ее чувств.

Те же самые чувства писательница испытывала и к своим кошкам. Она знала людей, считавших, что девять – это многовато. Для Уиллокс же слово «многовато» с кошками не ассоциировалось. Если вы, скажем, в меру маразмирующая старушка, у которой, куда ни ткнись, всюду комьями шерсть и нечищеные лотки с раскиданным наполнителем, – это одно, но если вы настоящая женщина, да еще с энергией Тальи, то для вас и дюжина кошек – не предел.

Прежде всего хозяйка трейлера совершала обход жилья, уделяя толику времени и внимания каждому из своих питомцев. Те в грациозном изгибе клали ей в ладонь свои головы, подставляли для чесания животики или же сидели с видом таким глубокомысленным, что лучше было их не отвлекать. Лишь поздоровавшись и пообщавшись с каждой кошкой, Талья начинала ощущать, что она действительно дома и можно приступать к чему-то еще.

Переоблачившись в трико и байковую толстовку, она надела халат поверх этого, после чего взялась за готовку. Вечерами Уиллокс ела совсем немного. Она вообще не налегала на еду, несмотря на то что порой приворовывала на работе выпечку. Впечатление было такое, будто недостающие калории как-то сами собой впитывались в нее через воздух кофейни, или же ее тело самопроизвольно предпочитало поддерживать свою крупную комплекцию. В общем, рацион питания здесь был ни при чем. На сковородку Талья высыпала замороженные овощи для жарки, добавив к ним немного тофу, на который она слегка подсела. Время от времени женщина ухарски подкидывала сковородку на манер того парня из кулинарного телешоу (это движение она отточила так, что стала воспроизводить его до тонкостей, уже не рассыпая половину содержимого по плите). По завершении жарки Уиллокс отточенным до автоматизма движением потянулась к магнитной полоске, на которой у нее крепилась кухонная утварь.

В этот раз ее пальцы неожиданно наткнулись на пустое место: кухонной лопаточки там не было.

Хозяйка нахмурилась, огляделась и приметила ее на магнитной полоске с другой стороны плиты. Здрасте: тут она висеть не должна! Это место для ножей. Хм. Как такое могло случиться? Переместить ее никто не мог. Сложно даже вспомнить, когда здесь последний раз кто-то был. А ведь когда-то давно это было задушевное местечко для круга любителей пивка под сигаретку, и под звон в меру расстроенных гитар здесь с душой горланились песни Нила Янга. Второй голос в них неизменно вела более юная (и гораздо более стройная) версия Тальи Уиллокс, у которой в холодильнике всегда имелся надежный запас холодного пива. А еще она готовила замечательные брауни, съев парочку которых ее гости чувствовали, как их тянет смотреть на звезды и нести всякую восхитительную чушь.

Но те дни миновали, и большинство тех гостей схлынули или отпочковались. Остался один Джордж Лофленд, но он заскакивал ненадолго и крайне редко. Трейлерные вечеринки прекратились в тот самый день, когда оборвалась жизнь Эда. Из городка тогда на несколько месяцев словно ушли душа и сердце. В той аварии Эд погиб вместе с еще пятерыми уроженцами здешних мест, которых все любили. Все произошло по простому стечению обстоятельств, без чьей-либо вины, но на душе от этого легче не становилось. Скорее, наоборот.

Полностью сердце Тальи не остановилось, хотя долгое время оно билось действительно тихо. В первые месяцы бывали ночи, когда она опасливо ощущала: еще немного, и оно смолкнет совсем. И вот как-то раз, сидя на стульчике перед трейлером в изрядном подпитии, Уиллокс заметила падающую звезду (эдакая банальщина по ходу пьесы). Метеоры она видела множество раз в своей жизни – подумаешь, одним больше, одним меньше! Но дело было не в этом.

Не все в этой жизни происходит по чьей-то вине.

В некий момент волшебства происходит что-то доброе или гадкое, но и то и другое проходит. Надо лишь дать им прогореть, оставив свою дугу-росчерк на горизонте времени, а там, блин, снова на ноги – и вперед, в бучу!

Эда нет: он умер.

И хватит горевать.

Наутро Талья пробудилась с жестокого похмелья, но взнуздала себя, поставила на ноги и потащилась в город, где купила толстую тетрадь. Это стало началом. С той поры она каждый день что-нибудь записывала – да не по строчке, не по абзацу, а страницами. Поначалу это были просто записи в виде дневника (она вела его до сих пор: на полочке за теликом, как солдаты в строю, аккуратно стояли исписанные тетради), а затем началось что-то более креативное, вроде журналистики, ну и наконец… роман. Трам-пам-пам!

С минуту женщина смотрела на прилепленную к полоске лопаточку и решила, что, должно быть, присобачила ее туда сама. Ну а кто еще?

«Ну что, девонька, все еще удержу тебе нет. Взяла и ляпнула лопатку не на то место!»

Такие вот роки с роллами.

Она выскребла еду из сковороды на тарелку, которую поставила на стол. За всем этим наблюдали четыре кошки – со спокойным дружелюбием, зная: то, что на тарелке, – это не для них. Талья за едой непринужденно с ними болтала: а почему бы нет? Все равно никто не слышит!

Спустя три часа она отстранилась от компьютера и отвела приставшие к лицу прядки волос. При писании Уиллокс всегда пробирал жар («жар», да не тот, ха-ха!). Дэвид, взваливший на себя бремя профессионального писательства, вызывал у нее сочувствие. У Тальи с этим обстояло иначе: ей что при ведении дневника, что при «вспашке целины» слова всегда давались легко. Она уже затеялась писать продолжение «Поиска Аллегории» — хотя, может, и не стоило за это браться, пока Дэвид не высказал свое мнения насчет первой части. Но персонажи у нее в голове уже начали свой настойчивый перепляс и руки сами тянулись к плетению дальнейшего узора их деяний и судеб. В силу легкости нрава Талья к людским пересудам относилась поверхностно, и, может статься, это ей в известной степени помогало. Дэвид – приятный парень, и писательница все еще была непередаваемо тронута его предложением прочесть ее книгу (хотя у нее и было ощущение, что «фэнтези» он считает несколько ниже своего достоинства, ну так и что с того – не он один такой!). Однако с некоторых пор в нем чувствовалась некоторая… натянутость, что ли. Или как бы это выразиться?

Оперев мясистые локти о столешницу, Талья сосредоточилась. Слова они как кошки (если вдуматься, то кошек в этой жизни напоминает очень и очень многое, а непохожих на них вещей очень мало). Погонись за кошкой или за нужным словом, и они от тебя непременно ускользнут, как ни старайся изловить. А вот сядешь, сделаешь вид, что тебе до них нет дела, и глядишь, они уже сами к тебе подобрались, втерлись в охапку и доверчиво там полеживают (кстати, еще одна вещь, которую не мешает усвоить Дэвиду).

Так вот Дэвид не натянут, а как бы это сказать…

Настороже. Да, это уже точнее. Он дружелюбен и Доун свою любит до смерти, но впечатление такое, будто у него глаза повернуты внутрь – ходит лунатиком, натыкается на людей и вещи, как будто то, что происходит у него в черепе, и есть главнейшая на свете реальность. Уиллокс и сама любила писать, но четко разделяла то, что происходит внутри и что делается снаружи, а также что важнее на данный момент. Неизвестно, понял ли это Дэвид, но Талью чуть из трусов не выдуло, когда он вот так запросто брякнул насчет ребенка. Все это донельзя трогательно, но нельзя же вот так, с ходу, как будто он ни с того ни с сего, по наитию, вдруг крикнул что-то в форточку реального мира и тут же юркнул обратно в свою скорлупу. Понятно, при всем том, как складывались отношения Дэвида с родителями, не так уж, наверно, и удивительно, что он по жизни тихушник. А может, в нем просто что-то взыграло, из разряда тех умозрительных метеоров (или чего-то менее броского: все-таки Дэвид подобные штампы должен считать ниже своего достоинства), вот он и расслабился?

Каким бы банальным ни было сравнение с падающей звездой, оно вполне годилось. Для описания чего-то значимого вовсе необязательно придумывать что-то изощренное. Эд, помнится, говаривал: половина песен на свете (а хорошие так почти все) играются на трех аккордах.

Эх, хоть бы ее книга Дэвиду понравилась!

Это действительно было бы добрым знаком. В сокровеннейшей своей глубине Талья знала, что пишет для себя, но, черт, лишняя денежка не помешала бы нисколько! А как круто пойти, скажем, в библиотеку, а там стоит ее книга, и женщины терпеливо ждут шанса взять ее и провести какое-то время в Тальиной стране чудес.

Ладно, это мы поглядим. А ждать… зачем? Зачем годить, когда слова так и просятся, чтобы их написали.

Уже снова возложив руки на клавиатуру, писательница неожиданно заметила: что-то происходит с кошками. Обычно, пока она работала, ее четвероногое племя пребывало в движении. Одни через лаз в двери выбирались наружу, другие просачивались внутрь. Было уже довольно поздно – шел двенадцатый час – и… по подсчетам и по внутренней уверенности Тальи (тот, кто любит кошек, об их сборе знает без всякой перепроверки), все они находились в трейлере. Сход был полный. Пять расположились на диване, две возле него снизу. А еще две…

Именно на них Уиллокс и заострила внимание изначально. Сэнди и Пиклз лежали в дальнем конце помещения, блаженно свернувшись клубочком (это были братик с сестренкой, и обычно они спали вместе), а тут вдруг подняли головы и чутко обернулись.

Заслышав какой-то шорох, Талья тоже оглянулась, и это движение вместе с ней одновременно проделали почти все кошки, что были на диване.

Озабоченности это у хозяйки не вызывало: ее любимцы делали так все время, кошачьим своим чутьем улавливая наличие мелких ночных существ, по недомыслию шарящихся снаружи излишне близко, – какую-нибудь мышь, полевку или крысу. В это время суток большинство кошек, чуть поразмыслив, укладывались обратно: вволю потерроризировать мелкую живность можно будет и завтра, а сейчас уже поздно, к тому же снаружи холодно, а внутри уютно и тепло.

Одна лишь Тилли, скакнувшая сейчас – хвост трубой – с дивана, как правило, решалась на такие ночные эскапады. Несмотря на мелкотравчатость и возраст (из всех кошек она была самой меленькой и одной из самых старых), Тилли практиковала нулевую толерантность и удары боеголовками с орбиты по всему, что ошивалось возле ее территории, а уходя на задание, почти с гарантией вышибала из нарушителя его мелкую душонку и подчас гордо возвращалась с его останками в пасти, великодушно предлагая их своей двуногой госпоже, с которой делила кров.

Но теперь Тилли, не дойдя до двери, вдруг остановилась и села, а затем оглянулась туда, откуда пришла: вероятно, уловила шум снаружи – тончайший, который Талья даже не расслышала. Примерно то же самое проделали Пиклз и Сэнди, да и остальные кошки укладываться что-то не спешили.

Странновато, хотя кошкам иногда что-то взбредает в голову – впрочем, так же быстро это оттуда и выбредает. Ну да ладно. Час поздний, а впереди еще один, последний бросок на компьютер. А там уже можно и…

В дверь постучали.

Уиллокс застыла, все так же с приподнятыми руками. Ну да, несомненно: это и есть причина общего замешательства. Неподалеку от трейлера росли деревья, но до двери ни одна из ветвей дотянуться не могла. Хотя доносился звук именно от двери, а не с крыши: внятное негромкое «тук-тук-тук». Так стучит какой-нибудь незваный гость. Но в гости к Талье уже давно никто не ездил, во всяком случае, по этой дороге, и уж тем более в такую поздноту.

– Кто там? – звучным голосом спросила хозяйка.

Шутить над собой шутки Талья Уиллокс никогда не позволяла, и если какой-нибудь прощелыга ненароком задурил себе голову, то ему надо без промедления уяснить, с кем он окажется нос к носу, когда и если она откроет дверь своего жилища.

Все кошки напряженно смотрели в одну и ту же сторону. Нажав кнопкой мыши на сохранение, писательница решительно подошла к двери.

– Ну так кто там? – еще раз грозно спросила она и после паузы открыла дверь.

Никого. Оглядевшись, женщина, грузно топая, спустилась с металлических ступенек. Отсюда с ее участка (подзаросшего, ну да и что с того?) через шестиметровую подъездную дорожку просматривалось шоссе. Там тоже никого не было.

В сотне метров отсюда находилось кладбище, близость которого Талью, впрочем, никогда не трогала. Ну, кладут туда мертвецов, и что? Они народ смирный, вреда от них нет. Там лежит Эд, а с ним и те, кто составил ему компанию в смерти, не считая сотен других, скопившихся здесь за долгие годы. Умиротворения эта мысль не вызывала, но и тревоги, опять же, тоже.

Уиллокс посмотрела в другом направлении. Там, метров через сорок, шоссе переходило в тропку, натоптанную желающими перебраться по крутым берегам бегущей по камням речки, давшей городку его имя, и так срезать маршрут. Вероятнее всего, какая-нибудь молодая пара, пропустившая по нескольку стаканчиков, постучала в дверь трейлера из озорства, а затем удрала по этой тропке.

Быстро же они, однако… А ночка-то холодновата! Холоднее, чем может оказаться соблазнительным для жарких игр на свежем воздухе. И ветер такой резвый… Упавшей на землю ветки или еще чего-нибудь в этом роде Талья не замечала, но это не значит, что их здесь не было.