— Дело в том, что офицер привел на хутор женщину.

— Ну не навсегда же?

— Подруга юности. Она в восторге от хутора.

— Хорошо. Я понял. Мне нужно говорить о твоей проблеме со старшим по команде.

— Чапас в парке сидит. Ждет моего решения.

— Отпусти его. Пусть придет завтра.

— Я в нем не уверен.

— И что ты предлагаешь?

— У тебя есть еще люди?

— Это будет стоить дороже.

— Карл, Чапас сейчас сбежит и наделает глупостей.

— Не дергайся, друг мой.

— Что мне делать?

— Объясни, где ты находишься. Так. Попрощайся с Чапасом. Только не раньше, чем через сорок минут. Мне нужно время. И все.

— Что «все»?

— Хутором займутся другие люди. А ты сиди в гостинице и жди…



Господин Лемке нам был интересен по некоторым другим причинам, а вот Иван Пирогов с Люсей Печенкиной оказались в этом деле людьми совершенно случайными, хотя и небесполезными. Зачистка их в наши планы не входила. А вот Чапасом решено было вначале пожертвовать, поскольку возиться с ним не было времени, а натворить он мог много ненужного. Но ставить «на защиту» и счастливых молодоженов, и Стасиса было делом рискованным. И когда вечером в вокзальном туалете люди Карла прокололи шилом Стасису Чапасу печень, им никто не помешал. Зато исполнители были отслежены по всему маршруту. Сотрудники службы безопасности одной из строительных фирм. К немецкому капиталу фирма отношения не имеет. Ребята просто зарабатывают на жизнь. В армии служили связистами. Уже потом прошли спецподготовку в одной из закрытых воинских частей, на Большой земле, естественно, за спонсорские деньги. Общепринятая практика.

Список бойцов явных и потенциальных, бывших в распоряжении российско-германской фирмы или могущих быть, сейчас интенсивно «прокачивался», уточнялся. Эти двое, русские, не женатые, явились для нас полной неожиданностью и заставили заняться переоценкой ценностей.

Ни один немец, или нечто похожее на немца, в охранных и «боевых» структурах не был задействован, по спискам не проходил. Их было пока не много. Всего-то тысяч двадцать на всю область. И ни одной немецкой головой рисковать было нельзя. Их головы и руки понадобятся потом, для гораздо более важных дел, чем стрельба и работа шилом и заточками.

Теперь мы знали, что в будущей операции хутор важен для противной стороны. А может быть, важно было то, что находилось на хуторе. Господин Лемке недаром, видимо, посетил свое родовое имение. При всей пикантности ситуации у него были более важные и спешные дела, чем ностальгическая попойка и ловля красноперки с русским офицером на этом хуторе.



Итак, немолодой Иван Иваныч пришел к постаревшей, но покуда стройной Люсе Печенкиной, которую он в молодости даже не успел притиснуть, но все же посвящал ей стихи и помнил потом о ней очень долго. И она почему-то не забыла странного и настойчивого поэта районного масштаба. Папа Печенкин скончался, и супруга его жила с внуком. И Люся обитала совсем уже не в том доме на Московском проспекте, но все же не покинула этот город. Жизни здесь начинались и заканчивались, время шло, рушились государства, и на их обломках возникали новые, порой уродливые и лицемерные. Это была теперь их земля. Гарантом их мирной и незамысловатой жизни были кости русских мужиков, изобильно и изобретательно срезанных свинцом, огнем, сталью немцев, которые испили из чаши горячего и злого напитка ненависти.

Не трогайте кости мертвецов. Немецкие кладбища были запаханы. На их месте не было ничего. Только новые хозяева этой земли, доставшейся им по праву сильного, знали, что под этим городом находится другой, город привидений и химер. Привидения иногда поднимались наверх, парили над мостовыми, проникали в дома и души. Но укладывались в эту землю тела ушедших, и силовое поле наших мертвых, как тончайшая, но непреодолимая преграда, стало пока еще не очень надежной защитой. Но мертвецов с каждым годом прибывало, и крепче становилась печальная оболочка. И где-то уже очень глубоко ощущались толчки. Здесь когда-то жили пруссы. Первые хозяева дюн, рек, лесов и болот…



И если Бухтояров уже вошел в игру, то именно на хуторе он должен был каким-то образом обозначиться. Информация о том, что произошло с Чапасом, к нему ушла, хотя кто у нас был человеком Бухтоярова, нельзя было даже догадываться. Это был кто-то на самом верху. То есть играть предстояло с открытыми картами. Господин Ши пока не проявлял активности, регулярно посещал государственную службу, из Москвы не отлучался, ничего интересного, по разговорам, которые нам удалось прослушать, не произнес.



…Озеро перед закатом, красное и бездонное, легло возле ног. Бренный пятак, падая за лес, выплеснул эту краску, наверное наиглавнейшую краску мироздания, и контуры сосен, и кучевые облака этого дня были просто-напросто трагическим антуражем ежевечернего падения в бездну… Дело житейское. Если бы еще утром подняться.

— Ну, как жил без меня, что поделывал? — спрашивала Люся Печенкина Ивана Пирогова.

— Служил.

— И как служба?

— Все пропили и флот опозорили.

— Ваня. Ты не переживай. Все скоро наладится.

— Тещу мою как по отчеству?

— Она пока не твоя…

— Так что, есть варианты отхода на заранее подготовленные позиции?

— Ни позиций, Ваня, ни отходов. Ты вот получишь жалованье в следующий раз и отправишься во Львов.

— Во Львов я теперь отправлюсь только в составе штурмовой группы.

— Ты, Ваня, империалист.

— Я поэт.

— Прочти, Ваня, стихи.

— Вернусь со Львова.

— А картошку в золе если?

— Можно на сковороде. Газ есть.

— Я в золе хочу.

— В фольге?

— Ты поэт или менеджер?

— Я офицер.

— У вас что, в уставе записано, чтоб в фольге?

Иван обиделся. Он ушел в дом, вернулся с бутылкой коньяка. Много чего он прикупил сегодня, и миллионом стало меньше в его новом бумажнике. Пикник этот на закате становился для него таким важным.

Страны, ночлежки, попутчики — кто там с надеждой на лучшее?

Иван нашел среди всякого хлама на чердаке маленький складной столик, очевидно для пикников. Каркас был в полном порядке — хорошее дорогое дерево. Но ткань выцвела. Когда-то на ней были вышиты птицы, похожие на райских. Он разлил напиток плотного цвета и достойного вкуса в граненые стопки. Себе до края, женщине на треть.

— Лей до края, Ваня.

Он налил.

Годы, сгоревшие заживо. Бар называется «Анджела». Была когда-то такая песня в исполнении зарубежного певца, примерно Азнавура или около того. Помнишь дождливое лето? Женщина, умница, узница. Бармен нам ставил кассету с одноименною музыкой.

Это все зажило порезами. Все, что было отпущено тебе. Теперь есть только предсумеречное озеро в Пруссии, но, впрочем, и Пруссии никакой нет. Есть невыплата денежного довольствия и корабли, как консервные банки на складе.

— Кто у тебя? Сын?

— Хотела дочку. Вышло все наоборот. Чего ж ты тогда не пришел?

— Так ведь и тебя там не было.

— А может быть, и была.

— Выпьем еще?

— Только по полной.

— Это меня уже радует.

Дом. Вот только электричества нет. Но жил же тут этот немец? Проживу и я.

Наши транзитные визы кончатся завтрашним утром. Ночь, революции, кризисы. Все уже было как будто. Берег качнется, растает. Берег и Бог не у каждого. Чао, бомбино. Светает. Свет называется…



Но нет. Пошли в болота, пошли уверенно, а дорога туда непростая. С налета можно очень просто ухнуть в трясину. Но вот прошли и остались там. Оперативники из СМЕРША потом разделили всю территорию на квадраты, чуть не метровые, и прочесали все, досконально. Я читал отчет, рапорты, говорил с оставшимся бывшим капитаном Петровичевым. Оружие, личные вещи, оперативные карты. Дело было летом, стояла жара, и они готовили еду на маленьких костерках, по всем правилам, в яме и с искусственным дымоходом, прикрытым травой. Но когда их брали, из трубы в доме шел дым. Остатки золы, четвертушка бумаги. Было решено, что это горели личные документы.

Некоторое время на хуторе сидела группа, потом за ним аккуратно присматривали. И ничего. Затем дело забылось. Забылось напрочь. Другие были заботы. Но, к счастью, рукописи не горят, а архивы — не всегда. Кажется, настало время пересмотра традиционных ценностей, и хутор этот стал ценен снова.

Оставить сладкую парочку в одиночестве вкушать райские яблоки — означало подписать им приговор. Когда идет настоящая игра, такая мелочь, как жизнь офицера-неудачника и какой-то Люси Печенкиной, в расчет не берется. Но зачем еще одна невинная кровь.

Чапас — случай особый. По большому счету, он заслужил это шило в срамном боксике. И, возможно, Иван нам мог бы помочь. Он прекрасно знал предмет общего интереса — хутор.

И наш человек отправился объяснять некоторые обстоятельства Ивану Ивановичу. Только опоздал несколько.



Нового гостя Пирогов обнаружил уже тогда, когда к схрону, где карабин армейский, было отправляться поздно. Как будто из-под земли возник мужик лет так тридцати пяти, плотный, в очках, в туристском обмундировании и сапогах кирзовых, поношенных и ловких. По тому, как сидели эти сапоги на ногах незнакомца, как подогнаны были, как укорочены голенища, он догадался, что человек этот не штатский, по крайней мере в прошлом.

— Зворыкин, — сказал он вместо приветствия и протянул руку.

— Вы по какому вопросу? Это частное владение.

— Вот именно по вопросу владения. Кстати, у меня рекомендации. От Стасиса.

— Чапас, что ли, дорогу показал?

— Он уже не покажет.

— Что еще такое?

— А вот газетку посмотрите.

«Вчера в здании железнодорожного вокзала было найдено тело…»

— Вот его документы. Временно изъяты из дела, под расписку. Вот фотография трупа. Узнаете?

Иван Иваныч взял и то и другое и прислонился к стене коровника, возле которого стоял.

— Вы из милиции, господин Зворыкин?

— Для милиции это слишком мелкое дело. Пришлось его забрать.

— Из Комитета?

— Вам-то какая разница? Считайте, что из военной разведки.

— А может быть, вы Стасиса зачистили и теперь за мной пришли.

— Сердце мое, друг сердешный. Вот удостоверение. Это, понятно, не истина в высшей инстанции. У вас здесь магнитофона нет?

— У меня радио с аккумулятором.

— Не страшно. У меня диктофон хороший. Вы Чапаса голос хорошо помните?

— Изрядно.

— Ну вот и послушайте одну оперативную запись. Ему приказано вас, сердце мое, как вы выразились совершенно справедливо, зачистить. И аванс был получен. Три тысячи марок.

— Всего?

— Потом еще столько же.

— И все?

— А вы думаете, что стоите больше? За подругу вашу еще добавят. Она, кстати, где сейчас?

— Спит. Легли поздно.

— Зачем вы, Иван Иваныч, привели даму сердца на бесхозный хутор?

— Хутор мой. Я на него бумаги выправлю.

— Уже не выправите. Он уже принадлежит другому человеку. А настоящий его хозяин Лемке Отто Генрихович.

— Не знаю такого.

— Знаете, только под другим именем. Он как себя называл?

— Кто?

— Вот эта личность вам знакома? — И фотография Отто Генриховича появилась на свет из планшета господина Зворыкина. Много еще полезных вещей лежало в его рюкзачке. В том числе — оружие, легкое и сильное.

— Это же словак…

— Это немец. Через подставных лиц купивший этот хутор. Деньги тоже не его. Но это не важно.

— Сука.

— Он зачем здесь был?

— Говорил, что рыбу ловить. Якобы слава о линях моих аж до Словакии докатилась.

— Вы, Иван Иваныч, человек взрослый и серьезный.

— Да на мели я тогда сидел. Рыбу одну жрал. А у него джин был. Еды полно.

— Купили вас, как инку испанские колонизаторы, за погремушки и огненную воду. Он искал тут что-нибудь? Ну, по хутору перемещался?

— Я ему хозяйство показывал. Потом на лодке плавали за красноперкой.

— Вы его одного оставляли на хуторе?

— Оставлял… Я за вином ходил в Большаково.

— Вот. За вином. А потом, когда вернулись, следов обыска…

— Да не было никаких следов.

— Панели в доме не отрывались, раскопов не наблюдалось, на чердаках…

— Да нет вроде.

— А точнее?

— Смотреть нужно.

— Так пойдемте.

— Куда?

— Совершим осмотр возможного места происшествия.

— А что он искал?

— Вот это мы и должны узнать.

— А я-то думал, вы все знаете. В военной разведке.

— Будем считать, что в военной разведке. Иван Иваныч. У нас времени маловато. Сюда скоро группа двинется.

— Ваша?

— Если бы. Но ситуация под контролем. У меня средство мобильной связи. Если что, сообщат. А пока давайте начнем.



Зворыкин работал шесть часов. Уже проснулась Люся, вышла, потягиваясь, из дома, смутилась, долго слушала Ивана, опять ушла в дом, готовить ужин, а Александр Сергеевич все не мог расстаться с хозяйственными постройками. Даже брус однажды поднимал и доски ломиком оттягивал. Наконец перешли в дом. Здесь, к удивлению Ивана, оперативник работал недолго, с полчаса, и наконец вытер руки тряпкой и пошел умываться.

— Что он ищет, Ваня?

— Вчерашний день.

И здесь Пирогов был как никогда близок к истине.

Зуммер мобильной связи прозвучал за ужином. Зворыкин взял трубку, извинился, вышел с ней из дому, потом вернулся.

— Ну что… К нам гости. Движутся со стороны Полесска одной группой и со стороны Большакова — другой.

— Как же со стороны Полесска? Там хода нет.

— Странный человек ты, Ваня. И нелюбопытный. Если движутся, значит, есть. Именно по этому проходу ушел с хутора старый господин Лемке. Семья его уже была на Большой земле. Под Гамбургом. А уходя, он и спрятал нечто такое, за чем сейчас идут сюда эти люди. И заметь. Среди них даже есть два немца. В местной диаспоре действует негласное правило: немец чист. Никаких разборок, никакой уголовки. А здесь — риск, и риск немалый. Значит, температура в тигле приближается к критической.

— И что нам делать?

— В схрон пойдем.

— Нет у меня никаких схронов.

— Иван Иваныч. Здесь в сорок седьмом году работал СМЕРШ. Поднимали дела из архива. У тебя в двухстах метрах отсюда, за парниками, бункерок есть. Причем отрыт не старым хозяином. То есть про него знали «лесные братья» и мы. Те, кто идут, знать не должны. Сейчас мы неаккуратно все бросим и пойдем туда. И попробуем узнать, ради чего каша в котелке варится.



Под кочкой, мимо которой Иван не ходил, так как она была в стороне, где жижи болотной по колено, оказался лючок. Александр Сергеевич аккуратно срезал дерн, отложил в сторону. Чугунная крышка люка, как от канализации, колодец бетонный, далее лесенка. Они спустились по ней и оказались в бункере два на два. Стол, табуретки, более ничего. Бункер прибран и вычищен. На уровне глаз совершенная роскошь — прорезь, так что виден весь двор, часть дома, постройки, берег озера. Пруд правей. Он не виден.

Зворыкин перенес все свои вещи в бункер, убрал все приметы присутствия третьего человека, как-то: лишняя тарелка и прочие приборы на столе, и другие жизненно важные мелочи. Для Люси Печенкиной происходящее вписывалось в новую систему координат, в которой она теперь существовала, было безумно интересным и неожиданным. Несколько она огорчилась, когда Зворыкин вынул из рюкзака автомат, каких она прежде не видала вовсе и видеть не могла, какие-то оптические приборы, один из которых был прибором ночного видения.

— А можно мне карабин свой взять? — скромно спросил Пирогов.

— Ты, Иван Иваныч, не стесняйся. Наверняка Чапас твои тайники знал. Если не будет там оружия, они забеспокоятся. Что там у тебя еще есть?

— «РГД». Двенадцать штук.

— Я думаю, не понадобятся. Впрочем, возьми их все. И разряди. Потом верни на место. Не стоит вооружать противника. Все?

— Кажется.

— А вот когда кажется, креститься надо. Да не топчись. Иди по старому следу. Потом траву нужно на место ставить. По мере возможности.

— А что? Найдут?

— Вряд ли. Те, кто придут, по большому счету дела не разумеют. Порыскают вокруг да около усадьбы и успокоятся. У них времени мало. Подумают, что ты ушел. В Большаково. Они там поставили пост, но несколько часов коридор был чист.

Пирогов ушел к поленнице, долго хлопотал над ней, растаскивал с краю, наконец забрал сверток какой-то, сложил аккуратно дрова назад, отошел в сторону, поправил что-то одному ему ведомое, зашагал к укрытию, аккуратно, так, как велел Александр Сергеевич.

— Ты что-то быстро.

— А у меня запалы отдельно лежали. В коробочке.

— Хорошо. Теперь без моего приказа носа не высовывать наверх и вообще замолчать.

Зворыкин прошел к дому, затем, пятясь, стал возвращаться, руками поднимая стебли, нагнувшись, словно разговаривая с ними, оглядывая свою работу, но тем не менее быстро продвигаясь к бункеру. Время от времени он рассыпал вокруг какой-то порошок бесцветный, как он пояснил потом, на случай, если бы гости привели собаку. Наконец припрятал крышку люка в стороне, укрыл надежно, а дерн, срезанный ранее, опустил уже изнутри на место.

— Ну вот. Долговременный наблюдательный пункт готов к работе.

— А если бы не был готов?

— Нашли бы другое место. Не сомневайся. Или вариант.

— Так ты здесь был накануне.

— Как тебе сказать? Пробегал кое-кто. Быстро и как бы между делом.

— Понятно.

— Пока вам ничего не понятно.

— А мне что делать? — просто спросила Люся.

— Сидеть. И молчать. Молчать и говорить по моему сигналу. Воды мы взяли пару баллонов. Хлеба. Вот большую нужду справлять затруднительно. А сток в дальнем левом углу. Здесь все продумано.

Затем будто спираль времени захлестнула их бункерок и, раскрутив, бросила в прошлое.

Всего гостей оказалось шестеро. Трое пришли по обычной тропе, от Большаково. Тихо пришли, в комбинезонах рыбацких. Такие теперь в каждом магазине продают. А никакие они не рыбацкие. Это армия сбрасывает, что ей негоже, через торговлю. Кепочки с длинным козырьком. Рюкзаки. И никаких удилищ. Не до балагана.

Один остался на тропе, другой подошел к поленнице, третий в дом отправился. Через некоторое время все встретились у этой самой поленницы, развалили ее. Остались, видимо, в недоумении. Иван подивился прозорливости наставника. Щель в бункере узкая. Смотреть можно только по очереди.

— Где у тебя карабин?

— Сейчас в дупле.

— Где, где?

— Сосну видишь левее?

— В ней?

— Да.

И действительно. Один из гостей идет к сосне, сует руку внутрь обширного дупла, достает что-то завернутое в брезент. Потом все трое бессистемно перемещаются по земле, на владение которой претендуют столько разнообразных граждан. Один, он повыше, идет по направлению к бункеру. Смотрит под ноги, еще идет, возвращается. Зворыкин делал дело на совесть, но натоптали все-таки много. Обошлось.

Наконец двое уходят в дом, а один остается снаружи. Вдруг вернется Иван Иваныч. Нужно встретить на завалинке. Руку пожать.

Примерно часа через полтора появилась вторая группа. Опять трое и снова в камуфляже. Недолго советовались о чем-то. Из бункера не слыхать. Да и говорят тихо. Наконец началось главное. Два поста выставили по обоим опасным направлениям. Причем ушли люди, как видно, метров на пятьсот по тропам. По крайней мере, по той, что видна. «Комбинезон» отправился далече. А остальные…

Один из рюкзаков оказался довольно массивным. И вынули из него вещи, заслуживающие огромного интереса. Нечто резиновое, темное. Через двадцать минут это оказалось легким водолазным костюмом. Баллоны кислородные, небольшие. Не по морю же рыскать. Всего лишь озеро. Или пруд. Зворыкин дает Ивану посмотреть на чудо чудное. Тот только хмыкнуть смог. Люся ведет себя спокойно. Не болтает, не лезет к щели. Молчит. Повезло Пирогову. Основательная дамочка.

Потом резиновый человек уходит за дом и более не появляется. Значит, все-таки пруд. Яма непредсказуемой глубины. Пирогов как-то пытался промерить дно, но шнур с гирькой опускался неравномерно, словно задевала гирька за что-то — то задерживалась, то падала дальше. И так по всей площади пруда, а он невелик.

Но метров на шесть обозначилось. И вот теперь гости незваные, от господина Лемке посланные, ищут в прудике этом нечто важное.

Первая попытка оказалась неудачной. Резиновый человек сидит на земле, маска сорвана, дышит, что-то увлеченно рассказывает. Потом уходит опять на сказочные глубины. Потом опять отдыхает, и наконец после третьего подъема происходит что-то значительное. Общее оживление. Появляется шнур. Покорителя глубин обматывают этим шнуром за пояс, баллоны заодно меняют. Маленькие они. Минут на тридцать. Другой шнур он берет в руки, уходит опять за дом.

— Сейчас что-то поднимать будут, Иван.

— А потом что?

— А потом по обстоятельствам.

— Вы их возьмете в Большаково?

— Они туда уже не пойдут. Тайной дорогой двинут. И никто их брать не собирается. Нужно, чтобы и вещь эта у нас оказалась, и не брал бы их никто. Чтобы позагадочней. Вот ты бы что сделал?

— Что я, разведчик, что ли?

— Ты, Иван, попал, как кур во щи. Ты мне сейчас помогать будешь.

— В чем?

— Нужно, чтобы господин Лемке голову свихнул вместе со своими хозяевами, размышляя, куда девалась вещь.

— И что это за вещь?

— Ну, веди суженую в хату. Не вечно же ей сидеть в бункере.

И Иван, как какой-то дешевый зомби, повиновался.

Теперь Ивану Ивановичу Пирогову со своей пассией следовало ждать гостей, и, судя по нервозности, которая наблюдалась среди тех, кто хотел посетить заброшенный хутор, визит этот должен был состояться уже скоро. Мы не знали, что ищет Отто Генрихович в своих болотах, но то, что это каким-то образом связано с операцией «Регтайм», не сомневались. Не известно также, сохранилось ли это нечто. На хуторе бой был во время войны небольшой. Но вот после СМЕРШ загнал сюда каких-то литовцев, которые уходили аж из-под Каунаса. Тогда пострелять пришлось изрядно. С противной стороны живых не осталось, да и наших положили троих, не считая раненых. Была версия, что шли они сюда не случайно, так как с ними был немец, инструктор с той стороны. Они могли свободно пройти на Калиновку и потом выйти на оперативный простор.



Все было бы прекрасно, если бы это был действительно наш Зворыкин, но Бухтояров-то его успел перехватить.

— Вот здесь мы и будем его ждать, нашего стратегического партнера, товарища Зворыкина.

До тропы отсюда было метров тридцать. Чахлые осинки, мох. И более того, под ногами зеленая оболочка проседает.

— Может, другие есть места? — спросил Бухтояров.

— Тут он нас ждать не будет. То есть не конкретных нас, а потенциального нежелательного свидетеля его путешествия к Ивану Пирогову. Зворыкин — человек молодой, но опытный и может завалить нас обоих.

— Служили, что ли, вместе?

— Мне его так характеризовали. Информацию получил. А своевременная информация сейчас для всех участвующих в деле сторон — главное.

— Окапываться, что ли, будем?

— Примерно так.

Взгорок отыскал Бухтояров совсем рядом с тропой, метрах в пяти. Он аккуратно срезал дерн двумя большими ковриками и положил их поодаль. Саперной лопаткой он работал ловко, держа левую руку не как большинство людей, кулаком книзу. Обмерил демонстративно Зверева, прикинул и отрыл нечто вроде компактной могилы. Только-только чтобы тот улегся в ней. Вынутый грунт уложил в мешок, причем пришлось проделать это дважды, и отнес подале, туда, где не видно с дороги.

Зверев улегся в щель, застеленную полиэтиленом, Бухтояров прикрыл его сверху естественным дерном, аккуратно восстановил стыки, остался удовлетворенным своей работой. Щель смотровую, тонкую, неприметную снаружи, прорезали долго. Теперь Зверев мог видеть весь сектор предстоящих боевых действий.

План Бухтояров составил какой-то невероятно сложный, охотоведческий, индейский. Но он уверял, что иначе Зворыкина можно было упустить. Ни один волос не должен был упасть с его головы. Не дай Бог класть своих партнеров. Это, во-первых, не будет прощено, а во-вторых, зачем же это делать? За время сидения в питерских канализационных люках он теплых чувств в отношении Бухтоярова не прибавил. Строгим Бухтояров оказался начальником, а насчет необходимой жестокости во имя главной цели говорить не приходилось. Зверев не сомневался, что ради успеха какого-нибудь предприятия он и его, Юрия Ивановича, оставит наедине с численно превосходящим противником.

Зверев получил коробочку для связи. Крохотный микрофон на проводе закрепил на кармане рубашки. Телефон вставил в ухо. Расстояние здесь минимальное, Бухтояров приготовил себе индивидуальную ячейку метрах в ста, у поворота тропы. Юрий Иванович, получив по связи появление Зворыкина на их участке, должен был ждать старшего лейтенанта.

Зворыкина решено было брать неожиданным броском из ячейки Бухтоярова. Старлей, пройдя по совершенно ровной местности, боковым зрением, как его учили и как он привык, в подобных обстоятельствах тыл свой должен был посчитать чистым. Бухтояров же по точнейшей наводке Зверева должен был бросаться на того из ячейки, чуть слева и сзади. До этого он не мог и шевельнуться. После чего Зверев броском же преодолевал расстояние до места схватки и в случае необходимости помогал Бухтоярову.

Смысл всей этой мудреной комбинации строился на эффекте полной неожиданности. В чистом поле, вернее, на девственной болотине, он ждать нападения не мог.

— Объект на маршруте, — услышали они с Бухтояровым одновременно. Блошка телефона в правом ухе. Теперь успех операции зависел от его друга из подземелья.

Ждать следовало минут пятнадцать. Уныло потикивали наручные часы. Зверев снял их с руки и подвесил за ремешок так, чтобы, скосив глаза, можно было созерцать ход времени.

Тот, кто должен был быть Зворыкиным, появился на двенадцатой минуте. Он шел быстро.

— Пятьдесят метров от меня.

Старлей шел уверенно и легко. Сумка из черного кожзаменителя на правом боку. Ствол где-то за брючным ремнем, за спиной. Куртка болоньевая, синяя. Кепочка шпанская на лбу.

— Пятьдесят метров, тридцать, двадцать, десять…

Вешка контрольная — прутик, воткнутый в землю строго против гнезда Бухтоярова.

— Пять метров, три… Пошел!

Бухтояров, как вратарь классный, упал в ноги Зворыкину. Он одним броском поднялся на руках и одновременно оттолкнулся ногами…

Юрий Иванович бежал эту стометровку, как ему казалось, безумно долго. И была причина для спешки. Зворыкин, падая, сгруппировался, прижал колени к подбородку, перекатился, и теперь Бухтояров лежал на нем сверху, правой рукой отжимая запястье левой зворыкннской руки, в которой приплясывал пистолет.

Зверев наступил на это запястье каблуком, другой ногой осторожно придавил горло старлея, чтобы ничего там ненароком не сломать. Тогда Бухтояров заломил Зворыкину правую руку и перевернул на живот.



Из беседы с сотрудником МИДа

«…Можно констатировать двойной стандарт правительства Германии по отношению к проблеме Калининградской области. С одной стороны, международные обязательства, в частности, договоренности об объединении Германии и ФРГ, начисто отметающие территориальные претензии объединенной Германии. Официально правительство этой страны отрицает претензии на восточную Пруссию. Но имеющаяся на сегодняшний день информация говорит о другом: сепаратистские настроения в Калининградской области правительством Германии всячески поощряются.

Конечной целью программ по оказанию финансовой помощи бывшим советским немцам западногерманской стороной, в условиях перехода к рыночным отношениям и массовой приватизации, является создание районов с преимущественным проживанием немцев и накопление там западногерманских материальных ценностей и капиталов, с тем чтобы при удобном стечении обстоятельств в некотором будущем объявить их германской собственностью.

Нет никаких сомнений, что выдвижение германских территориальных претензий к России германским руководством подтолкнет ожидаемые территориальные уступки Японии, и вероятная постановка „карельского вопроса“ на повестку дня российско-финляндских отношений.

Одну из моделей создания прусского государства разрабатывает группа специалистов в Геттингенском университете, под руководством функционера Союза немцев за рубежом (УОА) Айсфельда…

Для въезда немцев в область, в том числе и нелегального, активно используется территория прибалтийских государств…



…Активисты общества „Возрождение“ занимаются вербовкой немцев в Киргизии и Таджикистане, в основном рабочих строительных и сельскохозяйственных специальностей, для последующего переезда их на „объекты“.

Имеются данные о закачивании германских капиталов в область через уже сложившиеся структуры российских немцев. На территории области существует более тридцати фирм и обществ (в основном строительного и ремесленного профиля), работающих на немцев. Один из лидеров немецкой общины в Калининграде получил недавно из Германии два миллиарда марок, которые им уже вложены в недвижимость…»

Зверев и Бухтояров ведут Зворыкина в плен

До рощицы, где им никто не смог бы помешать, идти нужно было минут восемь. Зворыкин, совершенно обалдевший, ничего не говорил, даже головой не вертел, шел хмуро, видимо лихорадочно размышляя о том, как бы сейчас вырубить Бухтоярова, который шел сзади с табельным оружием Зворыкина в правой руке. Зверев тоже был вооружен, но уже любимым оружием Бухтоярова — пистолетом Макарова. Тот утверждал, — широко распространенное мнение, что из этого оружия офицер может только застрелиться, — вымысел. Лень и непонимание материальной части тому виной. Звереву не приходилось еще видеть, как Александр Сергеевич владеет этим пистолетом, и потому он скромно молчал. Сам он не только владел им хорошо, но и попадал не раз и в голову, и в живот с самых разных положений и дистанций, но все же не любил «ИМ» за капризы и малую кучность.

В рощице Зворыкииа связывал лично Бухтояров, приматывая шнуром к дереву.

— Значит, поживу еще? — просто спросил Зворыкин.

— Конечно поживешь. Если не будешь предпринимать преждевременных и вредных действий.

— Это каких?

— Например, попыток освободиться из плена ранее условленного срока.

— Ну, положим, что так.

— И не будешь орать громко и истерично.

— Не буду.

— Вот и чудненько. А теперь посмотрим, кого нам Бог послал.

Бог послал им старшего лейтенанта военной контрразведки. Это Бухтояров знал и так. Он хотел только убедиться, нет ли тут какой каверзы.

— На вопросы, понятное дело, отвечать не будешь?

— Понятное.

— Пытать тебя мы тоже не станем. Просто вот корочки позаимствуем и то, что у тебя в папке. Например, то, что изъято из дела об убийстве Чапаса.

— Вот за это мне «спасибо» не скажут.

— Скажут. Да еще какое. Ты только приметы наши хорошенько опиши. Запомни и опиши. И тебе «спасибо» скажут.

Зворыкин так и сделал.

Зверев сидел подле него несколько часов. Потом на хутор прошли какие-то люди, потом Бухтояров появился на дороге, и они ушли, так его и не развязав. Документы и оружие положили метрах в трех от него, на пенек. Прошло с момента пленения часов двенадцать.

Еще через несколько часов он освободился от шнура, размял затекшие члены и побежал по тропе к Большаково. Он торопился, а потому трижды терял тропу и проваливался в болото, один раз основательно. На станции телефон-автомат не работал. Он вошел в каморку дежурного и, не спрашивая разрешения, позвонил. По пояс в грязи, не выполнивший задания и противный сам себе.



В планах немецких реваншистов произошли в это время перемены, и значительные. Они стали форсировать события. Зворыкину следовало придать подкрепление. И в любом случае брать всю группу должны мы были не на хуторе, а по выходе с тропы. И в Большаково и в Полесске, если они разделятся. Потом, если ничего достойного внимания при них не найдем, надо ставить их на конвейер и допрашивать. Кенигсбергских лабиринтов со входами и выходами, и зоной «ПСИ». Что в этой зоне, мы не знали, но на ней была завязана вся операция «Регтайм».

Зворыкин был жив и здоров. Его Юрий Иванович Зверев стерег на одной лесной делянке, когда тот оклемался. Зверева он потом опознал по фотографиям. Затем Юрий Иванович поговорил с кем-то по телефону и оставил Александра Сергеевича одного. Тот часа через два освободился и добрел до ближайшей телефонной будки.

Теперь по всем законам жанра Бухтояров должен был уложить Пирогова вместе с его подружкой в штабель тел под брезент. Но тот провел душещипательную беседу с господином Пироговым, объяснил ему всю прелесть его положения и предложил некоторое время пожить в своем флотском экипаже, а госпожу Печенкину на остаток жалованья отправить куда-нибудь в Крым. Там сейчас тепло и недорого. И тот согласился с доводами. А вы бы не согласились? Затем они с помощью ручной дрели, зубила и ломика вскрыли сейф. Бухтояров забрал все бумаги. Кроме того, там находилось с десяток золотых монет, старых и безумно дорогих сейчас. Целое состояние. Монеты Пирогов брать отказался, справедливо полагая, что от этого забот ему только прибавится, зарой он их в лесу или займи ячейку в банке с громким именем. Бухтояров это решение одобрил, обещал не забывать нового товарища, и все. Ушел по тропе на Полесск, забрав, впрочем, свой арсенал. Не спеша разобрал и сложил винтовку, автомат завернул в свитерок, рацию в рубашку — и ушел.

Когда мы добрались до хутора, все было кончено. Пирогов совершенно обалдел от новых гостей, сломался, все рассказал, ничего не отрицал. С него и дамы взяли подписку о неразглашении и отпустили, хотя требовалось случайных свидетелей устранять, какими бы симпатичными они ни были. Теперь они превратились в секретоносителей. Но настолько дико все прозвучало бы из их уст, что никто бы не поверил. Разборка бандитская из-за недвижимости. Отто Генрихович Лемке напрасно ждал своих людей. Они не вернулись. Никто. Четыре литовца и два немца. Диаспора понесла первые потери. Война была объявлена — и не нами, а Охотоведом и Юрием Ивановичем Зверевым. Беглым милиционером из Питера. Героем пустынных горизонтов.



Из доклада сотрудника посольства РФ в Литве (конфиденциально)

«Находящиеся у власти литовские лидеры и ранее пытались оказать политическое влияние на область, используя фактор исторических связей и проживания на ее территории около двадцати тысяч литовцев. Калининградская область наряду с Клайпедским краем рассматривалась литовской стороной как неотъемлемая часть так называемой Малой Литвы, что уже отражается в современном картографическом материале, распространяемом в республике.

В исторической литературе можно найти еще одно название этого региона — Прусская Литва — историческая область Пруссии, образованная из завоеванных в древности Тевтонским орденом балтийских земель.

В последнее время ряд общественных организаций под эгидой Фонда культуры Литвы по согласованию с Фондом культуры Калининградской области проводят на территории последней анкетирование местного населения. Опросник состоит из трех разделов на литовском, русском и немецком языках, причем каждый является самостоятельным. Так, литовский содержит рекомендации по проведению опроса, не советует непосредственно интересоваться военными объектами, а получать необходимую информацию в беседах с литовцами.

Вопросник на русском языке содержит посылки по выяснению отношения к литовской культуре и вероисповеданию, а также вопросы типа: „Что вы знаете о Малой Литве и где она расположена?“; о желании проживать в независимой Калининградской области и отношении к возможности возвращения туда местных жителей.

Вопросник на немецком языке содержит позиции с характеристиками сельского хозяйства региона.

Некоторая сдержанность литовской стороны объясняется тем, что территория Литвы после войны значительно увеличилась за счет передачи ей части территории Белоруссии, Польши и Германии. В этой связи взаимные территориальные притязания и их удовлетворение „способны обглодать Литву до костей“».

Рассказчик

Но время чтения аналитических записок заканчивалось. Эхо боя на хуторе, не боя, а бойни даже, которую учинил Бухтояров, дошло до больших людей в Москве. На всю компанию Господина Ши это событие произвело тягостное впечатление. Оно ставило под вопрос всю операцию. Но в том-то и штука, что операция должна была быть проведена. И самое поразительное, что мы оказались с Бухтояровым по одну сторону баррикад. Связанные должностными инструкциями, находясь под колпаком Господина Ши, мы не были свободны в выборе средств и методов. Бухтояров был свободен как птица. Но он не хотел взлетать в небесные дали. Он хотел под землю. Поближе к тайнам третьего рейха. А спешка и нервозность проистекали из того, что власть в Москве в очередной раз качнулась, повисла, хотя не давала пока внешних поводов для подобных заключений. Об этом знали, впрочем, в штабах и кабинетах, что далеко от Москвы-реки. По ту сторону зла. И народ вдруг стал различать в выражении глаз телеведущих нечто новенькое. Страх. Операция должна была состояться сейчас. Потом она не состоялась бы, по всей видимости, уже никогда. Время потерь и ошибок заканчивалось.