– К тому же, если даже он станет донором сердца, оно наверняка окажется чересчур большим для детского тела. Кто-нибудь задумался об этом?

Я покачала головой, понимая, что шансы Шэя тают.

Врач посмотрел мне в глаза:

– Боюсь, плохая новость состоит в том, что ваш клиент невезучий.

– А есть хорошие новости?

– Конечно, – улыбнулся доктор Галлахер. – У вас нет аппендицита, миз Блум.



– Вот какая штука, – сказала я Оливеру, после того как положила для нас еды навынос из китайского ресторана, которой хватило бы на семью из четырех человек. Остатки я скармливала Оливеру – ему нравится овощное му-шу, хотя мама говорит, что кролики не едят готовую еду. – В штате Нью-Гэмпшир уже шестьдесят девять лет никого не казнили. Мы полагаем, что единственный способ – смертельная инъекция, но, возможно, мы ошибаемся. – Взяв коробку с ло-мейн, я намотала лапшу на палочки и отправила себе в рот. – Знаю, это где-то здесь, – пробормотала я, глядя на кролика, скачущего среди листов с юридическими текстами, разбросанных на полу гостиной.

У меня не было привычки читать «Уголовный кодекс Нью-Гэмпшира» – это словно продираться сквозь черную патоку. Перевернешь страницу назад – и выясняется, что прочитанное за секунду до этого уже начисто забылось.

Смерть.

Смертная казнь.

Тяжкое убийство.

Инъекция, смертельная.

650:5 (XXIII). При вынесении смертного приговора обвиняемый помещается в тюрьму штата в Конкорде вплоть до назначенного дня казни, которая должна произойти не позднее чем через год после вынесения приговора.

В деле Шэя прошло одиннадцать лет.

Приведение смертного приговора в исполнение осуществляется путем непрерывного внутривенного введения летального количества барбитурата кратковременного действия в сочетании с химическим паралитическим агентом до момента фиксации смерти лицензированным врачом в соответствии с принятыми стандартами медицинской практики.

Все известное мне о казни я узнала в Союзе защиты гражданских свобод. До работы там я особо не задумывалась о смерти, пока кого-то не казнили и СМИ не раздували из этого шумную историю. Теперь я помнила имена тех осужденных. Я слышала об их апелляциях, поданных в последний момент. Я знала, что после приведения приговора в исполнение оказывалось, что некоторые заключенные невиновны.

Летальная инъекция – это как усыпление собаки… Человек засыпает, чтобы никогда не проснуться. Никакой боли, никаких страданий. Это смесь трех препаратов: пентотала натрия, седативного препарата, погружающего заключенного в сон; павулона, парализующего мускулатуру и останавливающего дыхание; и хлорида калия, отключающего сердце. Пентотал натрия имеет кратковременное действие, а это означает, что от его влияния можно быстро избавиться. Это также означает, что у человека остается чувствительность, но седативный эффект не позволяет ему двигаться.

Британский медицинский журнал «Ланцет» в 2005 году опубликовал анализ токсикологических отчетов о состоянии сорока девяти заключенных, казненных в четырех штатах США. Сорок три из них получили уровень анестезии ниже того, что требуется для хирургии, а двадцать один – уровень, указывающий на сохранение сознания. Анестезиологи считают, если человек находится в сознании во время введения хлорида калия, то у него возникает ощущение, будто по венам течет кипящее масло. Человек может почувствовать, что его словно сжигают изнутри, но двигаться или говорить он не в состоянии вследствие паралича мышц и минимальной седации, вызванных двумя другими препаратами. Верховный суд стал сомневаться. Хотя смертная казнь по-прежнему признавалась конституционной, были отменены казни двух заключенных в связи с более узким вопросом: а не является ли чрезмерная боль, вызываемая летальной инъекцией, нарушением гражданских прав, которое возможно оспорить в суде низшей инстанции?

Или – проще говоря – смертельная инъекция может оказаться не такой гуманной, как принято считать.

630:5 (XIV). Специальный уполномоченный по внесению поправок или его заместитель определяют вещество или вещества, а также процедуры, применяемые в любой казни, при условии, однако, что если по любой причине уполномоченный сочтет непрактичным введение требуемого летального вещества или веществ, то смертный приговор может быть приведен в исполнение через повешение согласно положениям закона о смертной казни через повешение, принятого 31 декабря 1986 года.

Оливер устроился у меня на коленях, и я перечитала эти слова.

Шэй не будет казнен посредством летальной инъекции, если я смогу заставить уполномоченного – или суд – счесть ее непрактичной. Если подкрепить это законом, защищающим религиозные права заключенного, и если я смогу доказать, что представление Шэя об искуплении вины включает в себя пожертвование органа, то летальная инъекция становится непрактичной.

В этом случае Шэй будет повешен.

И – вот настоящее чудо! – если верить доктору Галлахеру, это означает, что Шэй Борн сможет стать донором сердца.

Люций

В день, когда вернулся священник, я работал над пигментами. Мой любимый материал – это чай, пятно от него можно варьировать по интенсивности от почти белого до желто-коричневого. Драже «Эм-энд-эмс» хотя и яркие, но с ними сложнее всего работать – приходится смачивать ватную палочку и тереть ею по поверхности конфеты, нельзя просто удалять пигмент замачиванием, как я делал этим утром со «Скитлс».

Я положил на стол крышку от баночки и добавил в нее примерно пятнадцать капель теплой воды. Затем опустил в нее зеленое драже, покатав его пальцем и наблюдая, как сходит пищевой краситель. Фокус здесь в том, чтобы вынуть конфетку, как только заметишь под оболочкой белый сахар. Если в краску попадет сахар, она не будет работать.

Отбеленную пуговку конфеты я закинул себе в рот. Теперь, когда стоматит прошел, я мог это делать. Посасывая ее, я вылил содержимое крышки (зеленое, как трава, по которой я много лет не ходил босиком; как цвет джунглей; как глаза Адама) во флакон из-под аспирина на хранение. Потом я смогу варьировать пигмент, добавив зубной пасты, разбавленной водой, для получения нужного оттенка.

Процесс кропотливый, но у меня было время.

Я уже собирался повторить попытку с желтой твердой карамелью – выход краски в четыре раза больше, чем со «Скитлс», – когда к двери моей камеры подошел священник Шэя в бронежилете. Конечно, я мельком видел его в день, когда он впервые приходил к Шэю, и лишь издалека. Сейчас, когда он стоял прямо перед дверью моей камеры, я понял, что он моложе, чем я предполагал, с прической, какие не носят священники, и мягкими, как серая фланель, глазами.

– Шэя сейчас стригут, – пояснил я, поскольку был день стрижки и Борна забрали минут десять назад.

– Да, Люций, знаю, – ответил священник, – поэтому рассчитываю поговорить с вами.

Вот что я вам скажу: меньше всего на свете мне хотелось болтать со священником. Я точно не напрашивался на этот разговор и по прежнему опыту знаю, что проповедники хотят лишь читать мне мораль на тему о том, как плохо быть геем и как меня любит Бог, но не любит мою мерзкую привычку влюбляться в других мужчин. То, что Шэй вернулся тогда в камеру с надеждой, что его новый адвокат – та девица – и этот священник собираются сдвинуть ради него горы, не означало, что я разделяю его энтузиазм. Вопреки факту, что Шэй сидел уже одиннадцать лет, он был самым наивным зэком из тех, что мне попадались. К примеру, вчера вечером он повздорил с надзирателями, поскольку был день стирки и они принесли чистые простыни, а Шэй отказался стелить их. Он заявил, что чувствует запах отбеливателя, и настоял на том, чтобы спать на полу.

– Спасибо, Люций, что встретились со мной, – сказал священник. – Рад слышать, что вы чувствуете себя лучше. – Я настороженно уставился на него, а он продолжил: – Давно вы знаете Шэя?

– Несколько недель, с того момента, как его поместили в соседнюю камеру.

– Тогда он говорил о пожертвовании органов?

– Поначалу нет, – ответил я. – Потом у него случился припадок и его отправили в лазарет. Вернувшись, он только и твердит о пожертвовании своего сердца.

– У него был припадок? – переспросил священник, и я понял, что это для него новость. – С тех пор у него были еще припадки?

– Почему бы вам не спросить об этом Шэя?

– Мне хотелось услышать ваше мнение.

– На самом деле вы хотите, – поправил я, – чтобы я сказал, действительно ли он творит чудеса.

– Пожалуй, так и есть, – медленно кивнул священник.

Некоторые сведения успели просочиться в прессу. Я полагал, что рано или поздно узнают и остальное. Я рассказал ему о том, что видел собственными глазами.

– А он не говорит, что он Бог? – слегка нахмурился отец Майкл, когда я закончил.

– Нет, это про Крэша, – пошутил я.

– Люций, – обратился ко мне священник, – а вы верите, что Шэй – Бог?

– Не спешите, отец, потому что я не верю в Бога. Я перестал верить примерно в то время, когда ваш уважаемый коллега сказал мне, что СПИД – наказание за грехи.

Честно говоря, я разделил для себя религию на светскую и духовную, предпочтя сосредоточиться на красоте картины Караваджо, не замечая Мадонны с Младенцем; или найти отличный рецепт ягнятины для обильного пасхального обеда, не думая о Страстях Господних. Религия дает надежду людям, понимающим, что конец не будет легким. Вот почему заключенные в тюрьмах начинают молиться, и вот почему начинают молиться пациенты, услышав диагноз неизлечимой болезни. Религия – это как одеяло, которое натягиваешь до подбородка, чтобы согреться, обещание того, что в конце не умрешь в одиночестве. Но та же религия может запросто оставить тебя дрожащим на холоде, если то, во что ты веришь, становится более важным самого факта веры.

Я пристально посмотрел на священника:

– В Бога я не верю. Но я верю в Шэя.

– Спасибо, Люций, что уделили мне время, – тихо произнес он и отошел от камеры.

Пусть он и духовное лицо, но ищет чудеса не в том месте. К примеру, день со жвачкой. Я посмотрел выпуск новостей – там говорили, что Шэй взял крошечную пластинку жвачки и размножил ее. Но спросите кого-то, кто там был – меня, Крэша или Тексаса, – и поймете, что не было никаких внезапно появившихся кусочков жвачки. Все это больше похоже вот на что: выуживая жвачку из-под двери камеры, каждый из нас, вместо того чтобы взять как можно больше, довольствовался малым.

Жвачка чудесным образом тиражировалась. Но мы – откровенно жадные – взвешивали потребности других семи чуваков, в тот момент посчитав их столь же важными, как свои собственные.

А это, скажу я вам, было даже бо`льшим чудом.

Майкл

У Его святейшества в Ватикане есть целый офис, занимающийся рассмотрением предполагаемых чудес и выносящий суждение на предмет их аутентичности. Они тщательно исследуют статуи и бюсты, соскабливают кондитерский жир «Криско» из уголков предположительно кровоточащих глаз, анализируют следы душистого масла на стенах, источающих аромат роз. Я не столь опытен, как эти священники, но послушайте: под стенами тюрьмы штата собралась толпа из пятисот человек, называющих Шэя Борна Спасителем. И я не собирался позволить этим людям так легко отмахнуться от Иисуса.

С этой целью я засел в лаборатории Дартмутского колледжа с аспирантом Ахмедом, который пытался растолковать мне результаты тестов образцов почвы, взятых поблизости от водопроводных труб, проложенных на первый ярус.

– Причина, почему в тюрьме не смогли дать убедительного объяснения этому, заключается в том, что они искали в трубах, а не снаружи, – сказал Ахмед. – Итак, тесты воды на некое вещество, похожее на алкоголь, оказались положительными, но лишь в некоторых трубах. Никогда не угадаешь, что растет вблизи этих труб, например рожь.

– Рожь? Зерновая культура?

– Угу, – ответил Ахмед. – Это является причиной попадания в воду спорыньи, грибковой болезни ржи. Не знаю точно, из-за чего она возникает, – я не биолог, – но это имеет связь с количеством выпавших дождей. А при первом обследовании в трубах были обнаружены микротрещины, через которые проникают эти грибки. Спорынья была первым химическим оружием. В седьмом веке до нашей эры ее использовали ассирийцы, чтобы отравить запасы воды. – Он улыбнулся. – Я окончил колледж по двум специальностям – химии и истории Древнего мира.

– Это смертельно?

– При повторном воздействии. Но сначала действует как галлюциноген типа ЛСД.

– Значит, заключенные с первого яруса могли и не быть пьяными… – осторожно произнес я.

– Верно, – ответил Ахмед. – Просто состояние аффекта.

Я перевернул пробирку с пробой грунта.

– Вы считаете, вода была загрязнена?

– Не сомневаюсь.

Однако Шэй Борн, находясь в тюрьме, не мог знать, что вблизи труб, проложенных на первый ярус, растет рожь, пораженная спорыньей.

Я вдруг вспомнил кое-что еще: на следующее утро те же заключенные пили ту же воду и с ними не происходило ничего необычного.

– Но как же вода очистилась?

– А вот этого, – сказал Ахмед, – я еще не понял.



– Существует ряд причин, по которым пациент с запущенной ВИЧ-инфекцией, весьма низким уровнем лимфоцитов и высокой вирусной нагрузкой может неожиданно почувствовать себя лучше, – сказал доктор Периго.

Специалист по аутоиммунным заболеваниям из Медицинского центра Дартмут-Хичкок, он также работал врачом с ВИЧ-инфицированными пациентами в тюрьме штата и знал все о Люции и его выздоровлении. У него не нашлось времени на формальную беседу, но он изъявил готовность поговорить со мной по пути из его кабинета в другой конец больницы, предупредив, что не вправе нарушать конфиденциальность между врачом и пациентом.

– Если больной прячет препараты, а потом вдруг решится принимать их, то язвы исчезнут и здоровье улучшится. Хотя мы каждые три месяца берем кровь на анализ у ВИЧ-инфицированных пациентов, иногда кто-нибудь из парней отказывается сделать анализ – и тогда мнимое резкое улучшение фактически является постепенным изменением к лучшему.

– Тюремная медсестра сказала, что Люций не сдавал кровь более полугода, – заметил я.

– Что означает, мы не можем точно знать его вирусный показатель.

Мы подошли к конференц-залу, куда входили врачи в белых халатах и рассаживались по местам.

– Не знаю, что именно вы хотели услышать, – с грустной улыбкой произнес доктор Периго, – что он особенный… или наоборот.

– Я и сам не знаю, – признался я, пожимая ему руку. – Спасибо, что уделили мне время.

Доктор пошел на совещание, а я – по коридору к подземному паркингу. Я ждал у лифта, улыбаясь ребенку в коляске с повязкой на правом глазу, когда почувствовал чью-то руку у себя на плече. Рядом стоял доктор Периго.

– Хорошо, что я вас застал, – сказал он. – У вас есть минута?

Я смотрел, как мать ребенка толкает коляску в открытую дверь лифта.

– Разумеется.

– Так, я вам этого не говорил, – предупредил доктор Периго. – И вы от меня ничего не слышали. – (Я понимающе кивнул.) – ВИЧ вызывает когнитивные нарушения: постоянную потерю памяти и концентрации. Мы можем буквально увидеть это на МРТ, и когда Дефрен только поступил в тюрьму, снимок его мозга показал необратимое повреждение. Однако вчера был сделан другой МРТ-снимок, и на нем – инверсия этой атрофии. – Врач посмотрел на меня, ожидая, когда до меня дойдет. – Физических признаков деменции больше нет.

– Что могло это вызвать?

Доктор Периго покачал головой.

– Абсолютно ничего, – признался он.



Во второй раз, когда я пришел на встречу с Шэем Борном, он спал на своей койке. Не желая беспокоить его, я собрался уйти, но он заговорил со мной, не открывая глаз.

– Я не сплю, – сказал он. – Кто вы?

– Я уже приходил сюда, – ответил я.

Он сел, свесив ноги:

– Ух ты, мне приснилось, что в меня ударила молния и я вдруг обрел способность определять местонахождение любого человека на свете в любое время. И вот правительство заключило со мной сделку: найди бен Ладена – и ты свободен.

– Мне часто снилось, что у меня есть часы и, если перевести стрелки, можно перенестись назад во времени, – сказал я. – Мне всегда хотелось стать пиратом или викингом.

– Звучит довольно кровожадно для священника.

– Что ж, я не родился в сутане.

Он посмотрел мне в глаза:

– Если бы я мог повернуть время вспять, то пошел бы на рыбалку с дедом.

– Я тоже ходил на рыбалку с дедом.

Меня удивило, как два мальчика – вроде Шэя и меня – начинали жизнь одинаково, а потом почему-то стали такими разными людьми.

– Мой дед давно умер, но я по-прежнему скучаю по нему, – признался я.

– Своего я никогда не видел, – сказал Шэй. – Но наверное, он же у меня был?

Я с недоумением посмотрел на него. Какую жизнь он претерпел, чтобы пришлось выдумывать себе воспоминания?

– Где ты вырос, Шэй? – спросил я.

– Свет, – произнес Шэй, проигнорировав мой вопрос. – Как рыба узнает, где находится? На дне океана все движется, да? И когда возвращаешься, все уже изменилось. И как это может быть тем местом, в котором ты был раньше?

Дверь, ведущая на ярус, заскрежетала, и на галерее появился надзиратель с металлическим табуретом в руке.

– Вот, отец, – сказал он, поставив табурет перед дверью в камеру Шэя. – На тот случай, если вы захотите задержаться.

Я признал в нем человека, который разыскивал меня в последний раз, когда я беседовал с Люцием. Его маленькая дочь была серьезно больна, и он связывал Шэя с ее выздоровлением. Я поблагодарил надзирателя, но подождал, пока он не уйдет, чтобы продолжить разговор с Шэем.

– Ты когда-нибудь ощущал себя той рыбой?

Шэй взглянул на меня так, будто это я, а не он сбиваюсь с последовательного разговора.

– Какой рыбой? – спросил он.

– Словно не можешь отыскать дорогу домой?

Я знал, куда веду с этой темой – прямо к спасению, – но Шэй опять сбился с курса.

– У меня была куча жилищ, но только один дом.

О его жизни в приемных семьях я знал со времени суда.

– Что это за место?

– Там, где со мной была моя сестра. Я не видел ее с шестнадцати лет. С тех пор, как меня посадили в тюрьму.

Я помнил, что за поджог его отправили под стражу в исправительное учреждение для несовершеннолетних, но я ничего не помнил про сестру.

– Почему она не пришла на суд? – спросил я, с опозданием поняв, что совершил грубую ошибку, поскольку мог знать об этом, если только был там.

Но Шэй этого не заметил.

– Я велел ей не лезть туда. Не хотел, чтобы она кому-нибудь рассказала о том, что я сделал. – Он замялся. – Я хочу поговорить с ней.

– С сестрой?

– Нет. Она не станет слушать. С другой. Она услышит меня, после того как я умру. Каждый раз говорит ее дочь. – Шэй поднял на меня взгляд. – Помните, вы сказали, что спросите ее, нужно ли ей сердце? Может, я спрошу сам?

Заставить Джун Нилон прийти к Шэю в тюрьму было все равно что передвинуть Эверест в Колумбус, штат Огайо.

– Я не знаю, получится ли…

Однако, возможно, встретив Джун лицом к лицу, Шэй увидит разницу между человеческим прощением и Божественным. Может быть, сам факт пересадки сердца убийцы в грудь ребенка в буквальном смысле покажет, как из зла может расцвести добро. И биение пульса Клэр умиротворит Джун в большей степени, чем любая предложенная мной молитва.

Не исключено, что Шэй действительно знает об искуплении больше, чем я.

Он стоял у стены из шлакобетона, прикасаясь к цементу кончиками пальцев, словно мог прочитать историю людей, живших здесь до него.

– Я попробую, – сказал я.



Какая-то часть меня понимала, что я должен рассказать Мэгги Блум о своем участии в суде, приговорившем Шэя Борна. Одно дело – утаить правду от Шэя, и совсем другое – поставить под угрозу судебный процесс, затеянный Мэгги. К тому же моей задачей было сделать так, чтобы Шэй перед смертью примирился с Богом. Я знал, что стоит мне рассказать Мэгги о моей причастности к делу Шэя, как она отвернется от меня и найдет ему другого духовника. Я долго и усердно молился об этом и до сих пор хранил свою тайну. Господь хочет, чтобы я помог Шэю, или в этом я себя убеждал, поскольку не хотел признаться себе, что сам пожелал помочь Шэю, потому что подвел его в первый раз.

Офис Американского союза защиты гражданских свобод помещался над типографией, и там пахло тонером и свежей краской. Он был заполнен комнатными растениями на разной стадии умирания, и почти все пространство занимали картотечные шкафы. За стойкой сидела помощница юриста, неистово барабанившая по клавиатуре компьютера.

– Чем могу вам помочь? – спросила она, не удосужившись даже взглянуть на меня.

– Я пришел к Мэгги Блум.

Помощница подняла руку, продолжая печатать другой, и показала большим пальцем налево. Я двинулся по коридору, переступая через коробки с папками и стопки газет, и нашел Мэгги за рабочим столом. Она писала что-то в блокноте и, увидев меня, улыбнулась.

– Послушайте, – сказала Мэгги доверительным тоном, – у меня потрясающая новость. Думаю, Шэй может быть повешен. – Она вдруг побледнела. – Я не то имела в виду. Ну… вы знаете, что я имела в виду.

– Зачем ему это?

– Затем, что тогда он сможет стать донором сердца. – Мэгги нахмурилась. – Но сначала нам следует добиться от тюрьмы разрешения отправить его на обследование, чтобы убедиться, что его сердце не слишком большое для ребенка…

Я затаил дыхание.

– Послушайте… Нам надо поговорить.

– Не часто ко мне на исповедь приходит священник, – пошутила Мэгги.

Она не знала и половины всего.

Дело не в тебе, напомнил я себе, сосредоточившись на мыслях о Шэе.

– Борн хочет сам спросить Джун Нилон, не примет ли она его сердце. К несчастью, его посещение не входит в список ее первоочередных дел. Скажите, можно ли попросить, чтобы суд ходатайствовал о проведении этих переговоров?

Мэгги прикусила губу.

– Вы действительно считаете, что Шэй – самая подходящая персона для передачи ей этой информации? Не понимаю, как это поможет нашему делу…

– Послушайте, я знаю, вы выполняете свою работу, – сказал я, – но я тоже выполняю свою. Для вас, может быть, не так важно спасение души Шэя, но для меня это вещь критическая. В настоящий момент Шэй убежден, что пожертвование сердца – единственный путь спастись. Но существует большая разница между милосердием и спасением.

Мэгги сложила руки на столе:

– И в чем же она?

– Понимаете, Джун может простить Шэя. Но лишь Господь может искупить его вину. И это не имеет никакого отношения к пожертвованию сердца. Да, это станет прекрасным самоотверженным актом на земле. Но не закроет его долга перед семьей жертвы и не обязательно позволит набрать очки в глазах Бога. Спасение не является личной ответственностью. Человеку не нужно добывать спасение. Оно дается ему Иисусом.

– Значит, – сказала она, – вы не считаете его мессией.

– Нет, полагаю, это весьма опрометчивое суждение.

– Обойдемся без проповедей. Я была воспитана в иудейской вере.

У меня вспыхнули щеки.

– Я и не думал.

– Но теперь я атеистка… – (От изумления я открыл рот.) – И я последний человек на свете, который поверил бы, что Шэй Борн – воплощение Иисуса…

– Ну разумеется, нет.

– …но не потому, что мессия не может воплотиться в преступнике, – уточнила она. – В этой стране полно невиновных людей, приговоренных к смертной казни.

Я не собирался говорить ей, что знаю о виновности Шэя. Я изучал вещественные доказательства, я слушал показания свидетелей, я приговорил его.

– Это не тот случай.

– Тогда как вы можете быть уверены, что он не тот, за кого его все принимают? – спросила Мэгги.

– Потому, – ответил я, – что у Бога был единственный Сын, дарованный нам.

– Верно. И – поправьте меня, если ошибаюсь, – это был тридцатитрехлетний плотник, которому был вынесен смертный приговор и который совершал чудеса направо и налево. Ну да, все так. Ничего похожего на Шэя Борна.

Я подумал о том, что сказал Ахмед, и доктор Периго, и надзиратели. Так называемые чудеса Шэя Борна совсем не были похожи на чудеса Иисуса… или были? Превращение воды в вино. Насыщение многих практически ничем. Исцеление больных. Обретение слепыми – или, в случае Кэллоуэя, предвзятыми – способности видеть.

Как и Шэй, Иисус не приписывал себе этих чудес. Как и Шэй, Иисус знал, что умрет. В Библии сказано, что Иисус должен вернуться. Но хотя в Новом Завете ясно говорится об этом пришествии, непонятно, когда и как это произойдет.

– Он не Иисус.

– Ладно, – согласилась Мэгги, поднимая руки.

– Нет, – подчеркнул я.

– Поняла.

– Будь он Иисусом… будь это второе пришествие… было бы вознесение и воскрешение, и мы не сидели бы здесь за мирной беседой.

Однако в Библии ничего не сказано о том, что перед вторым пришествием Иисус не заглянет к нам посмотреть, как обстоят дела на земле.

Полагаю, в этом случае имеет смысл явиться инкогнито, чтобы выдать себя за человека, на которого никто не подумает, что он мессия.

Боже правый, о чем это я?! Я потряс головой, чтобы она прояснилась.

– Дайте ему один раз встретиться с Джун Нилон, прежде чем вы будете ходатайствовать о пожертвовании органа. Это все, о чем я прошу. Я хочу того же, что и вы: чтобы был услышан голос Шэя, девочка была спасена и отменена смертная казнь. Я хочу также быть уверенным, что если Шэй станет донором сердца, то сделает это, исходя из правильных побуждений. А значит, душевное здоровье Шэя не будет связано с юридической стороной этой кутерьмы.

– Я не могу, – сказала Мэгги. – Это самое сложное в моем деле. Послушайте, для меня не важно, считаете ли вы Шэя Иисусом, или Шэй считает себя Иисусом, или он просто чокнутый. А важно то, чтобы в сложном механизме исполнения высшей меры наказания не затерлись права Шэя. И если мне придется принять за факт, что люди считают его Богом, я это сделаю.

Я был удивлен.

– Вы используете Шэя для освещения ситуации, предосудительной на ваш взгляд, в надежде, что сможете изменить ее.

– Что ж, – покраснев, сказала Мэгги, – пожалуй, да.

– В таком случае как вы можете критиковать меня за мои планы, связанные с верой?

Мэгги помедлила с ответом.

– Есть нечто, называемое реституционным правосудием, – сообщила она. – Не знаю, разрешит ли тюрьма, а тем более согласятся ли Шэй и Нилоны. Но это позволит Шэю встретиться с родными его жертв и попросить прощения.

Я с облегчением вздохнул:

– Благодарю вас.

Мэгги взяла ручку и стала писать в своем блокноте.

– Не благодарите меня. Благодарите Джун Нилон, если заручитесь ее согласием.

Ободренный, я направился к выходу, но остановился:

– Это хорошее дело.

Она не взглянула на меня, лишь сказала:

– Если Джун с ним не встретится, я все же подам иск.

Джун

Поначалу, когда адвокат по защите жертв спросила меня, согласна ли я прийти на встречу в рамках реституционного правосудия с Шэем Борном, я рассмеялась:

– Угу, и, возможно, после этого меня бросят в кипящее масло, утопят или четвертуют.

Но она говорила серьезно, и я с серьезным видом отказалась. Последнее, чего мне хотелось, – сидеть рядом с этим чудовищем, чтобы он почувствовал себя лучше и умер спокойно.

Курт не умер спокойно. Элизабет тоже. Почему должен он?

Я думала, так все и останется, но однажды утром послышался стук в дверь. Клэр, лежа на диване, смотрела развлекательное шоу. В ногах у нее свернулся Дадли. Наши дни проходили с задернутыми шторами в ожидании донорского сердца. Мы обе притворялись, что никуда не хотим пойти, но в действительности невыносимо было видеть, как даже небольшая вылазка утомляет Клэр.

– Мам, я открою, – вызвалась она, хотя обе мы знали, что она не сможет и не станет этого делать.

Я отложила нож, которым резала на кухне сельдерей, и вытерла руки о джинсы.

– Спорим – это тот жуткий парень, который предлагал буклеты, – бросила мне Клэр, когда я проходила мимо.

– Спорим, нет.

Тот пышущий здоровьем парень из Юты собирал пожертвования на Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Я была в душе наверху, когда он пришел, и Клэр беседовала с ним через дверь-ширму, за что я сделала ей строгий выговор. Ее заинтриговало слово «святые», и она не знала, что так называют мормонов. Я посоветовала ему попробовать какой-нибудь другой город, где молодой человек, постучавшись в дверь в поисках работы, не совершал двойного убийства. После его ухода я позвонила в полицию.

Нет, я была уверена, что сейчас пришел не тот парень.

К своему удивлению, я увидела стоящего на пороге священника. На моей подъездной дорожке виднелся его мотоцикл.

Открыв дверь, я попыталась любезно улыбнуться:

– Наверное, вы ошиблись адресом.

– Уверен, что нет, миз Нилон, – ответил он. – Я отец Майкл из церкви Святой Екатерины. Мне нужно поговорить с вами.

– Прошу прощения… я вас знаю?

Он замялся:

– Нет. Но я надеялся изменить это.

Моим естественным побуждением было захлопнуть дверь. Это смертный грех? Какая разница, если даже не веришь в смертный грех? Могу назвать вам точный момент, когда я отказалась от религии. Нас с Куртом воспитали в католической вере. Мы крестили Элизабет, и на похоронах присутствовал священник. После этого я пообещала себе, что ноги моей больше не будет в церкви. Бог был не в силах сделать ничего, что помогло бы восполнить мою потерю. Я не знала этого священника, но мне показалось, речь пойдет не о спасении моей души, а о спасении жизни Клэр. Вдруг этот священник знает о донорском сердце, о котором неизвестно в Службе обеспечения донорскими органами?

– В доме не прибрано, – сказала я, но открыла дверь, дав ему войти.

Он остановился, когда мы проходили мимо гостиной, где Клэр смотрела телевизор. Девочка повернулась, и ее бледное личико поднялось, как луна, над спинкой дивана.

– Это моя дочь… – сказала я и запнулась – он смотрел на Клэр, как на привидение.

Я уже собиралась прогнать его, когда Клэр поздоровалась и уперлась локтями в спинку дивана:

– Вы знаете что-нибудь о святых?

– Клэр!

Она закатила глаза:

– Я просто спрашиваю, мама.

– Знаю, – ответил священник. – Мне всегда нравился святой Ульрик. Это святой, который отпугивает кротов.

– Да бросьте.

– У вас здесь бывают кроты?

– Нет.

– Значит, он делает свою работу, – мягко произнес священник.

Поскольку он вызвал у Клэр улыбку, я решила оказать ему доверие. Он пошел вслед за мной на кухню, где мы могли спокойно поговорить.

– Простите за допрос с пристрастием, – сказала я. – Клэр много читает. Святые – ее последнее увлечение. Полгода назад это было кузнечное дело.

Я предложила ему сесть у стола.

– Что касается Клэр… – произнес он. – Я знаю, что она больна, поэтому я здесь.

Хотя я на это надеялась, сердце у меня подпрыгнуло в груди.

– Вы можете ей помочь?

– Есть шансы, – ответил священник. – Но сначала мне надо заручиться вашим согласием в одном вопросе.

Я постриглась бы в монахини. Я прошлась бы босиком по горячим углям.

– Все, что угодно, – пообещала я.

– Я знаю, что прокуратура уже спрашивала вас о возможности реституционного правосудия…

– Убирайтесь из моего дома! – резко произнесла я, но отец Майкл не пошевелился.

Мое лицо пылало – от гнева и стыда, что я не смогла соединить кусочки мозаики: Шэй Борн хочет стать донором органа, а я активно ищу сердце для Клэр. Я не смогла связать воедино все новости из тюрьмы, освещаемые в СМИ. Интересно, дело в моей наивности или я подсознательно пытаюсь защитить дочь?

С огромным усилием я заставила себя посмотреть священнику в глаза:

– Почему вы думаете, что я захочу, чтобы частица этого человека, все еще разгуливающего по земле, оказалась внутри моего ребенка?

– Джун, прошу вас, выслушайте меня. Я духовник Шэя, беседую с ним. И полагаю, вам тоже следует с ним поговорить.

– Зачем? Затем, что ваша совесть неспокойна из-за сочувствия убийце? Затем, что вы не спите по ночам?

– Затем, что хороший человек может поступить дурно. Ибо Господь прощает и я не могу не прощать.

Знаете, как бывает, когда вы находитесь на грани отчаяния и кровь стучит у вас в висках? Знаете, каково это – когда язык не поворачивается, чтобы вымолвить правду, но вам все же приходится ее сказать?

– Что бы он ни сказал мне, это не имеет значения.

– Вы совершенно правы, – откликнулся отец Майкл. – Но то, что скажете ему вы, может иметь значение.

Была одна переменная величина, которую священник выпустил из этого уравнения: я ничего не должна была Шэю Борну. Как мучительно было каждый вечер смотреть репортажи по телевидению, слышать голоса приверженцев, собирающихся у тюрьмы со своими больными детьми и умирающими родственниками.

«Глупцы! – хотелось мне крикнуть им. – Не понимаете разве, что он надул вас, так же как меня? Не знаете разве, что он убил мою любовь и мою крошку?»

– Назовите хотя бы одного человека, которого убил Джон Уэйн Гейси, – потребовала я.

– Я не знаю, – ответил отец Майкл.

– А Джеффри Дамер?.. – (Он покачал головой.) – Но вы помните имена преступников?

Отец Майкл встал со стула и медленно подошел ко мне:

– Джун, люди могут меняться.

– Угу, – скривила я губы. – Вроде кроткого бездомного плотника, который превращается в психопата?

Или девочка-фея с серебристыми волосами, чья грудь в одно мгновение расцветает кровавым пионом. Или мать, превращающаяся в женщину, какой никогда не думала стать, – ожесточенную, опустошенную, сломленную.

Я понимала, почему этот священник хочет, чтобы я встретилась с Шэем Борном. Я помнила слова Иисуса: «Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте… Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром…»[8]

Вот что я вам скажу: Иисус никогда не хоронил своего ребенка.

Я отвернулась, потому что не хотела, чтобы отец Майкл увидел мои слезы, но он обнял меня, подвел к стулу и протянул бумажную салфетку. Постепенно его голос, невнятное бормотание сложились в отдельные слова.

– Бесценная святая Фелисити, покровительница тех, кто претерпел смерть ребенка, прошу твоего заступничества. Пусть Господь поможет этой женщине обрести покой…

С неожиданной для себя силой я оттолкнула его.

– Вы не смеете! – произнесла я дрожащим голосом. – Не смейте молиться за меня, потому что если Бог сейчас слушает, то Он опоздал на одиннадцать лет.

Я подошла к холодильнику, единственным украшением которого была фотография Курта и Элизабет, прикрепленная магнитом, сделанным Клэр еще в детском саду. Я так часто прикасалась к снимку, что края обтрепались и цвета потускнели под моими пальцами.

– Когда это случилось, все говорили, что Курт и Элизабет обрели покой, что они попали в лучший мир. Но знаете что? Они никуда не попали. Их у меня отняли. Меня ограбили.

– Не вините за это Господа, Джун, – сказал отец Майкл. – Он не отнимал у вас мужа и дочь.

– Да, – уныло произнесла я, – это был Шэй Борн. – Я холодно взглянула на него. – А теперь прошу вас уйти.

Я проводила его до двери, поскольку не хотела, чтобы он говорил с Клэр. Она вся извертелась на диване, стараясь подсмотреть, что происходит, но, вероятно, по моей напряженной спине поняла, что лучше не высовываться.

На пороге отец Майкл задержался.

– Это может произойти, не когда мы хотим или как хотим, но в конечном счете Господь подведет баланс, – сказал он. – Вам не стоит добиваться мести.

Я пристально посмотрела на него:

– Это не месть. Это справедливость.



После ухода священника мне стало очень зябко и я никак не могла унять дрожь. Я надела свитер, потом еще один и закуталась в одеяло, но невозможно было согреть тело, превратившееся в камень.