Она поднялась, умылась холодной водой и встала у окна, всматриваясь в звёздную тьму и все ещё дрожа от пережитой во сне боли. \"Ещё одну реку!..\"

– Может, проследить за аспидом? – предложил Палубинский.

– А кто это сделает? – фыркнул губернский секретарь. – Он сам бывший сыщик, приемы помнит. И вас всех в лицо знает. Нет, будем ловить Степку на живца. Уж не обижайтесь, Алексей Николаич, что я вас так назвал.

В дверь постучали.

– Как хотите зовите, лишь бы Степку поймать, – согласился питерец.

– Кто там?

– А моя роль какая будет? – настаивал агент.

– Мисс Динни, пришли от старой миссис Парди. Говорят, она помирает. Доктор уже там, но…

– Ты, Женя, поддакнешь при случае. Только аккуратно. Да, мол, наш полковник с утра ходит довольный, будто кот на Масленицу. Что-то ему, видать, подфартило.

– Бетти? Мама знает?

План казался хорошим. Вытащить убийцу из норы и заманить в засаду. Жаль, Сергей еще ходит с палочкой. Случись боевая сшибка, от него мало будет толку. Но одесские сыщики – ребята бывалые, справятся сами.

– Да, мисс, она сейчас туда идёт.

– Нет, пойду я сама. Не пускайте её, Энни.

Операция началась. Лыков съездил с надзирателем в чайную, осмотрелся. Он сядет на чистой половине. Сыскные спрячутся в двух шагах, за перегородкой. Из чистой половины две двери: одна в общий зал, вторая во внутренние комнаты. Балуца – дерзкий и опытный бандит, он может напасть с любой стороны. Алексей Николаевич взял себе вход из зала. Его помощник, который будет изображать пришедшего на встречу осведа, пусть держит другую дверь.

– Слушаю, мисс. У старушки последний приступ. Сиделка велела передать, что сделать ничего нельзя. Зажечь свет, мисс?

Дело было лишь за второй подсадной уткой. Черкасов не хотел рисковать своими людьми. Сначала он предложил привлечь городового Адаба. Тот несколько лет прослужил при сыскном отделении и хорошо себя зарекомендовал. Но Лыков возразил, что подневольного человека на такое дело не посылают.

– Да, включите.

Тогда вызвался Жила, помощник пристава Пересыпского участка. Человек храбрый до безрассудства, которого боялись все бандиты, – вроде бы подходящая кандидатура. Но у Жилы оказалась слишком приметная наружность, такого трудно загримировать.

Слава богу, наконец-то хоть электричество удалось провести!

Алексей Николаевич попробовал и так и эдак и отклонил кандидатуру. Храбрец отказался сбривать длинные холеные усы, а с ними как гримироваться? В конце концов остановились на новом сыскном надзирателе Донцове. Тот служил в отделении лишь второй месяц и не успел примелькаться фартовым.

До службы в полиции Донцов прошел русско-японскую войну, вернулся с Георгиевской медалью. Коллежский советник долго инструктировал парня и остался им доволен.

– Налейте в эту фляжку бренди и поставьте в холле мои резиновые ботики. Я буду внизу через две минуты.

Лыков явился на Тираспольскую улицу вечером. Прошел через общий зал в чистую половину, подмигнув на ходу хозяину. Сел за угловой стол спиной к стене, положил на колени взведенный браунинг и приготовился ждать.

Девушка натянула свитер и меховую шапочку, схватила свою кротовую шубку и побежала вниз, лишь на секунду задержавшись у двери в гостиную матери – сказать, что уходит. В холле она надела ботики, взяла наполненную фляжку и вышла. Ночь была непроглядная, но для января сравнительно тёплая. Дорога обледенела, и, так как Динни не захватила с собой фонарь, у неё ушло на полмили чуть ли не четверть часа. Перед коттеджем стояла машина доктора с включёнными фарами. Динни толкнула дверь и вошла в дом. Горела свеча, в камельке теплился огонёк, но в уютной комнате, где обычно бывало людно, не осталось никого, кроме щегла в просторной клетке. Девушка распахнула тонкую дощатую дверь, ведущую на лестницу, и поднялась наверх. Осторожно приоткрыла жиденькую верхнюю дверь и заглянула в комнату. Прямо напротив, на подоконнике, горела лампа, вырывая из мрака часть низкой комнатки и просевшего потолка. В ногах двуспальной кровати стоял доктор и шёпотом разговаривал с сиделкой. В углу у окна Динни разглядела съёжившегося на стуле старичка – мужа умирающей. Руки его лежали на коленях; морщинистые, тёмно-красные, как вишня, щеки подёргивались. Старая хозяйка коттеджа полулежала на старой кровати, лицо у неё было восковое, и Динни казалось, что морщины на нём разгладились. С губ её слетало слабое прерывистое дыхание. Веки были опущены только до половины, но глаза уже ничего не видели.

Через четверть часа подошел Донцов, одетый ватманом [77]. Он расположился напротив, чтобы видеть вторую дверь, и коллежскому советнику стало полегче. Так они просидели полчаса, разговаривая вполголоса. Питерец расспрашивал о войне, одессит отвечал, все время нервно поворачивая голову из стороны в сторону. Никто на них не нападал.

Врач подошёл к двери.

– Наркоз, – сказал он. – Думаю, что не придёт в сознание. Что ж, так ей, бедняжке, легче! Если очнётся, сестра повторит впрыскивание. Единственное, что нам остаётся, – это облегчить ей конец.

Ожидание затягивалось. Надзиратель уже перегорел, успокоился и попивал чай с рафинадом. Вскоре он попросился в нужник. А у Лыкова внутри как раз все напряглось, он решил, что вот-вот начнется…

– Я побуду здесь, – сказала Динни.

– Иди, только быстро, – приказал он Донцову. Сам пересел так, чтобы держать на прицеле обе двери, и весь подобрался. Но время тянулось, и по-прежнему ничего не происходило. Надзиратель вернулся, осмотрелся и спросил:

Доктор взял её за руку:

– Ваше высокоблагородие, долго еще мы будем тут торчать? Скучно как-то.

– Не убивайтесь, дорогая. Смерть будет лёгкая.

– Бедный старый Бенджи! – прошептала Динни.

– На двоих нападать боятся. Нужно, чтобы я остался один. Ступай в отделение, и пусть кто-нибудь из наших тебя проводит.

Доктор пожал ей руку и спустился по лестнице.

Донцов удалился под конвоем Палубинского. Алексей Николаевич допил чай, сунул браунинг за ремень и пошел к выходу.

Динни вошла в комнату, неплотно притворив за собой дверь, – воздух был тяжёлый.

– Сестра, если вам нужно отлучиться, я посижу.

Он успел спуститься лишь на одну ступеньку, как сбоку рванул с места поджидавший автомобиль. Сыщик без раздумий бросился обратно в чайную, и тут за его спиной раздались выстрелы. Три или четыре пули пролетели мимо, одна ужалила, как пчела, куда-то под мышку. Лыков нырнул, перекатился через порог и буквально заполз внутрь. Выставил наружу пистолет, потом осторожно высунул голову. Стрелять было не в кого: авто умчалось.

Сиделка кивнула. В опрятном синем платье и чепце она выглядела бы совсем бесстрастной, если бы не нахмуренное лицо. Они постояли бок о бок, глядя на восковые черты старушки.

Подбежали из засады сыскные, подняли начальника и отряхнули от грязи.

– Теперь мало таких, – неожиданно прошептала сиделка. – Ну, я пойду, захвачу кое-что необходимое и вернусь через полчаса. Присядьте, мисс Черрел, не утомляйтесь зря.

– Ваше высокоблагородие, как вы? Вон из-под мышки нитки торчат.

Алексей Николаевич ощупал себя – вроде цел.

Когда она удалилась, Динни подошла к старичку, сидевшему в углу:

– Номер запомнили? – спросил он.

– Бенджи!

– Марка «Дикси», а номер пятьдесят два, – тут же заявил Жук. – Я в окошко смотрел – точно пятьдесят второй.

Он качал круглой головкой, потирая лежавшие на коленях руки. У Динни не повернулся язык сказать ему ободряющие слова. Она погладила его по плечу, вернулась к постели и придвинула к ней единственный жёсткий деревянный стул. Потом села, молча следя за губами старой Бетти, с которых слетало слабое прерывистое дыхание. Девушке казалось, что вместе со старушкой умирает дух минувшего века. В деревне, вероятно, были другие люди того же возраста, что старая Бетти, но они сильно отличались от неё: у них не было её здравого смысла и бережливой любви к порядку; начитанности в библии и преданности господам; гордости тем, что в восемьдесят три года у неё ещё свежа память и целы зубы, с которыми ей давно уж полагалось бы расстаться, и особой манеры обращаться с мужем так, будто он не старик, а непослушный ребёнок. Бедный старый Бенджи! Он, конечно, никогда не был жене ровней, но как он теперь останется один – трудно себе представить. Видимо, найдёт пристанище у одной из внучек. В то доброе старое время, когда шиллинг стоил столько же, сколько теперь стоят три, чета Парди произвела на свет семерых детей, и деревня кишела их потомством. Но уживутся ли внуки с этим маленьким старичком, вечным спорщиком, ворчуном и любителем пропустить стаканчик? Найдёт ли он себе место у их более современных очагов? Что ж, уголок для него, конечно, подыщут. Здесь ему в одиночку не прожить. Два пособия по старости для двух стариков и одно для одного – это разные вещи.

– Быстро в отделение, узнайте, чей это.

\"Ах, почему у меня нет денег!\" – подумала девушка. Щегол ему теперь, разумеется, не нужен. Она возьмёт его с собой, поместит в старой теплице, а клетку выбросит: она будет кормить Голди, пока он снова не приучится летать, а потом выпустит его на волю.

На Преображенской выяснили, что автомобиль принадлежит панамскому консулу Шварцкопфу. Полиция прибыла на Скобелевскую, где проживал консул. Разбуженный Шварцкопф сначала ничего не мог понять. Быстро обнаружилось, что его шофер валяется пьяный в стельку, а новый «Дикси» пропал. Уже на следующий день кабриолет нашли в Матросской слободке.

Старичок, прочищая глотку, кашлянул в своём тёмном уголке. Динни, спохватившись, наклонилась над кроватью: она так глубоко задумалась, что не заметила, как ослабело дыхание старушки. Бескровные губы Бетти поджались, морщинистые веки почти совсем закрыли незрячие глаза. С постели не доносилось ни звука. Девушка посидела несколько минут, не шевелясь, глядя на умирающую и прислушиваясь; затем встала, подошла к кровати сбоку и склонилась над ней.

Утром Лыков пил кофе в гостинице и приходил в себя после бурной ночи. Опять коллежского советника едва не подстрелили. Хорошая задумка дала незначительный результат. Теперь было ясно, что Гудима предавал своих бывших товарищей. Доказать в суде это не удастся, но путь в отделение негодяю отныне закрыт. А вот поймать Балуцу снова не получилось. Более того, выяснилось, что у него имеются сильные союзники. Угнать автомобиль – полдела, надо еще уметь им управлять. Таких людей в Одессе не больше тридцати. Проверить их алиби можно, но для суда такое доказательство тоже не подойдет.

Мертва? Словно в ответ веки Бетти дрогнули, на губах мелькнула почти неуловимая улыбка, и разом, как задутое ветром пламя, жизнь покинула тело. Динни задержала дыхание. Она впервые присутствовала при кончине человека. Её глаза, прикованные к восковому лицу старушки, увидели, как на нём появилось выражение отрешённости, как оно преисполнилось того незыблемого достоинства, которое отличает смерть от жизни. Девушка пальцем расправила покойнице веки.

Сыскное отделение сбилось с ног, вычисляя угонщика. Заодно присмотрелись к владельцу авто. Выяснилось, что с Панамой господин Шварцкопф никак не связан, консулом является почетным, то есть на общественных началах. В портовых городах наподобие Одессы такую роль охотно брали на себя негоцианты – для блезиру. Но Мориц Бенедиктович был не купцом, а австрийским императорским советником. Должность консула больше смахивала на маскировку шпионской деятельности… Однако предъявить лжепанамцу было нечего, и полиции пришлось оставить его в покое.

Смерть! Пусть спокойная, пусть безболезненная, и всё-таки смерть! Древнее всеутоляющее средство, общий жребий! Под этим низким просевшим потолком, на этой кровати, в которой больше полувека подряд Бетти проводила ночи, только что отошла маленькая старушка с большою душой. У неё не было того, что принято называть знатностью, положением, богатством, властью. Жизнь её не осложнялась ни образованием, ни погоней за модой. Она рожала, нянчила, кормила и обмывала детей, шила, готовила, убирала, ела скудно, за всю жизнь ни разу никуда не съездила, много мучилась, не знала ни довольства, ни избытка, но держала голову высоко, шла прямой дорогой, взгляд её был спокоен, а сердце приветливо. Если уж она не большой человек, значит, больших людей не бывает.

Динни стояла, опустив голову, до глубины души потрясённая этими мыслями. Старый Бенджи в своём тёмном уголке снова прочистил себе глотку. Динни опомнилась и, слегка дрожа, подошла к нему:

Совершив акробатический прыжок через порог чайной, Лыков разбередил зажившие было связки. Он снова носил руку на бинтах. Зато Азвестопуло выздоровел и теперь обходился без палки.

– Пойдите к ней, Бенджи. Она уснула.

Алексей Николаевич получил письмо с кишиневским штемпелем. Эфраим Нехелес писал, что вынужден спасаться бегством. Заключил послание он так: «Найдите быстрее этого пса в образе человека! Иначе мне нельзя будет вернуться в Одессу. А жизнь без Одессы – не жизнь!»

Она взяла старика под руку и помогла ему встать, так как колени у него одеревенели. Даже выпрямившись, этот иссохший человечек был девушке почти по плечо. Поддерживая Бенджи, Динни помогла ему пересечь комнату.

Они стояли бок о бок и смотрели на покойницу, лоб и щёки которой постепенно приобретали странную красоту смерти. Лицо старичка стало малиновым; он надулся, как ребёнок, потерявший игрушку, и сердито проскрипел:

– Э, да она не спит. Она померла. Она уже больше словечка не скажет. Посмотрите-ка сами! Нет больше матери… А сиделка где? Кто ей разрешал уходить?

Глава 13

– Тс-с, Бенджи!

Добрый христианин

– Да она же померла. Что мне-то теперь делать?

К Лыкову в номер пришел озабоченный штабс-капитан Продан.

Он повернул к Динни своё сморщенное, как печёное яблоко, личико, и на неё повеяло запахом горя, немытого тела, табака и лежалой картошки.

– Алексей Николаевич, непредвиденное обстоятельство. Я только что встретил одного человека в обувном магазине Кукуричкина.

– И что с того?

– Не могу я тут оставаться, раз с матерью такое, – проворчал он. – Не годится так!

– Его зовут Владимир Александрович Никонов, он прокурор Нижегородского окружного суда. Мы с ним дознавали дело об убийстве кадета Аракчеевского корпуса в летних лагерях. И вдруг Никонов здесь, в Одессе… Хотел кинуться ко мне с объятьями, я жестом предупредил: тихо, молчи! Он человек сообразительный, прошел мимо. Но надобно ему объяснить. Выручайте. А то опять встретимся, и что тогда? Я ведь в городе по мобилизационным делам, а не по шпионским.

– И не надо! Пойдите вниз, выкурите трубку и скажите сиделке, когда та вернётся.

– Понял, сделаем.

В адресном столе сообщили, что статский советник Никонов остановился в гостинице «Франция» на Дерибасовской. Приехал из Нижнего Новгорода на грязи. Днем, когда прокурор отправился на прогулку, к нему подошел Азвестопуло с газетой в руке. Ткнул пальцем в страницу и тихо сказал:

– Что ещё ей говорить? Я ей скажу – зачем ушла. О господи, господи!

– Добрый день, Владимир Александрович. Игорь Алексеевич Продан извиняется за ту встречу в магазине.

– А вы кто?

Обняв старика рукой за плечо, Динни проводила его до лестницы и подождала, пока он, спотыкаясь, хватаясь за стену и охая, не спустился вниз. Затем вернулась к постели. Разгладившееся лицо покойницы неотразимо притягивало к себе девушку. С каждой минутой оно все более облагораживалось. Печать лет и страданий постепенно стиралась с него, оно выглядело почти торжествующим и в этот краткий промежуток между жизненной мукой и смертным тлением раскрывало истинный облик усопшей. \"Чистое золото!\" – вот какие слова нужно высечь на её скромном надгробии. Где бы она ни была теперь, – пусть даже нигде, – неважно: она выполнила свой долг. Прощай, Бетти!

– Тоже секретный человек. Если увидите Продана, пожалуйста, делайте вид, что не знакомы с ним. Так надо.

Когда сиделка вернулась, девушка всё ещё стояла и всматривалась в лицо умершей.

Статский советник сообразил мгновенно. Он демонстративно уткнулся в объявление в поданной ему газете, а сам сказал с легкой насмешкой:

XVI

– Финти-фанты, кремлевские куранты… Все понял. Игорю Алексеевичу привет.

После отъезда мужа Клер постоянно встречалась с Тони Крумом, но упорно держала его на расстоянии вытянутой руки. Влюблённость сделала его необщительным, да и показываться с ним на людях было бы неосторожно; поэтому Клер не знакомила его со своими друзьями, и молодые люди назначали друг другу свидания в дешёвых ресторанах, ходили в кино или просто гуляли. Домой к себе она его снова не приглашала, а он не набивался в гости. Его поведение можно было бы назвать поистине безупречным, если бы он иногда не умолкал в самый неподходящий момент, так напряжённо глядя на Клер, что у неё чесались руки встряхнуть его за плечи. Он, повидимому, неоднократно ездил на конский завод Джека Масхема и просиживал долгие часы над книгами, трактующими о том, обязан ли Эклипс своими редкостными статьями Листеру Турецкому или Дарли Арабскому и предпочтительнее ли случать потомков Блеклока с мужскими, нежели с женскими отпрысками Сен-Симона и Ласточки.

Два господина вежливо приподняли шляпы и разошлись.

Приехав из Кондафорда после встречи Нового года, Клер целых пять дней не получала от Тони никаких известий, вследствие чего он занял в её мыслях гораздо большее место, чем раньше, и она написала ему на адрес \"Кофейни\":

Только разобрались с прокурором, как случилось новое событие. Сергей сидел в дежурной комнате сыскного отделения и, говоря одесским языком, телефонил.

\"Дорогой Тони,
Где вы и что с вами? Я вернулась. Желаю вам счастья в Новом году.
Всегда ваша
Клеро.

Он обзванивал участки и запрашивал сведения о происшествиях. Лыков в кабинетике Черкасова играл с ним в шашки.

Ответ прибыл только через три дня, в течение которых она сначала ощутила досаду, потом забеспокоилась и, наконец, немножко струхнула. Письмо было помечено беблок-хайтской гостиницей.

Было тихое приятное утро. Вдруг Андрей Яковлевич спросил командированного:

– А помните немца, что торговал запрещенными лотерейными билетами?

\"Клер, дорогая,
Ваша записка меня страшно порадовала, потому что я решил не писать
Вам, пока не получу от Вас весточки; мне меньше всего на свете хочется докучать Вам своей персоной, а я иногда побаиваюсь, что так получается. У меня все хорошо – настолько, насколько может быть хорошо тому, кто не видит Вас. Присматриваю за оборудованием конюшен для маток. Они (конюшни) выйдут первоклассными. Главная трудность – акклиматизация. Впрочем, предполагается, что климат здесь довольно мягкий, пастбища тоже, кажется, на славу. Местность тут красивая, особенно река. Жизнь в гостинице, слава богу, недорогая, а я могу сидеть на яичнице с ветчиной хоть до скончания века. Джек Масхем – замечательный парень: он назначил мне жалованье с Нового года, так что я подумываю, не выложить ли оставшиеся у меня шестьдесят с чем-то фунтов за старую двухместную машину Стейплтона, который уехал в Индию. Раз я осяду здесь, мне без машины просто зарез, так как, не располагая ею, я не смогу видеть Вас, а без этого вообще не стоит жить. Надеюсь, Вы прекрасно провели время в Кондафорде. Известно ли Вам, что я не виделся с Вами целых шестнадцать дней и прямо-таки чахну от тоски? Приеду в субботу к вечеру. Где встретимся?
Ваш навсегда
Тони.

– Обер-ефрейтора? Кличка Белокурый?

– Да, Вернера Гереке.

Клер пробежала письмо, сидя на кушетке в своей комнате. Распечатывая его, она хмурилась; дочитывая – улыбалась.

– Помню, и что?

Бедный милый Тони! Она взяла телеграфный бланк, написала: \"Приходите пить чай Мелтон тире Мьюз тчк К\", – и отправила телеграмму по дороге в Темпль.

– Он на связи у Жука. Вчера сообщил любопытную новость. Получен приказ от германского вице-консула: отобрать к первому июня шесть лучших стрелков.

Встреча двух молодых людей приобретает тем большее значение, чем больше значения люди придают тому, чтобы помешать этой встрече. Подходя к Мелтон-Мьюз, Тони думал только о Клер и, естественно, не заметил низенького человечка в роговых очках, винно-красном галстуке и чёрных ботинках, внешностью напоминавшего секретаря учёного общества. Этот ненавязчивый и неприметный субъект сопровождал его от самого Беблокхайт до Пэддингтонского вокзала, от вокзала до \"Кофейни\", от «Кофейни» до угла Мелтон-Мьюз; проследив, как Тони вошёл в дом N 2, он сделал заметку в записной книжке, развернул вечернюю газету и стал ждать, когда тот выйдет обратно. Но газету он не читал, а с трогательной преданностью впился взглядом в сине-зелёную дверь, готовый в любую минуту сложиться, как зонтик, и скрыться в первом попавшемся закоулке. Предаваясь ожиданию (что было его повседневным занятием), он, как и остальные граждане, раздумывал об удорожании жизни, о чашке чая, которого ему очень хотелось, о своей дочурке, о её коллекции иностранных марок и о том, придётся ли ему платить подоходный налог. Его воображение было также занято формами девицы из табачной лавочки, где он обычно покупал свои дешёвые сигареты.

– Первое июня завтра.

– Я помню. Вот скажите мне, Алексей Николаич, зачем немчуре в нашем мирном городе лучшие стрелки?

Лыков задумался:

– Полагаете, на меня объявили охоту?

Звали его Чейн, и существовал он за счёт того, что отличался редкой памятью на лица и неистощимым терпением, аккуратно заносил плоды своих наблюдений в записную книжку, умел быть незаметным и, на своё счастье, напоминал внешностью секретарей учёных обществ. Короче говоря, он служил в агентстве Полтида, которое в свою очередь существовало за счёт того, что знало о людях больше, чем тем было желательно. Он получил инструкции ещё в тот день, когда Клер возвратилась из Кондафорда, \"разрабатывал объект\" уже пятые сутки, и об этом не знал никто, кроме самого Чейна и его хозяина. Поскольку, судя по прочитанным им книгам, люди, населяющие Британские острова, заняты главным образом тем, что следят за жизнью себе подобных, Чейн никогда не испытывал желания критически взглянуть на профессию, которой добросовестно занимался уже семнадцать лет. Наоборот, он гордился своим ремеслом и считал себя способным сыщиком. Невзирая на усиливающееся расстройство дыхательных путей – следствие сквозняков, на которых ему так часто приходилось стоять, Чейн даже не представлял себе ни иного времяпрепровождения, ни иного способа зарабатывать свой хлеб. Адрес Крума он раздобыл очень несложным путём – заглянув через плечо Клер, отправлявшей телеграмму; но так как текст последней он прочесть не успел, то немедленно отправился в Беблок-хайт, после чего до самого Мелтон-Мьюз всё шло гладко. Меняя время от времени свою позицию, он с наступлением темноты переместился в глубину переулка. В половине шестого сине-зелёная дверь распахнулась, и на улице появилась молодая пара. Она пошла пешком, и мистер Чейн пошёл за нею. Она шла быстро, и мистер Чейн с профессионально обострённым чувством ритма следовал за нею в точно таком же темпе. Вскоре он удостоверился, что молодые люди направляются всего лишь туда, куда он уже два раза провожал леди Корвен, а именно – в Темпл. Это было чрезвычайно отрадно, так как подогревало его надежды выпить чашку чая, о чём он уже давно мечтал. Прячась за спинами прохожих, достаточно широкими, чтобы заслонить его, он дошёл вслед за молодыми людьми до Мидл-Темпл Лейн и увидел, что у Харкурт Билдингс они расстались. Убедившись, что леди Корвен вошла в здание, а молодой человек стал медленно прохаживаться от подъезда до набережной и обратно, мистер Чейн посмотрел на карманные часы, повернул обратно вдоль Стрэнда и забежал в закусочную со словами: \"Пожалуйста, мисс, чашку чая и булочку\". Ожидая, пока подадут чай, он сделал пространную заметку в записной книжке. Затем, дуя на чай, выпил его с блюдца, съел полбулочки, зажал вторую в руке, расплатился и опять вышел на Стрэнд. Он покончил с булочкой как раз в тот момент, когда подошёл к Лейн. Молодой человек по-прежнему медленно прохаживался взад и вперёд. Мистер Чейн выждал, пока тот повернётся к нему спиной, и с видом клерка, который заставляет ждать своего стряпчего, устремился мимо Харкурт Билдингс во Внутренний Темпл. Там, остановившись у одного из подъездов, он изучал доску с фамилиями до тех пор, пока Клер не появилась снова. Молодой человек присоединился к ней, и они пошли к Стрэнду, а мистер Чейн пошёл за ними. Они завернули в ближайшее кино и взяли билеты; он тоже взял билет и сел сзади них. Он привык выслеживать людей, которые держатся начеку, и взирал на откровенную беспечность этой пары если уж не с презрительным сочувствием, то, во всяком случае, с лёгкой иронией. Они казались ему форменными детьми. Ему не было видно, соприкасаются ли их ноги, и он прошёл между стульями позади них, чтобы взглянуть на положение их рук. Оно удовлетворило его, и он выбрал себе свободное место сбоку от прохода. Уверенный, что теперь целых два часа парочка от него не ускользнёт, он сел, закурил, пригрелся и стал наслаждаться фильмом. Это была приключенческая картина: два главных героя, охотясь и путешествуя по Африке, всё время попадали в опасные положения, при съёмке которых оператор, несомненно, подвергался ещё большей опасности. Мистер Чейн с интересом внимал их мужественным голосам, с американским акцентом предупреждавшим: \"Эй, смотри, настигают!\" хотя не забывал при этом, что вместе с ним картину смотрят и его подопечные. Когда зажёгся свет, он увидел их профили. \"Все мы были молоды\", – подумал мистер Чейн, и его воображение ещё отчётливей нарисовало себе юную леди из табачной лавочки. Парочка сидела с таким видом, словно обосновалась здесь надолго, и он отважился на минутку выскользнуть из зала. Кто знает, когда ещё повторится такой благоприятный случай! По мнению Чейна, одним из слабых мест детективны– Допускаю.

х романов (он тоже увлекался этим воскресным развлечением тех, кто ездит в автобусах) было то, что авторы изображают сыщиков этакими ангелами, которые способны по целым дням буквально ни на минуту не выпускать из поля зрения своих подопечных. В жизни, разумеется, дело обстояло по-иному.

– Но как вы себе это представляете? Шесть человек придут с ружьями на плече в Одессу? Их задержит первый же городовой.

Он вернулся и сел позади парочки, хотя уже с другой стороны, как раз в ту минуту, когда свет опять погас. Сейчас должен был начаться фильм с участием одной из любимых кинозвёзд Чейна, и, не сомневаясь, что она предстанет перед ним в ситуациях, позволяющих лицезреть её прелести со всех сторон, он сунул в рот мятную лепёшку и со вздохом развалился на стуле. Давно уже не доводилось ему так приятно проводить вечер при исполнении служебных обязанностей. Время года теперь суровое, а работа у него такая, что от неё не согреешься – и не надейся.

– Да они уже здесь, – настаивал главный городской сыщик. – Прописаны как обыватели. Гереке вон поселился на Раскидайловской улице. Его вызовут, вручат винтовку и дадут приказание. Только он уже не успеет сообщить нам какое.

Но прошло всего минут десять, звезда еле-еле успела надеть вечерний туалет, а парочка уже поднялась.

– Пугаете вы меня, Андрей Яковлевич.

– Не могу больше слышать её голос, – донёсся до Чейна шёпот леди Корвен.

– Ничуть. Последнее покушение показало что? А то, что Балуца перешел под германскую руку. Думаю, это он стрелял в вас из авто. А за рулем сидел немецкий шофер. То-то мы никого не нашли, у всех алиби – колбасники своих не выдают.

Молодой человек поддержал спутницу:

Разговор начал надоедать Лыкову, и он сменил тему. Понятно, что одесситы спят и видят, как бы быстрее спровадить командированного домой. Вон уже и германские стрелки в ход пошли…

– Мерзость!

Дверь открылась, и в кабинет заглянул Азвестопуло:

– Алексей Николаевич, вам письмо принесли.

Обиженный и удивлённый, мистер Чейн выждал, пока за ними сомкнутся дверные портьеры, и, вздохнув, побрёл им вслед. На Стрэнде они остановились, посовещались и пошли дальше, но недалеко – в ресторан на другой стороне улицы. Он задержался у двери, купил себе ещё одну газету и увидел, что они поднимаются по лестнице. Уж не в отдельный ли кабинет? Он осторожно последовал за ними. Нет, просто расположились на балконе, где за колоннами укромно стоят четыре столика.

– Кто?

– Курьер.

– Давай сюда.

Сыщик принял пакет, осмотрел. Тонкий конверт – видать, внутри совсем короткая записка. Помета: «Кс [78] Лыкову лично в руки». Обратного адреса нет.

Мистер Чейн спустился в туалет, где сменил роговые очки на пенсне и винно-красный галстук на свободную чёрно-белую бабочку. Он нередко и с неизменным успехом прибегал к этому приёму. Вы надеваете броский галстук, а затем заменяете его другим – иной формы и более скромной расцветки. Броский галстук обладает свойством отвлекать внимание от лица. Вы превращаетесь просто в \"этого человека с ужасным галстуком\", и стоит вам его снять, как все принимают вас за другого. Мистер Чейн вновь поднялся наверх и, выбрав столик, откуда легко было наблюдать за остальными тремя, заказал рагу и пинту портера. Они, пожалуй, просидят здесь часа два; поэтому он постарался придать себе вид литератора, вытащил кисет, свернул самодельную папироску, подозвал официанта и попросил огня. Доказав таким образом свою принадлежность к определённому социальному типу, он сделал то же, что сделал бы на его месте всякий джентльмен, – принялся читать газету и разглядывать стенные росписи. Они отличались яркостью красок; запечатлённые на них пейзажи с голубыми небесами, морем, пальмами и виллами говорили о радостях жизни и притягательно действовали на мистера Чейна. Он никогда не ездил дальше Булони и, судя по всему, уже не поедет. Естественно, что пятьсот фунтов, интересная леди и дача в солнечной местности с игорным домом неподалёку исчерпывали его представления о недостижимом, увы, рае. Он даже не мечтал о нём, но при виде таких соблазнительных картин не мог всё-таки не испытывать известного томления. Ему всегда казалось нелепостью, что люди, которых он выслеживал перед бракоразводным процессом, уезжали в этот рай и ожидали там окончания дела только для того, чтобы опять жениться и вернуться на землю. Жизнь в Финчли, где солнце светит раз в две недели, и заработок, составлявший едва пятьсот фунтов в год, в зародыше подавили поэтические задатки мистера Чейна; поэтому он испытывал нечто вроде облегчения, когда жизнь тех, кого он выслеживал, давала пищу его фантазии. Вероятно, парочка, – а вид у обоих шикарный, – поедет обратно на такси, и ему придётся долго ждать, пока молодой человек расстанется с дамой. В предвидении этого он сдобрил красным перцем поданное ему рагу. Предстоит, видно, подежурить ещё вечер-другой, прежде чем они попадутся. Что ж, заработок в общем не слишком тяжёлый. Смакуя каждый кусок, чтобы полнее усвоить пищу, и с ловкостью знатока сдувая пену с портера, он наблюдал, как молодые люди, увлечённые разговором, склоняются над столом. Что они едят не видно. Жаль: детальное знакомство с их меню могло бы послужить дополнительным ключом к разгадке их отношений. Пища и любовь! После рагу он закажет сыр и кофе и занесёт их в графу издержек.

Он согнул конверт пополам, сунул в карман и продолжил игру. Что-то подсказало питерцу, что вскрыть письмо лучше без свидетелей. Только через час он смог это сделать.

К тому времени Лыков с Азвестопуло сидели на веранде все той же кофейни в огромном доходном доме Либмана. Алексей Николаевич распечатал письмо, вынул куцый листок и прочитал:

Он доел последнюю крошку, извлёк из газеты всю возможную информацию, исчерпал все своё воображение, разглядывая фрески, дал про себя характеристику немногим обедающим, расплатился по счёту, выкурил три сигаретки, – и только тогда парочка поднялась. Он уже надел пальто и вышел на улицу, а они ещё не успели спуститься с лестницы. Удостоверясь, что поблизости стоят три свободных такси, он перенёс внимание на афишу ближайшего театра. Наконец швейцар подозвал одну из машин; мистер Чейн вышел на середину Стрэнда и сел в другую.

– «Ваш враг прячется на Сухом лимане в доме Оренгезе. Поторопитесь. Добрый христианин».

– Подождите, пока вон та машина не тронется, и следуйте за нею, скомандовал он шофёру. – Когда остановится, близко не подъезжайте.

Сергей выслушал, отобрал у шефа конверт с запиской и внимательно осмотрел их.

– Никаких подсказок не оставил. А еще добрый.

Устроившись в автомобиле, он вынул часы и сделал заметку в записной книжке. Недавно он совершил довольно дорого стоившую ему ошибку, перепутав машины во время преследования, и теперь не отрывал глаз от такси, номер которого предусмотрительно записал. Театральный разъезд ещё не начался, движение было небольшое, и погоня протекала без всяких осложнений. Преследуемая машина остановилась на углу Мьюз. Мистер Чейн постучал в стекло к шофёру и откинулся назад. Он увидел, что парочка вылезла и молодой человек расплачивается. Затем они углубились в переулок. Мистер Чейн тоже расплатился и дошёл до угла. Они остановились у сине-зелёной двери и о чём-то поговорили. Потом леди Корвен вставила ключ в замок и отперла дверь; молодой человек оглянулся по сторонам и вошёл вслед за нею. Мистер Чейн испытал чувства не менее разнородные, чем составные части съеденного им рагу. С одной стороны, вот-вот произойдёт то, на что он надеялся и чего ждал. С другой, это означает для него бог весть сколько часов стояния на холоде. Он поднял воротник пальто и осмотрелся, выбирая подъезд поудобней. Какая жалость, что нельзя выждать, скажем, полчаса и просто войти в дом! Судьи теперь так придирчивы насчёт улик! Он переживал сейчас то же, что переживает охотник, когда видит, как лиса прячется в нору, а у него под рукой нет лопаты. Мистер Чейн постоял несколько минут под фонарём, перечитал свои записи и прибавил к ним ещё одну. Затем двинулся к облюбованному им подъезду и занял там позицию. Не пройдёт и получаса, как автомобили начнут возвращаться сюда от театров и придётся опять выбирать новое место, чтобы не привлечь к себе внимания. В окнах верхнего этажа дома N 2 горит свет, но само по себе это ещё не улика. Дело дрянь! Двенадцать шиллингов обратный билет до Беблок-хайт, десять шиллингов шесть пенсов номер в гостинице, семь шиллингов три пенса такси, три шиллинга шесть пенсов кино, шесть шиллингов обед (чай он в счёт не поставит) – итого тридцать девять шиллингов шесть пенсов – на круг два фунта! Мистер Чейн покачал головой, сунул в рот мятную лепёшку и переступил с ноги на ногу. Мозоль что-то начинает постреливать! Он попробовал думать о приятных вещах – о Бродстэрзе, косах дочурки, печёных устрицах, своей любимой кинозвезде в одном белье и о стаканчике подогретого виски с лимоном на ночь. Ничто не помогало, – он всё ждёт и ждёт, ноги у него болят, а уверенности, что удастся собрать достаточно веский материал, – никакой. Судьи теперь слишком привыкли к тому, что стороны приглашают друг друга \"на чашку чая\", и улики такого рода всегда кажутся им сомнительными. Он опять вытащил часы. Он стоит здесь уже с полчаса с лишком. А вот и первый автомобиль! Пора убираться с Мьюз. Он проследовал в дальний конец переулка, но не успел ещё повернуть обратно, как из дома, сгорбившись и засунув руки в карманы, вышел молодой человек и торопливо зашагал прочь. Мистер Чейн со вздохом облегчения сделал в записной книжке пометку: \"М-р К, вышел в 11.40 вечера\", – и направился к стоянке автобуса, идущего в Финчли.

– Что такое Сухой лиман? – нетерпеливо спросил коллежский советник.

– Его еще называют Клейн-Либентальским. Самый дальний и самый мелкий из пригородных лиманов. Поэтому концентрация соли там всех ниже, зато вода нагревается быстрее, чем в других.

– А что за дом Оренгезе?

XVII

– Понятия не имею, – пожал плечами грек. – Надо ехать, смотреть. Но…

Динни не была знатоком живописи, но в своё время усиленно посещала с Уилфридом все лондонские картинные галереи. В 1930 году она с огромным наслаждением побывала также на выставке итальянского искусства. Поэтому и в 1932-м она охотно приняла приглашение дяди Эдриена пойти с ним на выставку французских картин. Ровно в час дня 22 января, наскоро позавтракав на Пикадилли, они миновали входной турникет и задержались перед примитивами. Но так как, помимо Динни с Эдриеном, нашлось немало других охотников держаться подальше от толпы, они двигались так медленно, что только через час добрались до полотен Ватто.

– Что? Говори.

– Смотри, Динни, – \"Жиль\", – сказал Эдриен, переступив с ноги на ногу. – Это, по-моему, лучшее из всего, что тут есть. Удивительно, до чего сильно может потрясти зрителя жанрист декоративной школы, когда он захвачен своим сюжетом или типом! Приглядись к этому Пьерро. Какое у него задумчивое, обречённое, непроницаемое лицо! Вот оно, воплощение актёра со всеми его личными переживаниями!

Сергей помялся и сказал:

Динни не ответила.

– Считаю анонимку правдоподобной. Балуца попросил убежища у немцев. А там как раз они и обосновались. На одном берегу лимана поселок Клейн-Либенталь, откуда, кстати, родом бывшая жена капитана Двоеглазова. Три тысячи жителей, большое селение! А на другом берегу колония Александровка, иначе Арнаутское. Там семьсот человек проживает. Есть где спрятаться.

– Почему мы молчим, юная особа?

– Но в письме говорится о самом лимане и каком-то особом доме.

– Сомневаюсь, что художник творит так уж сознательно. Не кажется ли вам, что Ватто просто хотел написать этот белый костюм, а всё остальное в картине – от самой модели? Конечно, у Пьерро удивительное выражение, но, возможно, оно было у него и в жизни. Такие лица встречаются.

– Наведем справки в уездном полицейском управлении.

Лыков задумчиво пил кофе, потом спросил:

Эдриен искоса посмотрел на лицо племянницы. О да, встречаются! Напишите её, когда она отдыхает, запечатлейте её в тот момент, когда она думает, что на неё не смотрят и ей не нужно держать себя в руках (или как там ещё говорится?), и вы увидите лицо, которое потрясёт вас отражённой на нём внутренней жизнью. Нет, искусство несовершенно. Если оно проливает свет на душу, раскрывает сущность, вам кажется, что оно не правдиво; если оно фиксирует грубую, пёструю, противоречивую видимость, вам кажется, что эту последнюю вообще не стоит воспроизводить. Намёки, мимолётные впечатления, световые эффекты – все эти потуги на правдоподобие ничего не раскрывают. И Эдриен неожиданно заметил:

– Говоришь, Сухой лиман всех дальше от города?

– Великие книги и настоящие портреты так редки потому, что художники не умеют раскрыть сущность изображаемого, а если даже делают это, то впадают в преувеличения.

– В пятнадцати верстах. И меньше всех заселен. Только одно частное гидропатическое лечебное заведение, еще рядом ресторан. В Андреевском и Хаджибейском лиманах гораздо более людно и шумно. А почему вы спрашиваете?

– Не знаю, дядя, можно ли отнести ваши слова к \"Жилю\". Это не портрет – это просто драматический момент плюс белый костюм.

– Да Черкасов сейчас рассказал. Освед Гереке – помнишь такого? – сообщил: германский вице-консул зачем-то приказал собрать к завтрашнему дню шесть лучших стрелков из колонистов.

– Допускаю. Но во всяком случае напиши я тебя, Динни, такой, какая ты есть на самом деле, все сказали бы, что портрет неправдоподобен.

– Так-так… Дорога вдоль моря, народу мало… Из винтовок нас можно расстрелять на расстоянии. Мы со своими пистолетиками опасности не представляем.

– Весьма польщена!

– Но средь бела дня! В пятнадцати верстах от Одессы. С трудом верится.

– Большинство окружающих даже не может представить себе, какая ты.

– Запросто. Каждый выпустит пачку [79] беглым огнем, и из нас сделают решето. Сядут в заранее приготовленные экипажи – только их и видели. А там по цепочке: Гросс-Либенталь, Мариенталь, Иозефсталь, Петерсталь – соотечественники спрячут.

– Простите за непочтительность, дядя, – а вы можете?

Лыков упрямо возразил:

Эдриен покрутил свою козлиную бородку:

– Все равно не верю. Но надо подстраховаться.

– Хочу надеяться, что могу.

– Туда ходит омнибус, можно поехать на нем. Вряд ли ребята решатся напасть на пятнадцать пассажиров. Ведь тогда придется убить всех!

– Ой, смотрите, «Помпадур» Буше!

– Думаешь, у Балуцы рука не поднимется? Нет, рисковать посторонними людьми мы не можем.

Постояв минуты две перед картиной, Эдриен заговорил снова:

– И как тогда страховаться? – ехидно спросил грек. – Может, игнорировать сигнал и никуда не ездить? Добрый христианин, конечно, будет разочарован. И придумает что-нибудь более ловкое…

– Что ж, для человека, который предпочитал писать женщин нагими, он недурно изобразил её нар яды, а?

– Мы обратимся к армии, – решил коллежский советник. – Пусть она нас прикроет.

– Дельная мысль, – одобрил идею шефа подчиненный. – А как она прикроет?

– Ментенон или Помпадур? Я всегда их путаю.

– Ну, во-первых, мы положим на дно экипажа винтовки. Еще посмотрим, кто из нас лучший стрелок… Во-вторых, следом будет ехать подкрепление из военных. Получится засада на засаду. А? Хорошо я придумал?

– Ментенон была синий чулок и вертела Людовиком XIV.

– Годится, – кивнул Сергей. – Пойдемте к Калнину.

– Да, да, конечно. Дядя, теперь пойдём прямо к Мане.

Секретное совещание у генерал-квартирмейстера продолжалось два часа. Участвовали сыщики, Продан, и в конце присоединился командир Восьмого донского казачьего полка войсковой старшина Белоус. Диспозицию составили следующую.

– Почему?

Первыми поедут Лыков с Азвестопуло. На всякий случай у них будут при себе магазинки Мосина. Позади, на расстоянии в полверсты, станут держаться три солдата караульной команды штаба округа во главе с унтер-офицером. Для пользы дела им придется переодеться в штатское и нанять обычную линейку. Задача – обезвредить противника, если он окажется у сыщиков в тылу. Лыков предположил, что немцы пустят кого-то следом за ними – для наблюдения. И этот кто-то подаст сигнал стрелкам. Иначе как те узнают коляску сыщиков в общем потоке? «Хвост» должен сделать свое дело и после этого будет захвачен.

– Я уже начала уставать.

Третья команда в отряде – взвод казаков под началом опытного офицера. Когда на шоссе начнется заварушка, донцы должны сойти на пересыпь [80] и атаковать стрелков лавой. Завидев такую силу, противник не решится вступить в бой. Иначе их всех перебьют. Немцам придется сдаться, а потом объяснять, что делает столько вооруженных людей на дороге. И почему они напали на экипаж с чиновниками полиции…

Эдриен оглянулся по сторонам и сразу понял – почему. Перед «Жилем» стояла Клер с незнакомым ему молодым человеком. Эдриен взял Динни под руку, и они перешли в предпоследний зал.

План был хороший, однако имел один тонкий момент. Сыщикам нужно было спровоцировать засаду на открытое нападение. После этого казаки вмешаются и нейтрализуют тевтонов. Но требовалось пережить первый залп и потом еще продержаться минут пять… Два человека в головной пролетке сильно рисковали, взяв на себя роль приманки. Да и постороннего извозчика нельзя было впутывать. Его могли убить как нежелательного свидетеля.

– Хвалю за деликатность, – шепнул он перед \"Мальчиком с мыльными пузырями\". – Что такое этот молодой человек? Змея в траве, червяк в бутоне или…

– Просто очень милый мальчик.

Лыков уже трижды оказывался в таком незавидном положении. На него нападали ночные разбойники под Вязниками. Затем в Тифлисе он охранял карету казначейства, зная, что готовится экс. Наконец, год назад на дороге из Джаркента в Верный он снова угодил в засаду. До сих пор бог хранил сыщика. Но сколько еще будет продолжаться везение? Торчать в открытом экипаже, зная, что ты на мушке у шести лучших стрелков…

– Как его зовут?

– Тони Крум.

Военные хорошо понимали положение полицейских. Штабс-капитан Продан взял слово:

– А, юный знакомец с парохода! Клер часто с ним встречается?

– Господа! Я вообще-то чемпион Петербургского военного округа по стрельбе из револьвера. Из винтовки, правда, делю первое место с поручиком Щербовичем-Вечерой. И переодеваться тоже умею. Давайте я сяду в первый экипаж заместо кучера. Еще одну винтовку дадите, Эммануил Христианович?

– Я не спрашивала, дядя. На год она застрахована от глупостей, – ответила Динни и, увидев, как приподнялась бровь Эдриена, добавила: – Она дала обещание тёте Эм.

Генерал дернул себя за бороду и сказал:

– А через год?

– Сам бы с вами пошел, да стреляю отвратительно. А винтовок дадим сколько попросите.

– Не знаю. Она тоже не знает. До чего хороши вещи Мане!

Войсковой старшина взялся наставлять «живцов»:

Они неторопливо пересекли зал и вошли в последний.

– Вы, главное, как только почуете опасность, падайте на дно экипажа. Площадь мишени уменьшится.

– Подумать только, что в тысяча девятьсот десятом Гоген казался мне верхом эксцентричности! – удивился Эдриен. – Лишнее доказательство того, как все изменчиво. В тот день я приехал на выставку постимпрессионистов прямо из зала китайской живописи в Британском музее. Сезанн, Матисс, Гоген, Ван Гог были тогда последней новинкой, а теперь они почтенные классики. Гоген, конечно, великолепный колорист. А всё-таки я предпочитаю китайцев. Боюсь, что я неисправимо старомоден, Динни.

– А если мы почуем уже после залпа? – с вызовом спросил Азвестопуло.

– Я понимаю, что все эти картины хороши, – вернее, почти все: но жить среди них я не могла бы.

– Ну тогда худо…

– У французов много хорошего; ни в одной стране смена школ в живописи не происходила с такой чёткостью, как у них. Каждый этап – от примитивов до Клуэ, от Клуэ до Пуссена и Клода Лоррена, от них до Ватто и его учеников, а затем к Буше и Грёзу, к Энгру и Делакруа, к барбизонцам, к импрессионистам, к постимпрессионистам – отмечен какой-нибудь вершиной вроде Шардена, Леписье, Фрагонара, Мане, Дега, Моне, Сезанна, означает разрыв с предыдущей стадией и переход к последующей.

Началась подготовка. Первым делом Лыков затребовал расписание омнибусов. Не хватало только подставить под пули случайных людей. Выяснилось, что утром они отправляются к Сухому лиману каждый час, а после одиннадцати наступает длинный перерыв. В это время и надо ехать…

– А бывали раньше такие резкие скачки, как теперь?

Далее коллежский советник изучил военную карту окрестностей Одессы. Хаджибейский и Андреевский лиманы не сообщаются с морем, а Сухой южным концом входит в него и фактически создает залив. Дорога к нему идет вдоль берега. После Андреевского лимана местность делается пустынной. Значит, нападут на них, скорее всего, там, на подходе к цели.

– Нет, раньше не бывало ни таких резких скачков в мировоззрении вообще, ни такой безысходной путаницы во взглядах художников на их назначение.

Затем Гереке дали команду внезапно заболеть. Пищевое отравление или что-то в этом роде. Он ни в коем случае не должен был участвовать в засаде.

– В чём оно, дядя?

Наконец Алексей Николаевич забрал магазинки и повез своих попутчиков на валы. Оружие необходимо пристрелять заранее, сказал он помощнику. Штабс-капитану это объяснять не требовалось. Испытания прошли в лагерях за бывшими салотопенными заводами. Сергей показал посредственный результат, и его пришлось натаскивать. Лыков с Проданом выбили все на «отлично» и прониклись еще большим взаимным уважением.

– В том, чтобы доставлять наслаждение или раскрывать истину, или в том и другом одновременно.

Утром первого июня сыщики сошлись в буфете гостиницы. Оба мандражировали. Азвестопуло даже сказал:

– Не представляю себе, чтобы мне доставило наслаждение то, чем наслаждаются они, а истина… Что есть истина?

– Вдруг я ребенка не увижу?

Эдриен покорно махнул рукой:

Шеф только вздохнул. Что на это ответить?

– Динни, я устал, как собака. Давай удерём отсюда.

– Мы давно с Машкой решили: если сын, то назовем Алексеем, – не унимался грек.

В эту минуту Динни опять увидела сестру и Тони Крума, которые уже углубились под арку. Она не знала, заметила Клер её и Эдриена или нет, но не сомневалась, что Крум никого, кроме Клер, не замечает. Она шла за Эдриеном и в свою очередь восхищалась его деликатностью. Разумеется, ни он, ни она сама никого никогда не поставят в неудобное положение. Кто с кем встречается – это в наши дни сугубо личное дело.

– Прекрати! – оборвал его коллежский советник. – Ты полицейский чиновник и смелый человек. Зачем скулишь? Не бойся ничего. Пусть боятся тебя.

– Вы это уже говорили, раз двадцать или тридцать.

Они уже добрались до Бэрлингтон-Аркад, когда Эдриену в глаза бросилась бледность Динни.

– Нового ничего нет. Будь наготове и не зевай, вот и вся инструкция.

– Динни, что случилось? Ты похожа на привидение!

К десяти часам они подошли к городскому полицейскому управлению.

– Если не возражаете, дядя, я зашла бы выпить чашку кофе.

Там уже стояла одноконная пролетка со штабс-капитаном Проданом на козлах. Он был одет в синий кучерский кафтан, на лице красовалась свежеприклеенная борода.

– Ну, с богом, господа хорошие! – махнул он кнутом, когда седоки разместились в экипаже. – На водку ежели дадите, так и с ветерком полетим.

– Тут есть одно заведение на Бонд-стрит. Идём.

Они двинулись в путь. Свернули на Херсонскую, проехали ее всю и за Старой больницей спустились вниз, к порту. Потом долго тряслись по Московской улице через бесконечно длинную Пересыпь.

Бескровные, хоть и улыбающиеся губы девушки так встревожили Эдриена, что он крепко прижал к себе её руку и отпустил лишь тогда, когда они уселись за угловой столик.

На душе у всех было беспокойно, сыщики почти не разговаривали друг с другом. На Ярмарочной площади коллежский советник вдруг хлопнул помощника по плечу:

– Две чашки кофе, и покрепче, – распорядился Эдриен и с инстинктивной бережностью, так располагавшей к нему женщин и детей, даже не попытался вызвать племянницу на откровенность.

– Вспомнил новое! Кто предупрежден – тот вооружен.

– Смотреть картины – самое утомительное занятие. Прости, если я уподоблюсь Эм, но я тоже подозреваю, что ты слишком мало ешь. Нельзя же считать едой ту птичью порцию, какую мы проглотили, отправляясь сюда.

– Ну да… – кисло согласился тот.

Но губы Динни уже приобрели свой обычный цвет.

Ушла влево железная дорога на Куяльник. Строения по Николаевскому шоссе делались все неказистее. Напротив городских дач Лыков сказал:

– Я понимаю, что напрасно упрямлюсь, дядя, но еда – ужасно скучная вещь.

– А вот и они.

– Кто? – живо обернулся Продан.

– Нам с тобой нужно прокатиться во Францию. Картины французов, может быть, и не трогают душу, но зато их стол возбуждает чувства.

– «Хвост». Пароконная коляска напротив Жеваховой слободы. Едва мы проехали мимо, как она тронулась. Только вы, Игорь Алексеевич, не оборачивайтесь, извозчики так себя не ведут.

– Вы тоже это испытали?

Все вроде бы шло по плану, но напряжение нарастало. Когда проехали гужевой поворот на Андреевский лиман, на дороге почти не осталось повозок.

– Да, особенно когда сравнил его с тем, как едят итальянцы. У французов все всегда превосходно продумано. Они создают картины так же расчётливо, как делают часы. Они предельно сознательны в творчестве и всегда превосходные мастера. Требовать от них большего – нелепо; но всё-таки они насквозь непоэтичны. Надеюсь, Клер избежит бракоразводного процесса? Суд – самое непоэтичное место на свете.

Впереди сыщиков, сколько видел глаз, не было никого. Только несколько возов с солью направлялись в колонии.

Динни покачала головой:

За полицейскими тащилась коляска, в которой, возможно, сидели германские наблюдатели. Сначала она держалась в полуверсте, потом сблизилась на сто саженей.

– А по-моему, пусть она лучше пройдёт через это. Я даже считаю, что ей не надо было давать обещание. С Джерри они ни при каких обстоятельствах не помирятся, а сейчас она всё равно что птица с подбитым крылом. Кроме того, в наши дни никто не придаёт значения разводу.

Следом еще кто-то ехал, но из-за пыли было непонятно, свои это из караульной команды или случайные попутчики.

Эдриен поёжился:

И уже совсем далеко позади виднелось белое пятно – это шли казаки.

– Мне даже подумать противно, что эти прожжённые судейские крючки будут играть судьбой моих близких. Если бы они все были такие, как Дорнфорд!.. Но, увы, они не такие. Виделась ты с ним после Нового года?

– М-да… – процедил Алексей Николаевич.

– Он на днях обедал у нас перед выступлением.

Продан снова обернулся:

Эдриен отметил про себя, что, заговорив о Дорнфорде, она и \"ухом не повела\", как выражается современная молодёжь. Вскоре они расстались, и Динни на прощание уверила дядю, что снова чувствует себя прекрасно.

– Что вы имеете в виду?

– Ямщик, не гони лошадей, нам некуда больше спешить… – фальшиво пропел Азвестопуло.