Сесиль смотрела на нее во все глаза. Казалось, она с удовольствием ущипнула бы себя, потому что не могла в это поверить.

– Уму непостижимо, – шепнула она мне на лестнице, когда мы обе вслед за Мари поднимались на четвертый этаж, где находилась моя комната. – Она же тебя буквально удочерила! Ее восторг – для меня загадка. Конечно, я расписала ей тебя во всех красках. Ты ведь и правда милое создание и действительно очень способна к языкам, – тут она покачала головой, – но, к сожалению, еще и неуклюжа и не особо остроумна. Другими словами, с тобой скорее скучно. И все же она, кажется, прямо-таки очарована тобой. Говорю же – загадка.

Почувствовав себя оскорбленной, я собиралась возразить, но все-таки сдержалась, потому что Сесиль была совершенно права. Мне тоже казалось ненормальным, что Мэри – а здесь Мари – пришла от меня в такой восторг.

Я могла бы объяснить Сесиль, что поведение Мари – как и ее деда – связано с их подсознанием, которое где-то очень глубоко еще работало, несмотря на полностью стертую и замененную память. Я была, так сказать, ископаемым фрагментом в первичных отложениях их воспоминаний. Чем-то, что они инстинктивно хотели сохранить и запомнить.

Этот феномен я уже однажды наблюдала у Маттиаса Тассельхоффа, немножко влюбившегося в меня полтора года назад в Венеции. Когда я опять встретила его в 1499 году, его звали Маттео Тассини и он ничего не помнил о своей прежней жизни в будущем. И все же ко мне его по-прежнему тянуло. Подсознание – мощная сила. Именно на него я очень рассчитывала, пытаясь вернуть Себастьяно.

Но, конечно же, ничего такого я никому рассказать не могла. Вообще-то сердечность Мари должна была бы вызвать у меня угрызения совести, но я испытывала слишком большое облегчение от того, что все так легко устроилось.

Моя комнатка располагалась под крышей и была обставлена солидной новой мебелью – здесь стояли кровать с настоящим матрасом и свежей белой простыней, комод, канделябр, скамеечка и – хм, ночной горшок с крышкой.

– Разумеется, это только временно, – извиняющимся тоном сказала Мари. – Я велю приготовить для тебя комнату получше, в том же коридоре, где и моя, чтобы ты всегда была рядом.

Сесиль приняла это сообщение с недоверием. Когда мы снова оказались внизу, она несколько раз порывалась что-то сказать, но потом только растерянно качала головой. Видимо, такой поворот событий совершенно ошарашил ее. У меня появилось подозрение, что Сесиль, возможно, завидовала Мари, ее беспечной жизни и расточительному богатству и что ей показалось забавным с моей помощью насолить герцогине. А теперь то, что ей поначалу представлялось классным планом, – ввести меня в дом Мари, чтобы я отбила у нее потенциального возлюбленного, – приняло оборот, на который она не рассчитывала.

На прощание Мари одарила ее солнечной улыбкой.

– Без вас я никогда бы не нашла такую милую компаньонку. Ваша рекомендация, моя дорогая, осчастливила меня сверх всякой меры. Я сумею оценить вашу дружескую услугу, и моя благодарность не заставит себя ждать. Не хотите ли сегодня прийти на мой званый вечер?

– К сожалению, я занята, у нас в театре репетиция, – сказала Сесиль несколько официальным тоном.

– Как жаль. Тогда в следующий раз.

– Конечно, ваше высочество. Я надеюсь, что вы очень скоро опять почтите своим присутствием какое-нибудь наше представление.

– О да, несомненно, – заверила Мари. – Вы же знаете, как я люблю театр.

Услышав это, я почувствовала себя омерзительно, ведь обе они понятия не имели, что общие воспоминания существуют только в их воображении. Мари только думала, что бывала в театре Сесиль, и память Сесиль тоже лишь неизбежно подстроилась, как и память всех остальных людей в Париже, убежденных, что знают Мари уже давно. Например, королевы, лучшей подруги Мари, по словам Сесиль. Или Ришелье, который ни на йоту не доверял Мари, бог знает почему.

Как и перед отправлением в 1625 год, я спросила себя, почему же Мари, прежде Мэри, перенесли сюда. Может быть, причина выяснится лишь через много лет. И, следовательно, я никогда этого не выясню. Но уже сейчас я с железной уверенностью знала одно: я помешаю Себастьяно закрутить с ней роман. Если понадобится, при помощи самых подлых уловок.

* * *

Обедая с Мари и ее дедом в большой столовой, я побольше узнала о Мари, по крайней мере о здешней версии ее жизни. Она сама совершенно чистосердечно поведала мне все, что стоило знать, за легким перекусом, как она это называла. На самом деле стол ломился от всевозможных блюд, подносимых многочисленными слугами. Мари лишь поклевывала то от одного, то от другого кушанья, да и мистер Коллистер накладывал себе маленькие порции, в то время как я до краев нагрузила свою тарелку всеми этими вкусностями.

Мари два года как овдовела. Своему усопшему супругу она была обязана не только титулом герцогини и гигантским состоянием, но и дворцом в городе, и соответствующим положению замком на природе. Генри, чье имя здесь удобно трансформировалось в Анри, был ее дедом по матери и единственным еще живым родственником. Родители ее умерли так давно, что она их даже не помнила. О ее муже я узнала немного, кроме того, что он был уже довольно немолод и большую часть времени находился в разъездах. На стене над буфетом висел его портрет в полный рост, изображавший седовласого, несколько угрюмого человека лет сорока пяти с накрахмаленным воротником.

– Это герцог, спаси Господь его душу, – сказала Мари. Особо подавленно ее слова не звучали. Видимо, она легко пережила его смерть, и не важно, что событие это произошло лишь в ее воображении.

В общем, Мари показалась мне спокойной и счастливой. Очевидно, со второй жизнью ей повезло, и она ни в чем не нуждалась, если, конечно, не говорить о таких неотъемлемых радостях повседневности, как Facebook, iTunes и телесериал «Как я встретил вашу маму». Но так как она даже не догадывалась об их существовании, их отсутствие утратой можно было и и не считать. Кроме того, она ела из серебряной посуды (и это не фигура речи, посуда была действительно из серебра!) и могла позволить себе самые модные наряды своей эпохи. И она была не одинока, рядом всегда находился любимый дед, сопровождавший любое ее слово лукавой, радостной улыбкой и время от времени отпускавший добродушные комментарии. Среди всего прочего, он щедро раздавал комплименты, не забывая и про меня.

– Что за воспитанное дитя, – сказал он, наблюдая, как я поглощаю на десерт что-то вроде блинчика с малиной и сливками. – Как деликатно ты обращаешься с ножом и вилкой! У тебя так ловко это выходит.

Я озадаченно уставилась на свои руки. Вилка в левой, нож в правой, все как учили. Спустя мгновение я взглянула на Мари и Анри – они держали приборы точно так же. Значит, ничего особенного. Но потом мне вспомнилось, что в этом столетии далеко не все пользовались за едой вилкой, она еще только входила в обиход. А с ножом и вилкой одновременно, вероятно, не ел почти никто. Разумеется, кроме меня. И кроме Мари и Анри. Многолетние привычки не уходят, несмотря на стертую память.

– Кстати, на сегодняшний вечер я заказала струнный квартет, – сказала Мари. Она обернулась ко мне:

– Тебе понравится. Сесиль мне рассказывала, что ты любишь музыку.

– Но сама я лучше перед гостями играть не буду, – быстро сказала я.

– О, тебя никто не заставляет, раз тебе не хочется, – заверила Мари.

– А кто придет сегодня вечером? – спросила я.

– Заранее никогда точно не знаешь. Я кому-нибудь рассказываю о том, что устраиваю небольшой прием, люди разносят эту информацию, ну, и приходят все, у кого есть время и желание. Без ограничений.

Ага. Значит, можно с уверенностью сказать, что объявится и Себастьяно, он ведь только и ждет удобного случая. От волнения сердце забилось сильнее. Еще несколько часов, и я снова увижу его!

* * *

Ближе к вечеру один из домашних слуг принес мешок с моими вещами, но критический взгляд Мари был беспощаден к его содержимому.

– Ты ни в коем случае не можешь это носить. Первым делом я тебя как следует одену!

И она действительно этим занялась. Она потащила меня в свою спальню, помпезные покои с кроватью под балдахином и бело-золотой мебелью. К спальне примыкал своего рода платяной шкаф размером с гараж на две машины, в который можно было войти, битком набитый самыми изысканными шмотками. Мари вытащила оттуда охапку платьев, заверяя, что все равно не стала бы их больше надевать. Разложив одеяния на кровати, она настояла, чтобы я немедленно все примерила, что я и сделала сначала против воли, а потом все с большим удовольствием. Верх у всех платьев сидел превосходно, только подолы волочились по полу. Мари решила, что это вовсе не проблема.

– В нижнем этаже есть швейная мастерская с прекрасными портнихами, они в секунду все уладят. Сейчас велю, чтобы кто-нибудь из них поднялся с булавками.

Когда я перед ее примерочным зеркалом любовалась собой, нарядившись в сказочной красоты шедевр высокой моды из крепдешина в розовую и белую полоски, – иногда выражение «одежда делает человека» все-таки справедливо! – Мари показала на кожаный мешочек, по-прежнему висевший у меня на груди.

– Что это?

– Ах! – отмахнулась я. – Всего лишь немного денег на черный день. – Маску я на всякий случай не упомянула.

– В этом доме своих денег и касаться не думай, Анна. Я дам тебе все, что нужно. И даже больше.

Милое лицо Мари приняло решительное выражение, и завитые спиралью темные локоны энергично качались, когда она тащила остальные вещи. Туфли, шелковые чулки, ленты и подвязки, нижние платья из тончайших тканей, расшитые корсеты – я даже не знала, что примерять в первую очередь. Вещи выглядели так, словно попали сюда прямиком из какого-то высокобюджетного костюмного фильма. Особенно усыпанные жемчугом туфли. Они были мне чуточку велики, но Мари просто отрезала от какой-то шали два кусочка бархата и вложила их в туфли так, что те стали как раз по ноге.

В швейной мастерской мне укоротили платье для сегодняшнего вечернего приема – ту самую бело-розовую мечту, – и после того как я его надела, Минетта, камеристка Мари, уложила мне волосы. Мари, чья прическа уже была готова, наблюдала, поудобнее устроившись в кресле. Минетта, жизнерадостная толстушка лет тридцати, была, по словам Мари, лучшей куафершей Парижа, возможно, даже искуснее той, что причесывала саму королеву. Услышав об этом, я тут же попыталась разузнать об отношениях Мари с королевой.

– Сесиль обмолвилась, что вы с ее величеством дружны, – сказала я, пока Минетта раскаленными железными щипцами для завивки накручивала мне мелкие кудряшки.

– О да, она моя лучшая подруга! Мы с ней неразлучны.

– А правда, что королева не особо жалует кардинала?

– Они действительно в ссоре. Он никогда ее не любил, с самого начала. – Внезапно Мари хихикнула. – Кстати, зовут королеву так же, как тебя, – Анна. И она удивительная красавица. На самом деле ты на нее даже немного похожа. Хотя она, конечно, постарше, ей двадцать четыре года, ну, почти мне ровесница.

– А почему кардинал ее терпеть не может?

Многозначительно взглянув на Минетту, Мари приложила палец к губам. Она дождалась, когда камеристка объявила свое произведение законченным и вышла из комнаты, а потом приглушенным голосом сказала:

– Знаешь, не нужно обсуждать наши тайны в присутствии прислуги.

– Разве у королевы есть тайна?

Мари кивнула.

– К сожалению, поведать ее тебе я не могу, иначе это будет уже не тайна.

– А ты и не должна мне ничего говорить, – великодушно произнесла я, хотя просто сгорала от желания узнать, что же это за тайна.

– Главное, ее никогда не должен узнать Ришелье, – объяснила Мари, – иначе королеве будет грозить смертельная опасность.

Теперь я действительно умирала от любопытства, напряженно пытаясь сообразить, как выудить из Мари побольше информации. Но она, вскочив, сказала, что хочет наконец показать мне дом. Я послушно осмотрела многочисленные комнаты и коридоры на всех четырех этажах, стараясь хотя бы приблизительно запомнить, что где находится.

А затем наконец настало время званого вечера. Постепенно стали прибывать гости, группками растекаясь по большой гостиной. Слуги обносили всех напитками. Комнату освещало множество свечей, а обещанный Мари струнный квартет создавал ненавязчивый музыкальный фон.

Все походило на вчерашний вечер у маркизы, хотя несколько отличий все-таки было: в то время как у маркизы собирались в основном интеллектуалы всех возрастов, на вечеринку у Мари явилась преимущественно золотая молодежь, сплошь богато одетые дамы и господа от двадцати до тридцати, которые не только выглядели снобами, но и вели себя соответственно. Для них одно было важно: людей посмотреть и себя показать, ну и поразвлечься на славу.

Мари всучила мне бокал с вином, а затем повела от одной группы к другой, представляя как свою компаньонку. То в одном, то в другом высокомерном взгляде угадывался легкий интерес, но, кроме нескольких ничего не значащих приветствий, мне ничего не перепало. Вероятно, я выглядела слишком пресно. В платье в розовую и белую полоску и с мелкими кудряшками я походила на послушную младшую сестру, которую в десять часов следовало отослать в постель. По сравнению со мной все остальные присутствующие здесь дамы туго затянутыми корсетами, откровенными декольте и обильным макияжем напоминали кинозвезд на вручении премии «Оскар». Но самой красивой и волнующей из всех однозначно была Мари, и для этого ей даже не требовалось много косметики. Бархатное платье насыщенного красного цвета с глубоким вырезом подчеркивало ее безупречный цвет лица и сияющие глаза. Длинные волосы не вились детскими кудряшками, как мои, а спадали на плечи пышными локонами.

Внезапно меня накрыло волной уныния. Против Мари шансов у меня не было. Она вмиг пленит Себастьяно. Таковы все мужчины, и Себастьяно наверняка не исключение. Его подсознанию не хватит времени оживить прежние чувства, ведь он потеряет голову при виде Мари.

Я словно вызвала его силой мысли, потому что именно в эту секунду он вошел в зал. У меня опять перехватило дыхание. Из-за этого я поперхнулась вином, не успев проглотить. Закашлявшись, я хватала ртом воздух, теряя драгоценные секунды, потому что в это время ничего не могла предпринять и только пялилась, как загипнотизированная овца.

Камзол Себастьяно был такого же яркого красного цвета, как и платье Мари, так что оба они выделялись в толпе присутствующих, словно два парных драгоценных украшения. В этом совпадении заключалась такая символическая сила, что я невольно тихонько вскрикнула от ужаса, когда он действительно направился прямо к ней, а она в это же время пошла ему навстречу. Они притягивали друг друга, как два магнита. Остановившись перед ней, он галантно поцеловал ей руку, а она, закинув голову, заливисто рассмеялась, когда он сказал что-то остроумное. Он сиял, глядя на нее, я видела, как на весь зал сверкнула его белозубая улыбка.

Потерял волю. Господи! Я так и знала!

Я и сама не заметила, как пришла в движение. Словно кто-то вел меня к ним за веревочки, как марионетку. Я не слышала больше ни гула голосов, ни пиликанья струнного квартета, только стук собственных каблуков, отбивавший слиш-ком-позд-но-слиш-ком-позд-но-слиш-ком-позд-но. Ощущая себя каким-то гибридом Алисы в Стране Чудес и Сумасшедшего Шляпника, я пошла быстрее. Слишком быстро. Чуть-чуть не дойдя до обоих, я поскользнулась на до блеска натертом инкрустированном паркете и шлепнулась плашмя. Точно так же, как на рыночной площади, – буквально бросилась под ноги Себастьяно. Но на этот раз с одним существенным отличием. При падении бокал с вином, выпав из моей руки, полетел в его сторону. Молниеносным движением он поймал его прямо в воздухе. Однако содержимое бокала последовало закону Мерфи (а также закону Ньютона) – остаток вина выплеснулся на его изысканный красный камзол.

– О боже! – воскликнула Мари.

Себастьяно тоже что-то произнес (мне послышалось что-то вроде «вот дерьмо-то»), но его слова потонули в испуганном вскрике Мари. Кто-то сразу же помог мне встать на ноги. Слегка покачиваясь, я подняла голову и первым делом встретила ошарашенный взгляд таких родных синих глаз.

– Простите, – не дыша, выдавила я.

Если бы Себастьяно меня не поддержал, я бы тут же снова грохнулась, настолько его близость вывела меня из равновесия. У меня сдавило горло, и я заметила, как к глазам подступили слезы, до того я по нему соскучилась.

– Это Анна, моя очаровательная компаньонка, – прозвучал голос Мари.

– Так вот это кто, – протяжно ответил Себастьяно, отпуская меня. В лице у него ничего не изменилось, но прищур не давал усомниться в том, что все здесь казалось ему подозрительным.

– Честное слово, это моя оплошность! – сбивчиво затараторила я. – По счастью, он красный. Ну, то есть камзол. И вино тоже. Мы можем все быстро… э-э-э, промокнуть. Чтобы у вас все полностью не загадилось… э-э-э, не впиталось. Пойдемте, я вам помогу, – спотыкаясь, я пошла вперед, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что он идет следом. Казалось, ему все же стоило труда оторваться от Мари.

– Я скоро вернусь, и мы продолжим наш разговор, – пообещал он ей, достав платок и прижав его к расплывающемуся на груди пятну.

Мари, кивнув, улыбнулась ему, и на лице Себастьяно появилось торжествующее выражение, за что я возненавидела его всей душой. По крайней мере в эту секунду. А в следующую, поборовшись с собой, простила, ведь он ни в чем не был виноват.

Я повела его вниз, в хозяйственные помещения, где слуга занялся пропитанным вином камзолом, в то время как Себастьяно со скрещенными на груди руками стоял, прислонившись спиной к стене бельевой. Белая, отделанная кружевами рубашка подчеркивала здоровый загар на его лице. В последние недели он много времени проводил на свежем воздухе. Кроме того, бросалось в глаза, что он усиленно тренировался обращаться с оружием. Мускулистым он был и прежде, но даже пышные рукава рубашки не могли скрыть, насколько вырос объем мышц.

А вдруг… вдруг он назначал свидания женщинам? Может, даже той козе из «Золотого петуха»? По крайней мере, ему даже преодолевать себя не пришлось, чтобы отправиться по велению Ришелье на вечер к Мари. Я изо всех сил сжала зубы, чтобы подавить гнев. В борьбе с приступами ревности я не продвинулась ни на шаг.

Он наблюдал за мной с непроницаемым лицом.

– Странное совпадение, что в городе, где живут сотни тысяч человек, тебя я встречаю третий раз за два дня. И каждый раз с тобой случается какая-нибудь неловкость. Или ты что-нибудь роняешь, или сама падаешь.

– Или и то и другое, – вырвалось у меня.

Короткий смешок вздернул уголки его губ.

– Или и то и другое, – подтвердил он. – И все же это странное совпадение.

– Совпадения случаются гораздо чаще, чем мы предполагаем, – заявила я. – Я прочитала как-то об одном научном исследовании, где выяснилось, что пять процентов встреч между знакомыми друг с другом людьми происходят случайно.

Я придумала это на ходу, но звучало разумно и убедительно. Научные исследования и статистика великолепно подходят для того, чтобы развеивать сомнения.

– И где же ты читала об этом исследовании? – осведомился Себастьяно.

– Э-э-э… понятия не имею, уже забыла. Я много чего читаю.

– Читаешь, значит, – он наморщил лоб. – Для столь юной особы это в высшей степени необычно.

– У меня отец – профессор, в нашем доме всегда много читали, – сказала я в полном соответствии с действительностью. И добавила, пока он не спросил сам: – Я родом из Франкфурта.

– Знаю.

Я с удивлением уставилась на него.

– Откуда?

– Мне Жак рассказал. После того, как вчера у маркизы побеседовал с тобой. Я тебя вообще не заметил, но это ничего не меняет – ты там была. Строго говоря, за два последних дня ты не три, а четыре раза попадалась на моем пути.

– О, и правда. Вот уж действительно… э-э-э… совпадение. Но я ведь уже сказала, что случайности непредсказуемы. Ну, возьми, к примеру, игру в кости, – я решила обращаться к нему на «ты», ведь, в конце концов, он тоже так делал. – Представь, что ты бросаешь пять костей одновременно. И хотя у каждой кости шесть граней, все-таки случается, что все они показывают одно и то же число. Это наверняка не менее вероятно, чем встретить одного и того же человека четыре раза за два дня.

Себастьяно поднял брови.

– Похоже, у тебя сложилось обоснованное мнение о случайностях и вероятностях.

– Да, это в моем духе, – не особо уверенно подтвердила я.

Уголки губ у него опять дрогнули, на этот раз более явно. Впечатление меня не обманывало: кажется, он находил меня занятной. Пока я размышляла, хорошо это для начала или плохо, он приподнял пальцем мой подбородок.

– Тебе уже когда-нибудь говорили, что ты довольно дерзка?

– Думаю, достаточно часто, – я улыбнулась ему дрожащими губами, ведь его прикосновение прожгло меня насквозь, и тут произошло чудо – он улыбнулся в ответ. В ту же секунду мой пульс скакнул по меньшей мере до ста восьмидесяти.

И продолжил ускорение, когда Себастьяно взял мои руки в свои.

– Как поживают твои ссадины?

– Они совсем уже не болят, – с трудом выдавила я.

– Анна, – тихо сказал он. Когда он произносил мое имя, я таяла, как шоколад. По ощущениям, частота пульса достигла двухсот ударов в минуту. – И что же мне с тобой делать? – задумчиво продолжал он.

Поцелуй меня, идиот ты этакий! Но вслух я этого не произнесла, хотя романтические чувства переполняли меня до краев. Он плохо подумает обо мне, если я буду так легко доступна. Вариант броситься ему на шею исключался однозначно. Ведь он еще вчера на рынке дал понять, как к этому относится. Нет, здесь нужно действовать гораздо тоньше.

– Может, мы могли бы вместе чем-нибудь заняться, – предложила я.

Он выпустил мои руки.

– И что бы это, по-твоему, могло быть?

– Мы могли бы пойти в театр, – я мысленно похвалила себя за эту гениальную идею. – Одна моя хорошая приятельница, по счастливой случайности, актриса, выступает в театре «Отель де Бургонь». Мы можем завтра же вместе пойти на представление, если хочешь.

– Почему бы нет. Я зайду за тобой.

Свидание! Он хочет встретиться со мной. Я сделала это! Ликуя, я смотрела на него с сияющей улыбкой. Он ответил на мою улыбку, что пробудило во мне чудесное чувство. Но, к сожалению, это длилось недолго, так как в следующую секунду слуга принес камзол.

– Я вывел пятно щеткой с большим количеством соли, месье. Его больше не видно.

Надев камзол, Себастьяно вежливо поблагодарил слугу, и тот покраснел от радости. Проявлять признательность по отношению к прислуге в эту эпоху не считалось чем-то само собой разумеющимся. И тут явно не обошлось без подсознания – хорошее воспитание пережило смену времени и даже потерю памяти. Должно быть, то же самое подействует и в любви. Себастьяно скоро вспомнит меня, это точно!

Однако его следующий вопрос лишил меня этой уверенности.

– А как ты, собственно, из «Золотого петуха» попала именно сюда, в дом герцогини?

– Ах, прислуживать в таверне было мне не по душе, – уклончиво ответила я. – Вот я и подумала, что было бы славно работать в каком-нибудь прекрасном доме, вроде этого.

– И к тому же щеголять в прекрасных платьях?

Я смущенно потеребила бело-розовую мечту.

– Хм, да. В конце концов, я компаньонка Мари, и тут негоже в рубище ходить, не так ли?

– А как давно ты знакома с герцогиней?

– Э-э-э… вообще-то с сегодняшнего дня. Но моя приятельница знает ее давно. Ну, актриса, я тебе рассказывала. Ее зовут Сесиль. Она порекомендовала меня Мари.

– Ты зовешь герцогиню по имени, хотя знакома с ней всего один день?

– Мари сама предложила мне так к ней обращаться. Просто она очень… м-м-м… сердечная и совершенно не чванлива.

– Что ж, тогда мне не терпится познакомиться с ней поближе.

Я перепугалась. Только этого не хватало! Я же только что добилась того, что он захотел поближе познакомиться со мной!

– Что ты имеешь в виду? – вырвалось у меня.

Он пожал плечами.

– А что имеет в виду мужчина, когда хочет поближе узнать красивую женщину?

Руки у меня сами собой сжались в кулаки, но я заставила себя изобразить солнечную улыбку.

– Хм, понимаю. Но тогда тебе стоит остерегаться, – я постаралась придать голосу побольше озабоченности. – Иначе тебя могут ожидать большие неприятности.

– Что еще за неприятности?

– Ах, да просто есть тут кое-кто… один обожатель. Он любит Мари до невозможности, постоянно шлет ей любовные письма. Она каждый день их получает. Целыми пачками, – я начала входить во вкус. – Этот человек никого не замечает, кроме Мари, и безумно ревнив.

Воображение мое разгулялось не на шутку. У меня неплохо получалось выдумывать всякие драматические повороты, ими всегда изобиловали мои сочинения. Уже в десять лет на тему «Мои летние каникулы» я сочинила настоящий триллер, где фигурировали акула-убийца и откушенные конечности.

– Поэтому на твоем месте я была бы очень осторожна, – в заключение заметила я.

– Я прекрасно умею за себя постоять. – Себастьяно похлопал по поясу, на котором на видном месте висели шпага и кинжал, его любимые виды оружия.

– Мое дело предупредить, – ответила я. – И, кстати, тебе стоит знать, что тут полная взаимность. Ну, то есть у Мари и этого человека.

– Откуда же тебе знать, если ты при ней первый день?

– Женщины такое всегда примечают, – заявила я. – Кроме того, она хранит его письма в надушенной шкатулке из розового дерева, которую по ночам кладет под подушку.

Я могла бы импровизировать часами, хотя, между прочим, про шкатулку из розового дерева я не придумала. Я действительно видела сегодня такую в спальне у Мари, но что там лежит, разумеется, не знала.

– А имя этого обожателя тебе тоже известно? – спросил Себастьяно.

– Нет, она мне его не назвала.

– Хотя вообще-то она все тебе рассказывает?

– У каждого есть что-нибудь очень личное, – с достоинством ответила я.

– И этот самый обожатель нынче вечером тоже здесь?

– Готова побиться об заклад, что да.

– А почему же он не добивается ее официально, если, судя по всему, так ее обожает? – Себастьяно опять сделал непроницаемое лицо, но я смутно подозревала, что он с трудом сдерживает улыбку. Тем не менее я не поддалась. Когда выдумываешь истории, весь фокус в том, чтобы до конца придерживаться первоначальной версии, пусть даже дыр в ней больше, чем в швейцарском сыре.

– Потому что он – игрок и проиграл в кости все свое состояние. Стыд удерживает его от того, чтобы ухаживать за ней официально.

Тут я однозначно пережала, потому что Себастьяно недвусмысленно поднял брови. Истолковать это было несложно – его взгляд говорил: «Ну ни слову не верю!»

– Думаю, нам пора вернуться наверх, – сказал он.

Сама я так вовсе не считала, но возразить было нечего. К моему величайшему облегчению, за весь вечер он ни разу не попытался флиртовать с Мари. Между ними не произошло ничего, кроме одной дружелюбной, но короткой беседы, а так как я все время упорно оставалась рядом с Мари, то слышала каждое слово. Он сделал комплимент ее потрясающей внешности, но это я еще могла как-то пережить. Если бы он постарался, то легко мог бы продвинуться в выполнении данного ему поручения, но он явно держался в стороне. Вместо этого он наблюдал за собравшимися – прогуливаясь среди гостей, как бы случайно вступал в разговоры. Взгляд его все время возвращался ко мне, я замечала это даже боковым зрением. Я и прежде всегда чувствовала его взгляд, такая между нами существовала странная магия.

Наконец это ощущение исчезло, как отрезали. Когда я в следующий раз поискала его глазами, он уже ушел.

День третий

Ночью мне снились какие-то беспорядочные сны, спала я плохо, несмотря на то, что кровать в моей комнатке под крышей была очень удобной. На следующее утро я встала рано, помылась, причесалась и надела простую одежду из костюмных фондов Эсперанцы. Мари и дед Анри еще спали и вряд ли проснулись бы в ближайшее время, как я узнала от одной служанки, которую повстречала на лестнице. Я попросила ее объяснить, как пройти на рынок. Оттуда до квартиры Гастона на Рю дю Жур рукой подать. Я хотела сообщить ему о последних событиях. К моему разочарованию, его не было дома, и слуга сказал, что хозяин отлучился на несколько часов. Отсутствие Гастона меня очень обеспокоило, потому что без его помощи, или, точнее, без помощи его Старейшины, о возвращении в будущее можно было забыть. Правда, у меня была еще маска, но Эсперанца ясно дала понять, что воспользоваться ею я имею право, только находясь в смертельной опасности. Я не собиралась нарушать это правило, ведь в результате можно было оказаться вообще неизвестно где. Я знала, что время течет не по раз и навсегда проложенной траектории, что на его пути образуются опасные отклонения, дыры и тупики, в которых можно затеряться навсегда. Хосе неоднократно настойчиво предостерегал нас с Себастьяно и строго-настрого велел пользоваться только известными порталами под присмотром кого-нибудь из Старейшин.

Я попросила слугу обязательно передать Гастону, что переселилась к герцогине де Шеврез и до завтрашнего вечера непременно зайду еще. Затем пришлось пуститься в обратный путь. Солнце взошло лишь два часа назад, но на улицах и площадях уже было очень оживленно. Город населяли самые разные люди, большинство из которых торопились в сторону рынка. Я видела телеги, доверху заваленные овощами, груженные бочками повозки и навьюченных тяжелой поклажей осликов. Посреди всего этого с тявканьем носились собаки и играли дети.

Около одной церкви мне на пути попалось несколько монахов в коричневых сутанах. Молитвенно сложив руки, они пели какую-то духовную песню. Их наголо выбритые затылки блестели на утреннем солнце. На следующем углу стадо коз, высыпав внезапно с громким блеяньем, перегородило улочку, пока мальчишка-пастух руганью не погнал его дальше.

У самой городской стены в конце широкой улицы возвышалось громадное уродливое здание. Тихий ужас охватил меня при виде мощных башен, потому что служанка, описывая дорогу, упомянула название этой постройки – речь шла о Бастилии, печально известной тюрьме для особо опасных преступников этой эпохи. Через каких-то сто пятьдесят лет, во время Великой Французской революции, разъяренные жители Парижа возьмут Бастилию штурмом и освободят заключенных, но из тех, кто томился там сейчас, разумеется, никого в живых уже не будет. Содрогнувшись при этой мысли, я поспешила к Плас Рояль.

Мари тем временем уже встала и беспокоилась обо мне. Она настояла, чтобы я села с ней завтракать. Как и днем раньше, на столе стояло гораздо больше еды, чем возможно съесть. Но я, воспользовавшись ситуацией, все же наполнила тарелку разнообразными кушаньями, потому что после прогулки на свежем воздухе у меня разыгрался аппетит. Мари же, как и в прошлый раз, только клевала по чуть-чуть и, казалось, есть вовсе не хотела. В своем шелковом халате с китайским рисунком она была сказочно прекрасна. Грациозно восседая на обитом бархатом стуле, она нехотя откусила кусочек вишневого торта.

– С тобой когда-нибудь так бывает, что ты не знаешь, чего бы съесть? – она обвела рукой стол. – Тут так много всего, а у меня такое чувство, что нет ничего, чего бы мне действительно хотелось. И вино… Вообще-то я не люблю вино на завтрак, – с каким-то потерянным видом она показала на бокал с вином.

– Хм, – хмыкнула я, набив рот омлетом с ветчиной. А что тут скажешь? Что-нибудь типа «Подожди еще пятьдесят лет, тогда появится кофе и какао с чаем»? А что касается еды, может, прежде она всегда ела на завтрак тосты с джемом. Или мюсли с йогуртом. А может быть, в своей прежней жизни она и вовсе была вегетарианкой. Ясное дело, что ей ни к чему все эти крошечные мясные паштеты и теплые куриные бедрышки. Очень хотелось надеяться, что она еще найдет для себя свой идеальный завтрак, ведь пути назад, в прежнюю жизнь, для нее не было.

– Чем сегодня займемся? – спросила она, значительно повеселев. – Мы могли бы по очереди почитать друг другу вслух. Или поиграть в пикет. Ты умеешь?

Я покачала головой, потому что рот у меня по-прежнему был набит и ничего ответить я не могла.

– Я тебя научу, – радостно пообещала Мари.

И выполнила обещание. Игра оказалась замысловатая, но спустя какое-то время я по крайней мере освоила основные ходы. В колоде тридцать две карты со знакомыми мастями – крести, пики, червы и бубны, из которых восемь остаются лежать закрытыми в центре, а остальные раздаются двум игрокам. Затем каждый игрок может заменить часть своих карт, вытягивая новые из лежащей в центре колоды, а в конце по довольно непрозрачной схеме подсчитываются очки. Затем игроки ходят по очереди, выкладываются карты одной масти, и взятку забирает тот, у кого старше козырь. После этого повторным подсчетом очков определяется победитель. Игра показалась мне чем-то средним между покером, ромме и скатом, но ни в одну из них я толком играть не умею, поэтому делала довольно много глупостей. Мари постоянно выигрывала, настроение ее все улучшалось.

Где-то к полудню объявился наконец и дед Анри. Опираясь на трость, он прохромал в гостиную и с любопытством заглянул в мои карты.

– Ну, и кто же выигрывает?

– Я, – сообщила довольная Мари. – Но Анна несколько раз меня чуть не обыграла.

Она сказала это лишь для того, чтобы я не выглядела полной дурой. На самом деле я каждый раз проигрывала с разгромным счетом.

Дед Анри подмигнул нам.

– Неужто вы весь белый день так и собираетесь дуться в карты? В такую чудесную погоду! Как насчет того, чтобы отправиться в карете в Булонский лес? Я велю запрягать?

– О да! – Мари радостно захлопала в ладоши. – Прекрасная идея, дедушка! Мы можем устроить там пикник на природе! – Она озабоченно взглянула на меня. – Но перед этим тебе нужно переодеться. Я не хочу, чтобы ты разгуливала в этом старом тряпье.

Притащив в свои покои, она одела меня в солнечно-желтое платье, которое сидело на мне так же безукоризненно, как и вчерашнее. Как выяснилось, за это время портниха уже укоротила все наряды, которые Мари отобрала. Кроме того, Мари велела приготовить мне другую комнату, прямо напротив своей. Она была обставлена дорогой изящной мебелью, включая венецианское зеркало в вычурной раме с завитушками. Стены были обтянуты кремовым шелком, а полог кровати украшали воланы с вышивкой. В такой комнате могла бы жить какая-нибудь сказочная принцесса, вся эта роскошь казалась мне почти нереальной. Я бесконечно благодарила Мари, но она и слышать ничего не хотела.

– Ты мне как сестра! – сказала она, похоже, совершенно серьезно. Я знала, что это чувство продиктовано ее подсознанием, и поэтому тут же почувствовала укол совести, ведь она мне тоже была очень симпатична. Казалось, для Мари и деда Анри было самым обычным делом брать меня с собой в запряженную четверкой лошадей карету и везти на прогулку за город.

Когда западные ворота города остались позади, двигаться стало проще. У кареты были хорошие рессоры, и тряска не доставляла больших мучений. Время от времени на прямых участках дороги кучер щелкал хлыстом, и тогда мы мчались еще быстрее. За городскими стенами природа оставалась почти нетронутой. Из открытого окна кареты кое-где виднелись небольшие крестьянские дворы, но здесь, за пределами города, следы цивилизации попадались редко.

Дед Анри задремал, и я заметила, что у меня тоже глаза слипаются. В какой-то момент заснув, я погрузилась в кошмар: я мчалась в ночи, преследуемая убийцей без лица. Я все бежала и бежала, но мне не удавалось уйти от него, как бы я ни старалась. В затылке у меня зудело и горело со страшной силой, убийца был совсем близко!

Наконец, тяжело дыша, я встрепенулась. В затылке по-прежнему зудело, такой глубокий след оставил этот сон. Зуд не собирался проходить, сохранялось и ощущение преследования, так что я даже в тревоге выглянула из окна проверить, не едет ли кто-нибудь за нами. Но там никого не было. Мари, читавшая книгу, взглянула на меня с легким недоумением:

– Анна, все хорошо?

– Все прекрасно, – заверила я. – Просто мне приснился безумный сон.

– Со мной такое тоже часто бывает, – призналась она. – Вот только этой ночью я во сне зашла в какую-то странную огромную птицу, полую внутри. Птица поднялась в воздух и полетела за море.

Услышав эту историю, я вздохнула. Видимо, у Мари воспоминания о прежней жизни перепутались со снами. Хотелось надеяться, что сон был хотя бы приятным.

Вскоре мы добрались до цели. Булонский лес был большим и местами походил на парк. Оставив вещи на поляне под гомон птиц, мы не спеша побрели к живописному озерцу. Иногда нам встречались другие гуляющие. Все они выглядели довольно респектабельно и прекрасно проводили время здесь, на природе, вдали от городской вони. По озеру каталась на лодке молодая пара. На берегу какой-то малыш резвился со своей собакой под присмотром строгой гувернантки. Мари расстелила на траве покрывало для пикника, а кучер притащил корзину с едой, где запасов, включая две бутылки вина на выбор, хватило бы по меньшей мере на шестерых. Однако на этот раз для утоления жажды прихватили еще и кувшин с великолепным на вкус вишневым соком. Уютно расположившись втроем на покрывале, мы устроили по-настоящему классный пикник. Мы ели свежий хлеб и маленькие пирожные, запивая их соком и вином. За едой мы разговаривали обо всем на свете, среди прочего о моем детстве во Франкфурте, которое я сплела из реальных и вымышленных событий, стараясь обходить рискованные моменты. С ними я чувствовала себя уютно, почти как дома, вероятно, потому, что мы были родом из одного времени, а значит, действительно в некотором смысле родственными душами.

После еды дед Анри, прислонившись спиной к стволу дерева, задремал, а Мари тем временем опять погрузилась в свою книгу – отчет об исследовательской экспедиции в овеянное легендами государство ацтеков.

Мне же захотелось размяться, и я отправилась прогуляться вокруг озера. За большим, в человеческий рост, камнем, напоминавшим причудливой формы кулак, я по малой нужде полезла в кусты. Сидя там с задранными юбками, я ощутила внезапную перемену. Стало не слышно птичьего щебетанья, по кронам деревьев будто ледяной ветер прошел, и было в нем что-то жуткое – я его не просто кожей почувствовала, он прохватил меня насквозь, и внутри похолодело. Подскочив, я в испуге выбежала из-за камня. Пока я растерянно озиралась, ветер прекратился, и все опять стало как обычно. Воздух был по-летнему теплым, наперебой радостно заливались птицы. Я поспешила вернуться к Мари и деду Анри, который к этому времени уже проснулся и дружелюбно поинтересовался, все ли у меня хорошо. Очевидно, мое лицо все еще выражало пережитое потрясение.

– Да, все чудесно, – рассеянно сказала я.

Достав из кармана жилета усыпанные драгоценными камнями часы, дед Анри постучал по выпуклому стеклу.

– Пора. Нам нужно возвращаться. – Он прищурил один глаз. – Иначе наша малышка Анна опоздает к условленному времени.

– И правда, чуть не забыла, – подключилась Мари. Она тоже улыбалась. – У нее же свидание с молодым Фоскером.

Я заметила, что краснею. Видимо, слуга вчера подслушал наш с Себастьяно разговор и не нашел ничего лучше, как немедленно передать им обоим его содержание.

Мари подняла палец в шутливом предостережении.

– Только будь осмотрительна. Эти мушкетеры – настоящие сердцееды.

Она говорила прямо как Сесиль. Должно быть, было во мне что-то такое, что вызывало у людей желание меня опекать.

– Мы всего лишь идем в театр, – сказала я смущенно.

– Разумеется, – подмигнул дед Анри. Он обратился к своей внучке: – Как думаешь, Мари, можем ли мы допустить, чтобы он вскружил ей голову?

Мари покачала головой.

– Даже не знаю. Он производит на меня впечатление человека опасного и таинственного.

– Я полностью доверяю ему, – вырвалось у меня.

– Кардинал ему тоже полностью доверяет, – заявила Мари.

– Что ты хочешь этим сказать? – Я сама сразу же заметила, что этот вопрос задавать не стоило. Я ведь уже знала, что Мари не выносит кардинала и, соответственно, настороженно относится к людям, с ним связанным. Догадалась ли она, что кардинал приставил своего любимца за ней шпионить?

– Я ничего не хочу сказать, – откликнулась Мари. – Кроме того, что тебе нужно быть осторожной.

– Не беспокойся, буду.

По дороге в город я размышляла, не рассчитывает ли Мари, что я, со своей стороны, тоже постараюсь выпытать у Себастьяно, известно ли кардиналу о тайне королевы, в чем бы она ни заключалась. Видимо, поэтому она и не возражала против нашей встречи.

В театр я собиралась особенно тщательно – надела светло-голубое платье с обтягивающим, украшенным вышивкой верхом и вырезом, делавшим грудь больше, чем на самом деле. Волосы я оставила распущенными. Себастьяно любил, когда я не собирала их, и часто зарывался в них лицом. Вдруг я добьюсь того, чтобы он и этим вечером так сделал. Возможно, тогда он все вспомнит.

Часы пробили семь, и я волновалась все сильнее. Себастьяно собирался зайти за мной в половине восьмого, за полчаса до начала спектакля. Я чувствовала себя как перед нашим первым свиданием.

Дед Анри, перед сном еще раз заглянув в гостиную, похвалил мой внешний вид: «Ты очаровательна, деточка! Что за милое платье!» Сам он выглядел скорее небрежно, потому что был уже в ночной рубашке и колпаке, в каких спали в эти стародавние времена.

Едва он, шаркая туфлями, удалился, как в дверях возник слуга с сообщением о том, что пришел мсье Фоскер. Сердце у меня подскочило к самому горлу. Мари набросила мне на плечи подходящий к платью бархатный палантин.

– Не забывай о том, что я тебе сказала.

– Да-да, я буду настороже.

– И не повредило бы, если бы ты разузнала о нем побольше. – Она спешно добавила: – Разумеется, только для того, чтобы получить о нем более полное представление.

Ага. Значит, все-таки – да. Мои предположения подтвердились. Она хотела, чтобы я вызнала у Себастьяно, плетет ли кардинал какие-нибудь интриги против королевы и если да, то какие.

– Я постараюсь завоевать его доверие, – пообещала я. И даже не солгала, ведь именно этого я и намеревалась достичь. И не только этого. Если все получится, как я себе представляла, уже очень скоро мы с Себастьяно будем в нескольких сотнях лет отсюда, дома в двадцать первом веке. Там о раздорах между кардиналом и королевой будут напоминать только несколько учебников да статьи в Википедии. И, может, еще старая история о нескольких мушкетерах, случившаяся в 1625 году и якобы основанная на реальных событиях, но по большей части наверняка вымышленная, как во всех романах. С нашим возвращением все благополучно закончится. Кошачья маска мне вовсе не пригодится, ведь Себастьяно давно уже выполнил все свое задание. Иначе и быть не может.

«Желаю тебе приятного вечера», – сказала Мари. Прозвучало это вполне искренне. В глазах ее чувствовалась тоска, дыхание одиночества. Меня опять затопило сочувствие. Вероятно, в прошлой жизни она оставила друга, которого любила, а теперь забыла его. Как меня Себастьяно.

Сочувствие превратилось в жалость к самой себе, а затем в страх, ведь никто не мог гарантировать, что он меня вспомнит. Спускаясь к выходу, я несколько раз глубоко вздохнула. С лестницы я увидела его стоящим в вестибюле. И на последних ступеньках нацепила на лицо сияющую улыбку. Вечер мог начинаться.

* * *

Восхищение, вспыхнувшее в его глазах, пролило бальзам на мою душу.

– Привет! – едва дыша, сказала я (а вышло «Вот и я»).

В ответ он в качестве приветствия галантно поцеловал мне руку, чему я несказанно обрадовалась.

– Анна, ты прелестна! – Он подставил мне локоть, чтобы я могла взять его под руку.

– Спасибо, – кончиками пальцев я ощущала, какая сильная и натренированная у него рука. И как же здорово было идти так близко от него. Это свидание началось поистине многообещающе. Себастьяно приехал за мной в двухместном открытом экипаже, запряженном одной лошадью. Значит, мне не придется идти в прекрасных туфельках из светлого шелка по грязной мостовой и губить подол роскошного платья. Себастьяно предусмотрительно распахнул дверцу кареты и помог мне войти. Я казалась самой себе настоящей леди.

– Ты когда-нибудь бывал на представлении в театре? – спросила я, когда мы оба уже опустились на мягкое сиденье экипажа.

– Бывал, и часто.

Он велел кучеру трогать.

– И какие пьесы ты смотрел?

Он наморщил лоб, вспоминая:

– Я не припомню ни одного названия. Должно быть, они были так себе.

– Совсем ни одного не помнишь?

Морщины на его лбу стали еще глубже.

– Боюсь, что нет.

– Как я рада! – во мне снова вспыхнула надежда. Судя по всему, в искусственно вживленных ему воспоминаниях имелись большие пробелы. И это означало, что настоящая память где-то в нем еще жива.

Он взглянул на меня, пораженный моим пылким возгласом.

– Почему тебя так радует моя забывчивость?

– О, хм, нет, я хотела сказать, как мило с твоей стороны, несмотря ни на что, пойти со мной в театр. Пусть даже тебе это прежде не доставляло удовольствия.

Немного робея, я искоса рассматривала его.

– Между прочим, ты сегодня отлично выглядишь.

И правда. В приталенном сером с синеватым отливом камзоле, элегантной шляпе с пером и до блеска начищенных ботфортах вид у него был действительно впечатляющий. Мне нравилась мужская мода семнадцатого века, по крайней мере на Себастьяно. Эта одежда ему потрясающе шла. Еще немного, и я бы со вздохом прильнула к нему.

Казалось, он что-то почувствовал и нахмурился. Наверно, я смотрела на него слишком влюбленными глазами. Он мне как-то рассказывал, что не любит женщин, которые сами липнут к мужчинам. Ему всегда больше нравились независимые и ершистые.

– Именно это вместе с твоим чувством юмора меня с самого начала больше всего и привлекло, – сказал он. – Что ты такая ослица упрямая, а не из тех, что глазки строят.

Я тут же перестала пялиться на него и принялась с напускной небрежностью рассматривать свои ногти. За последние, полные стресса дни я сгрызла их почти до основания. Выпускной экзамен по математике уже не пошел им на пользу, а остальное довершил Париж, прежде всего Париж этого столетия.

– Ты грызешь ногти, – констатировал Себастьяно.

– Да, когда у меня стресс, – вместо слова «стресс» я произнесла «трудности», что в данном случае одно и то же. Преобразователь хорошо чувствовал нюансы.

– И что же это за трудности? – поинтересовался Себастьяно.

– Ах, их так много, и не перечесть.

– А ты попробуй. Мне интересно.

Я взглянула на него потрясенно и радостно. Он потихоньку начинал оттаивать!

– Ну, хуже всего, что я очень скучаю по дому во Франкфурте. И… по Италии. Прежде всего по Венеции.

Запустив этот пробный шар, я затаила дыхание.

Лицо Себастьяно приняло озадаченное выражение.

– Почему по Венеции?

– Я там часто бывала и очень люблю этот город.

– А зачем ты туда ездила?

– Первый раз я была там с родителями. Мой отец… ученый, я же тебе уже рассказывала. Он занимается раскопками всяких исторических достопримечательностей. Так я познакомилась с Венецией и полюбила ее.

Бросив красноречивый взгляд на Себастьяно, слово «полюбила» я выделила особо.

– Венеция, – медленно повторил он. Это прозвучало задумчиво и немного растерянно. – Я слышал о ней. Город, построенный в лагуне. Там много каналов и дворцов. И люди надевают маски на карнавале. Думаю, я с удовольствием когда-нибудь съездил бы туда.

Я взволнованно наблюдала за его лицом. Глаза выдавали, что он погрузился в глубокое раздумье. Во взгляде было что-то отсутствующее и вместе с тем ищущее. Еще чуть-чуть, и он вспомнит! Мне стоит только самую капельку помочь ему, все описать. Толпы людей у моста Риальто. Дворец дожей в лучах весеннего солнца. Золотого ангела на Кампаниле Сан Марко. Высокие колонны на Пьяцетте. Если только я распишу ему все в самых ярких красках, память обязательно вернется!

К сожалению, в эту секунду экипаж, дернувшись, остановился. Мы приехали.

* * *

Себастьяно, расплатившись с кучером, велел ему ждать до конца представления.

Театр находился напротив дворца, бывшей резиденции герцога Бургундского, про который Сесиль мне уже подробно рассказывала. Этому дворцу он и был обязан своим названием. Да и сам театр имел давние традиции. По словам Сесиль, уже несколько десятков лет в его стенах сменяли друг друга разные труппы. Та, где все главные роли исполняла она, вообще-то еще не обрела, по ее же самокритичному признанию, большой популярности. Но она заверяла, что это лишь вопрос времени, ибо особые надежды возлагала на пьесы собственного сочинения.

– Онавды фсе вудут левать у моих вок, – провозгласила она с полным ртом стеклянных шариков.

Я взяла Себастьяно под руку, и мы вместе прошли в зрительный зал, не очень большое помещение, освещенное свечами в настенных канделябрах и люстре. Зал от зрителей не ломился, свободных мест хватало, так что мы сели совсем близко к сцене. К моему большому удивлению, там сидел Филипп, с благоговейным ожиданием глядя на завешанную плюшевым занавесом сцену. Он приоделся и на затылке перевязал светлые волосы новой шелковой лентой. Шляпу он положил на колени. Мы с Себастьяно заняли свои места, и он изумленно повернулся ко мне.

– Анна! Что ты здесь делаешь?

– То же, что и ты – пришла посмотреть спектакль Сесиль.

При виде Себастьяно на его лице выразилось еще большее удивление. «Приветствую вас», – осторожно сказал он, вопросительно глядя на меня. В ответ я едва заметно покачала головой. Нет, память к Себастьяно, к сожалению, не вернулась, но я над этим работаю.

Сообразив, Филипп откашлялся.

– Рад видеть тебя здесь, Анна. Сесиль и словом не обмолвилась, что ты сегодня придешь.

– Ах, да мы собрались в последний момент.

– Она наверняка обрадуется. – Филипп кивнул Себастьяно со сдержанной доброжелательностью. – Желаю вам получить удовольствие от представления, месье.

– Спасибо, – сказал Себастьяно. Он подозрительно изучал Филиппа, а потом, прищурившись, посмотрел на меня. Было понятно, что эта встреча показалась ему странной, вероятно, такой же странной, как и обстоятельства, при которых он видел Филиппа в первый и во второй раз, когда тот передавал ему послания от Гастона и тем самым оставил о себе не самые лучшие впечатления.

– Что общего у тебя с этим типом? – осведомился Себастьяно. Он даже не особо понизил голос, так что Филипп слышал каждое слово и в мучительной неловкости уперся взглядом в свою шляпу.

Я не успела еще придумать объяснение, как нас отвлек оглушительный рев фанфар. Я вздрогнула, потому что раздался он совершенно внезапно и действительно был ужасно громким. На сцену вышел человек в зеленых пятнистых одеждах, трубя в фанфару, на которой висел такой же зеленый и пятнистый флажок. Люди, только что дремавшие себе на скамейках, мгновенно пробудились и захлопали. Фанфарист, толстяк с лихо закрученными кверху усами, выступал еще и в роли ведущего. Оттрубив, он не слишком приятным фальцетом начал нахваливать предстоящее представление и объяснять сюжет. Речь шла о каких-то богах, нимфах и отважных героях, а также о злобных интригах, алчных торговцах и несчастной любви. Вытянувшись в нетерпеливом ожидании, я искоса бросила взгляд на Себастьяно. Он по-прежнему пристально смотрел на меня, и я поняла, что к своему вопросу он еще вернется. Позже он наверняка будет настаивать, чтобы я ответила.

Но пока его внимание от меня отвлекли, потому что началось представление. Плюшевый занавес отдернули в сторону, а усатый ведущий исчез за декорацией, представлявшей собой картонную стенку с нарисованным на ней лесом. Тут же раздалась барабанная дробь, и в следующую минуту на сцене появилась Сесиль. Всех зрителей (я вдруг заметила, что в зале почти одни мужчины) словно током ударило, потому что, как всегда, внешность Сесиль так и притягивала взгляд. Она, фигурой напоминавшая Мэрилин Монро, была облачена в шелковый наряд, подчеркивавший каждую округлость. По правому плечу водопадом струились пепельные волосы, левое оставалось оголенным. Обведенные сурьмой глаза мерцали при свечах, а на увеличенных помадой губах играла обольстительная улыбка. В развевающемся одеянии она стала танцевать, кружась по всей сцене, исполняя повороты и прыжки, от чего у нее во все стороны метались не только волосы. Танцуя, она отбивала такт на маленьком тамбурине, а колокольчики на ленточках вокруг лодыжек сопровождали все действо радостным перезвоном. Стихи, произносимые ею в танце, почти полностью терялись, потому что в зале все как один сконцентрировали внимание на ее груди, при каждом шаге грозившей выскочить из одежд. Мимолетный взгляд в сторону Себастьяно показал, что и он смотрел, не отрываясь. Больше всего мне хотелось встать перед ним и загородить ему сцену, но это выглядело бы весьма своеобразно. Поэтому я, подавив накатившую ревность, держалась как ни в чем не бывало. Наконец Сесиль, закончив танцевать, вышла на край сцены. Торжественно, с великолепной дикцией (видимо, шарики делали свое дело!) она произнесла монолог, тоже в стихах. В них, правда, не было рифмы, но по ритму я узнала – спасибо урокам немецкого – пятистопный ямб, которым Сесиль поведала нам, что она – лесная нимфа, только что вышла из ручья и безумно влюбилась в какого-то случайно сидящего на берегу юношу. Однако тот как раз ехал в город, чтобы жениться на богатой наследнице, что подыскал для него жестокосердый опекун. Произнося этот монолог, Сесиль заставила себя разрыдаться, от чего у нее задрожал не только голос, но и грудь. Некоторые зрители, уже было заскучавшие, снова полностью отдались происходящему. После нескольких строф, где Сесиль объясняла, что умрет от разрыва сердца, если юноша женится на другой, она со скорбно опущенной головой ушла со сцены, на чем первое действие и закончилось. Перед тем как исчезнуть за кулисами, она подмигнула мне, лукаво улыбнувшись. Ей явно было приятно, что я пришла на представление.

Следующим на сцену вышел юноша, которому стукнуло, однако, как минимум тридцать, и у него уже образовались отчетливые залысины. Кроме того, он плохо знал текст. Он много раз прерывался, что вызывало у публики непредусмотренные сюжетом взрывы смеха, и тогда лицо его делалось обиженным. В пространных выражениях он объяснил зрителям, что случайно проходил в лесу мимо ручья, утолил жажду, и тут ему явилась прекраснейшая женщина всех времен.

– Она была так чудесна, так восхитительно изящна. Волосы серебрились подобно водопаду. Под одеждами вздымалась пышная грудь.

В этом месте он опять застыл, уставившись на зрителей, словно надеялся обнаружить забытый текст у них.

– Дальше! – крикнул кто-то. – Про грудь расскажи подробнее!

Юноша возмущенно засопел, но выкрик возымел желаемое действие. Оставшийся текст он вспомнил.