— Так-то оно так, но что вы предлагаете взамен?

Он хитро на меня взглянул:

— Подвергнуть его пытке.

— Очень смешно.

— Я вовсе не шучу.

— Вы забываете одну маленькую деталь…

— Какую?

— Я не хочу потерять работу.

— А ты поступай, как инквизиторы в Средние века. Как они говорили, когда применяли к кому-нибудь пытку?

— Не знаю…

— Он был подвергнут допросу с пристрастием.

— Допросу с пристрастием?

— Да.

— А при чем тут мой шеф?

— Он тебя несправедливо отчитывает, а ты подвергни его допросу, засыпь вопросами…

— А конкретнее?..

— Вместо того чтобы оправдываться, назадавай ему кучу вопросов, и пусть оправдывается он! И не отставай от него. Это он, а не ты должен доказать, что его упреки обоснованны. Проще говоря, пусть он побудет ишаком…

— Понятно…

— Припри его к стенке. Спрашивай, на каком основании он так говорит, и не давай ему прятаться за общими словами. Копай под него, требуй точных данных, фактов. И если он действительно непорядочен, ему придется пережить скверные моменты. И знаешь еще что?

— Что?

— Самое пикантное — это то, что тебе вовсе не надо проявлять никакой агрессии. Если подойти умеючи, ты сможешь поставить его на колени мягко, вежливо, полным почтения голосом.

— Недурно…

— И если все сделаешь правильно, то есть шанс, что он оставит тебя в покое.



Я запросил встречу с Марком Дюнкером через секретаря. Факт редчайший, но секретарем у него служил мужчина, весьма благовоспитанный молодой англичанин по имени Эндрю. Когда его приняли к нам на работу, все просто ахнули. Дюнкер был настоящий мачо, и все ожидали, что он выберет какую-нибудь нимфетку в мини-юбке и при декольте, которая будет ему во всем подчиняться и ни под каким видом не даст забыть, что он альфа-самец.

Но выбор, несомненно, был не случаен: я подозревал, что Дюнкер комплексует по поводу своего крестьянского происхождения и недостатка воспитания. Секретарь-англичанин, которого он повсюду за собой таскал, компенсировал этот дефект имиджа своей элегантностью и изысканной вежливостью. Но вершиной его достоинств был отточенный слог и настоящий британский акцент. Словом, он, как ее величество королева Британии, облагораживал одним своим присутствием, а мелкие недостатки только дополняли картину и прибавляли ей очарования.

В то утро я намеренно явился с пятиминутным опозданием, чтобы дать понять Дюнкеру, что не так уж ему и предан. Меня встретил Эндрю.

— Я должен вам сообщить, — сказал он со своим густым, хоть ножом режь, акцентом, — что господин Дюнкер еще не готов вас принять.

Нормально… Он ответил на мое опоздание еще большим опозданием. Во Франции время — инструмент власти.

Эндрю пригласил меня сесть на диванчик, обитый красной кожей, который резко выделялся на фоне белоснежной стены. Огромная комната напоминала зал ожидания, где томились посетители. У другой стены стоял стол англичанина, тоже обитый красной кожей, в цвет дивана. На столе царил идеальный порядок, каждый листочек на своем месте.

— Хотите кофе?

Я удивился, настолько вопрос не соответствовал облику англичанина, словно только что вышедшего из Букингемского дворца. Такой скорее должен бы предложить чай в китайском фарфоровом сервизе.

— Нет, спасибо… Хотя, пожалуй, да, я бы выпил кофе…

Эндрю молча кивнул и направился в угол комнаты, где стоял новехонький кофейный автомат из нержавеющей стали. Автомат зафыркал, и из него струйкой полился кофе. Одна капля имела неосторожность запачкать сверкающий металл. Эндрю тут же схватил салфетку и с проворностью ящерицы, языком хватающей комара на лету, убрал предательскую каплю. Металл снова обрел свой первозданный вид.

Он бережно поставил передо мной на низкий столик красную чашку, скорее претенциозную, чем красивую.

— Прошу вас, — сказал он и отошел.

— Спасибо.

Эндрю вернулся к своему столу и углубился в чтение какого-то документа. Он сидел очень прямо, высоко держа голову, так что только глаза смотрели вниз, на листок бумаги, отчего ему приходилось прикрывать веки. Время от времени он делал какие-то заметки на полях документа ручкой с черным стержнем, потом положил листок точно на место, перпендикулярно краю стола.

Прошло несколько долгих минут. Тут дверь, отделявшая нас от кабинета Дюнкера, резко распахнулась, словно ее плечом пытался вышибить какой-нибудь начетчик, и президент ввалился в комнату, по инерции проскочив до середины.

— Кто писал этот отчет? — рявкнул он.

— Алиса, господин президент, — ответил Эндрю, не моргнув глазом.

Вторжение шефа не вызвало никакого выражения на его бесстрастном лице.

Прямо Джеймс Бонд, у которого ни одна волосинка не выбьется из прически, хоть все вокруг взлети на воздух.

— Но это, в конце концов, недопустимо! Она наделала кучу ошибок, которые все вместе перевесят ее задницу! Скажите ей, чтобы она перечитывала отчеты, прежде чем посылать мне!

Он швырнул документ секретарю, и листки рассыпались по столу. Эндрю быстро их сложил, и стол снова обрел безупречный вид.

Я сглотнул.

Дюнкер повернулся ко мне и неожиданно спокойно, с улыбкой, протянул руку:

— Добрый день, Алан.

И я вошел за ним в святая святых. Посреди просторной комнаты высился огромный треугольный письменный стол, одним из углов направленный на посетителя. Он уселся за стол и указал мне на кресло напротив, весьма изысканного дизайна, но до того неудобное…

Окно было открыто, однако звуки с улицы доносились приглушенно, словно им не дозволялось долетать до последнего этажа офисного здания. Над крышами виднелся кончик обелиска на площади Согласия и в отдалении — вершина Триумфальной арки. До окна долетал легкий ветерок. Воздушная струя была прохладной, но начисто лишенной запахов. Какой-то мертвый ветер.

— Прекрасный вид, правда? — сказал он, заметив, что я смотрю в окно.

— Да, красиво. Но жаль, что на улице Оперы нет деревьев, — отозвался я, чтобы растопить лед. — Сюда доносился бы запах зелени…

— Это единственная улица в Париже, где нет деревьев. И знаете почему?

— Нет.

— Когда Осман ее проектировал по заказу Наполеона Третьего, он поддался уговорам архитектора, строившего здание Оперы. Тому хотелось, чтобы ничто не нарушало перспективу и не загораживало его творение, начиная с дворца Тюильри. Пространство должно быть открытым.

В кабинет влетела муха и завертелась вокруг нас.

— Вы хотели меня видеть, — сказал Дюнкер.

— Да, спасибо, что не отказались меня принять.

— Я вас слушаю. Чем могу служить?

— Я хотел бы поделиться с вами некоторыми соображениями, которые могли бы существенно улучшить работу офиса.

Он едва заметно приподнял брови:

— Улучшить?

Я разработал стратегию убеждения шефа, и состояла она в том, чтобы проникнуть и встроиться в его мир с помощью понятий «эффективность» и «рентабельность». Эти слова без конца слетали у него с языка. Ими были продиктованы все его решения. Я должен попытаться доказать ему, что мои соображения соответствуют его интересам.

— Да, существенно улучшить, на благо всех нас и во имя увеличения рентабельности офиса.

— Двое редко желают одного и того же, — заметил он, напустив на себя заинтересованно-насмешливый вид.

Сильно сказано.

— Ну, разве что скромный служащий захочет работать лучше…

Муха приземлилась на его стол, и он смахнул ее рукой.

— Если вы не ощущаете себя хорошо среди нас, Алан…

— Я этого не говорил.

— Не раздражайтесь.

— Я не раздражаюсь, — ответил я, стараясь казаться как можно спокойнее, хотя мне и хотелось вышвырнуть его в окно.

А если он попытается нарочно истолковать мои предложения вкривь и вкось, чтобы сбить меня с толку?


Не спеши с ответом. Помучай его вопросами. Вопросами.


— Впрочем, — снова начал я, — какова связь между моим мнением, что служащий может хотеть работать лучше, и вашей гипотезой, что мне здесь плохо?

Три секунды молчания.

— Мне кажется, это ясно. Разве нет?

— Нет. А что вы имеете в виду? — спросил я, изо всех сил стараясь принять любезный тон.

— Видите ли, внешние причины не объясняют скверных результатов.

— Но мои…


Не оправдывайся. Задавай вопросы. Спокойно…


— А у кого скверные результаты? — снова начал я.

На его лице появилось раздражение. Муха уселась на авторучку. Он опять ее согнал и сменил тему разговора.

— Ну хорошо, каковы же ваши соображения по поводу того, что именно можно улучшить?

Кажется, я одержал первую победу.

— Прежде всего, я полагаю, надо взять еще одну ассистентку, в помощь Ванессе. Она очень перегружена и, соответственно, находится в состоянии непрерывного стресса. Эта вторая ассистентка могла бы также печатать вместо нас наши отчеты. Я подсчитал, что консультанты тратят около двадцати процентов своего времени на заполнение отчетов о собеседованиях. Учитывая нашу среднюю зарплату, это нерентабельно для предприятия. Если бы у нас была вторая ассистентка, она бы стенографировала во время собеседования все, что нужно для отчета, а потом перепечатывала бы. А освободившееся время мы, консультанты, использовали бы для той части работы, которую можем выполнить только мы.

— Нет, каждый консультант обязан печатать отчеты сам, таково правило.

— Именно это правило я и ставлю под сомнение…

— При хорошей организации это много времени не занимает.

— Но логичнее было бы поручить эту работу тому, у кого ниже зарплата. А консультантам лучше бы заниматься делами, более рентабельными для предприятия.

— Как раз если принять еще одну помощницу, рентабельность резко упадет.

— Напротив, я…


Не спорить. Задавать вопросы.


— А что же может к этому привести?

— Придется увеличить зарплату обслуживающего персонала.

— Но когда консультанты освободят себе время от заполнения бумаг, у них сразу повысятся показатели. В конечном итоге предприятие выиграет.

— Я не думаю, что от этого сильно повысятся показатели.

— А что вас заставляет так думать?

— Всем известно, что чем меньше нагружаешь работника, тем меньше он делает.


Задавай вопросы. Вежливо и мягко…


— Всем известно? А кто эти все?

Несколько секунд он искал нужные слова, и глаза его забегали вправо-влево.

— Во всяком случае, я это знаю.

— А откуда вы это знаете?

Муха села ему на нос. Он согнал ее уже не на шутку раздраженным жестом.

— Я знаю, как это бывает!

— А вам уже приходилось экспериментировать?

— Да… то есть нет… Но я и без того знаю!

Чтобы у него не было ни малейшего повода упрекнуть меня в агрессивности, я напустил на себя донельзя простодушный вид: ну просто деревенский дурачок…

— Как же вы можете знать, если… не пытались экспериментировать?

Мне показалось, что у него на лбу блеснули капли пота, а может, это был плод моего воображения. Но в любом случае приемлемого ответа он не нашел.

— То есть, иными словами, если у вас много работы, то вы опустите руки и станете выполнять не все?

— Я — другое дело! — взорвался он, но быстро взял себя в руки. — Слушайте, Алан, я начинаю думать, что вы порядочный наглец!

Ну наконец-то! Я выдержал паузу.

— Наглец? — сказал я, поудобнее устраиваясь в кресле. — Вы же сами на днях показали всем, что у меня отсутствует уверенность в себе…

Он застыл на месте. На солнце набежало облако, и в кабинете стало чуть темнее. Где-то далеко завыла сирена «скорой помощи».

Он перевел дыхание:

— Послушайте, Гринмор, давайте вернемся к нашим баранам. По поводу вашего предложения реорганизации: пусть сначала отдел покажет результаты, а потом будем думать о новой помощнице!

— Да, конечно, конечно, — сказал я с самым что ни на есть вдохновенным видом. — А что, если именно появление новой помощницы заставит нас показать хорошие результаты?

Он снисходительно-высокомерно на меня взглянул:

— Вы видите проблему в мелкой перспективе. А я смотрю на нее стратегически, с позиции развития предприятия. И эта позиция не позволяет мне раздувать штаты… Вы не располагаете всей информацией, чтобы судить… вы не понимаете…

— Мне действительно трудно понять стратегию предприятия, поскольку простых служащих не посвящают в ее тонкости. Но знаете, я всегда полагаюсь на здравый смысл. И мне кажется, что любое предприятие нуждается в средствах для развития. Разве это не само собой разумеется?

— Вы забываете одну вещь, Алан. Очень важную вещь. Мы вошли на Биржу. И рынок не спускает с нас глаз. Мы не можем заниматься непонятно чем.

— Нанять человека для развития предприятия — это заниматься непонятно чем?

Муха вертелась вокруг нас. Дюнкер схватил со стола стакан, выплеснул воду в цветочный горшок и принялся разглядывать стакан.

— Рынок способен сделать прогноз на будущее, только анализируя результаты сегодняшнего дня. Инвесторы сразу же поинтересуются, действительно ли новый человек будет способствовать продвижению предприятия. С возрастанием штата снижается курс акций, это происходит автоматически. За нами пристально наблюдают.

И он показал мне вырезку из газеты. На ней красовался портрет журналиста Фишермана, злого демона Дюнкера, и статья касалась нашей биржевой активности: «Определенный потенциал есть, но требуются значительные усилия».

Муха села на стол. Быстрым и ловким движением Дюнкер перевернул стакан, и муха оказалась в плену. По его лицу пробежала легкая садистская усмешка.

— У меня такое впечатление, что мы просто рабы курса акций. Ну, откатимся мы немного назад… Как на нас повлияет слабое повышение или понижение? Разве нам не наплевать?

— Вы так говорите, потому что у вас нет акций!

— Но для тех, у кого они есть, и для вас в том числе, важен ведь конечный результат. Если предприятие будет развиваться, курс акций так или иначе пойдет вверх…

— Да, но мы даже на короткое время не можем себе позволить держать акции, которые падают.

— Почему?

— Из-за риска предложения публичной покупки акций. Вы должны это знать, у вас ведь экономическое образование? Только высокий курс акций защитит нас от посягательства других предприятий их перекупить. А докупать дополнительные акции, чтобы не потерять контроля над компанией, слишком дорого. Вот почему для нас жизненно важно иметь постоянно растущий биржевой курс, причем растущий быстрее, чем у наших конкурентов.

— Но если это связано с такими рисками, зачем было размещать акции на Бирже?

— Чтобы быстрее развиваться. Как вам известно, когда предприятие входит в Биржу, оно получает деньги от всех, кто выразит желание стать акционерами. За счет этого финансируются проекты.

— Да, но если потом кто-нибудь примет здравые решения, позволяющие продвинуться в развитии, он получит результат, противоположный тому, на что рассчитывал, поскольку надо придерживаться политики роста курса…

— Это будет вынужденная антикризисная политика…

— Но мы не вольны поступать свободно! Фостери сказал, что мы не смогли открыть офис в Брюсселе, потому что прошлогодние прибыли пошли на дивиденды акционерам, а урезать результаты будущего года не хотелось.

— Да, но это другое дело. К курсу акций это не относится. Это требование наших акционеров.

— Почему? Ведь если осуществить определенные затраты на развитие, то мы получим прибыль не только в этом году, но и в следующем!

— У нас есть две группы крупных акционеров, которые требуют, чтобы не менее двенадцати процентов годовой прибыли им выплачивали в виде дивидендов. Это нормально: дивиденды суть вознаграждение акционерам. Они вложили деньги и должны их получать.

— Но если эти требования мешают росту их же предприятия, неужели им не подождать год-другой?

— Наши трудности их не интересуют. Они вкладывались не на длительную перспективу. Им надо, чтобы деньги возвращались быстро, и это их право.

— Но если нам в очередной раз придется принимать решения, невыгодные для нас самих, то…

— Да вот так, у нас нет выбора, настоящие хозяева — это акционеры.

— Поскольку их цель — вложиться на короткий срок и как можно быстрее получить прибыль, то им должно быть абсолютно наплевать, какова будет дальнейшая судьба предприятия.

— Это входит в условия игры.

— Игры? Но это не игра, это реальность! Здесь работают реальные, живые люди! Их жизнь и жизнь их семей зависит от успешности предприятия. И вы называете это игрой?

— А что вы хотите, чтобы я вам сказал!

— То есть в конечном итоге мы рабы не только курса акций, но и абсурдных требований акционеров, которые не прекратятся… А у вас не возникает впечатления, что все это — абсурд? Я решительно не вижу никакой выгоды в том, чтобы войти на Биржу. Вы могли бы развивать предприятие и без этого, если бы не приходилось реинвестировать из прошедшего года в будущий.

— Да, но не так быстро.

Быстро, быстрее… Я никогда не разделял этой одержимости скоростью. Почему все надо делать быстро? Кому это нужно? Вечно спешащие люди — уже мертвецы…

— Если откатываешься со своих позиций, зачем спешить?

— Надо снова занять доминирующее положение, чтобы его не заняли конкуренты.

— А иначе?

— Иначе будет трудно отвоевать у них пространство на рынке и улучшить свои показатели.

— Но ведь если мы будем развиваться спокойно и неспешно и повысим качество своих предложений, у нас появятся новые клиенты, ведь так?

Молчание. А может, Дюнкер сам уже задал себе этот вопрос?

— Да, но очень не сразу.

— Ну… а в чем проблема? Не понимаю, что мешает нам взять паузу, добиваясь хорошей прибыли?

Он поднял глаза к потолку.

— Кстати, о времени… Вот сейчас вы его у меня отнимаете. Делать мне больше нечего, кроме как философствовать…

И он принялся раскладывать по стопкам бумаги на столе, больше не глядя в мою сторону.

— Мне кажется, — сказал я, подбирая слова, — что всегда полезно немного отойти назад, чтобы… задать себе несколько вопросов по поводу смысла того, чем мы занимаемся.

— Смысла?

— Ну да, для чего все это и что это даст…

Муха кружилась под стеклянным колпаком.

— Не надо искать смысла там, где его нет. Вы сами-то верите, что жизнь имеет какой-то смысл? Выпутываются всегда самые сильные и хитрые, вот и все. У них и власть, и деньги. А тот, у кого есть власть и деньги, имеет в этой жизни все, что пожелает. Все очень просто, Гринмор. А все остальное — интеллектуальная мастурбация.

Я глядел на него в изумлении. Как можно хотя бы на секунду решить, что твоя жизнь состоялась, потому что у тебя есть власть и деньги? И до такой степени надо себя обманывать, чтобы быть счастливым только потому, что сидишь за рулем «порше»?

— Мой бедный Алан, вам никогда не узнать, до какой степени прекрасно могущество!

Перед таким утверждением я себя почувствовал просто инопланетянином… Это становилось забавным. В конце концов, разве Дюбре не призывал меня влезать в шкуру людей, мне абсолютно противоположных, чтобы изнутри познать их мир?

— Значит, занимаясь вот этим всем… вы ощущаете себя… могущественным?

— Да.

— А если вы перестанете этим заниматься, вы почувствуете себя…

Дюнкер побагровел. А на меня вдруг напал смех. Я вспомнил фильм о бизнесмене, который из кожи вон вылезал на работе, чтобы компенсировать недостаточность по сексуальной части.

— Ну ладно, — сказал он, — что касается ассистентки, я говорю «нет».

Есть еще вопросы?

Я изложил ему еще несколько соображений, но успеха они не возымели.

Это меня не удивило, особенно теперь, когда я понимал, что им движет, и знал его «правила игры».

Тем не менее я задал ему еще один вопрос, на этот раз с просьбой объяснить.

— Я заметил в прессе много объявлений, которые опубликовало наше предприятие.

— Да, так оно и есть, — удовлетворенно хмыкнул он.

— Но на данный момент мне не поручали никого нанимать… Как такое может быть?

— Не беспокойтесь, это нормально.

— Как это, нормально?

— Поверьте, вы ничего не потеряете по сравнению с вашими коллегами. Задания будут распределены всем поровну. А теперь, Алан, я должен вас покинуть, у меня много работы.

И он подкрепил свои слова жестом, махнув рукой в сторону стопки бумаг на столе. Я не двинулся с места.

— Но в таком случае почему я не получаю больше заданий? В чем логика?

— Ах, Алан, во все-то вам надо вникнуть… Вы должны понимать, что в организации нашего типа всегда есть такие решения, о которых не следует кричать на каждом перекрестке. В данном случае, если опубликовано объявление, то это вовсе не означает, что за ним есть конкретное рабочее место…

— Вы хотите сказать, что мы публикуем… фальшивые объявления? Ложные приглашения на работу?

— Фальшивые, ложные… все это громкие слова!

— Но зачем все это?

— Нет, Гринмор, вы решительно не умеете мыслить стратегически! Я вам битый час объясняю, что для нас жизненно важно, чтобы наши акции поднимались в цене день ото дня. Надо бы вам знать, что рынок реагирует не только на реальные результаты. Существует еще и психологический фактор, представьте себе. На инвесторов действует благотворно, если они видят в газетах объявления о приглашениях на работу через «Дюнкер Консалтинг».

Однако я все еще не утратил иллюзий:

— Но ведь это непорядочно!

— Надо уметь отделяться от толпы.

— Вы публикуете фальшивые объявления специально для того, чтобы поддержать имидж и поднять курс акций? А… как же кандидаты?

— Строго говоря, для них ничего не меняется.

— Но они тратят время, чтобы выслать свои резюме, составить письма с мотивацией…

Вместо ответа он вздохнул.

— Не говоря уже о том, что чем чаще они получают отзывы о своей непригодности, тем больше теряют уверенность в себе!

Он закатил глаза к потолку:

— Алан, вам что, не терпится пополнить армию безработных?

Я застыл, пораженный тем, что услышал. Мне никак не удавалось понять, как можно до такой степени плевать на других людей, даже если они тебе и незнакомы… Встав со стула, я повернулся на каблуках и пошел к выходу. Зачем тянуть дальше? Ни к чему тут больше оставаться. Решения Дюнкера продиктованы логикой, в которой нет места искреннему желанию что-то изменить к лучшему.

Я сделал два шага и остановился. Как можно довольствоваться таким бессмысленным и бесчувственным взглядом на мир? Для меня это было настолько непостижимо, что я просто обязан был очиститься от всего и уйти с легким сердцем.

Дюнкер сидел с недовольным видом и не поднял глаз от стопки досье.

— Господин Дюнкер, и что, вот это все действительно делает вас счастливым?

На его лице появилось какое-то странное выражение, но он ничего не ответил, уставившись в бумаги. Мое время истекло. Может быть, ему впервые в жизни задали такой вопрос. Я посмотрел на него с любопытством и жалостью и снова направился к выходу по мягкому ковру, приглушавшему мои шаги. Дойдя до двери, я обернулся, чтобы закрыть ее за собой. Он по-прежнему пристально изучал документы и, наверное, уже забыл о моем существовании. Но взгляд у него был какой-то странно застывший, углубленный в себя. Потом он потянулся рукой к стакану и приподнял его.

Муха вылетела прочь и умчалась в окно.

23

В тот же вечер я сел на автобус и поехал в замок. Меня обуревали противоречивые чувства: с одной стороны, острое желание наконец заглянуть в загадочный блокнот, который, я был убежден, поможет мне разобраться в намерениях Дюбре. С другой стороны — страх. Мне было страшно забраться среди ночи в такое место, которое и днем-то производило сильное впечатление, и страшно, что меня застигнут на месте преступления…

Несмотря на поздний час, в автобусе было много народу. Рядом со мной сидела маленькая старушка, а напротив — здоровенный усач. Я поставил в ногах пластиковый пакет с купленной накануне бараньей ногой. Запах, поначалу еле уловимый, сразу заполнил пространство, и кончилось тем, что в автобусе невыносимо запахло сырым мясом. Старушка стала бросать на меня косые взгляды, а потом демонстративно отвернулась. Усач удивленно вытаращил глаза, и в его взгляде читалось явное отвращение. Я собрался пересесть на другое место, но вовремя спохватился: баранья ножка была сегодня моим «Closer». Не надо реагировать на косые взгляды. Удивительная штука жизнь: она совершенно неожиданно предоставляет нам возможности для роста.

И я остался на месте, стараясь расслабиться и не поддаваться охватившему меня стыду. В конце концов, никому не запрещается ездить в автобусе в компании бараньей ножки…

Я был до чрезвычайности горд своим решением, тем более что трижды в день мне предписано собой гордиться. Ладно, посмотрим, что я смогу еще прибавить сегодня к своим подвигам. Встречу с Дюнкером — несомненно! Правда, я ничего не добился, но мне хватило мужества ему противостоять и не оправдываться. У меня даже возникло впечатление, что тактика вопросов, предложенная Дюбре, немного расшевелила Дюнкера. Мне было чем гордиться.

Усач тем временем с подозрением вглядывался в мой пакет, видимо пытаясь угадать, что там такое. Может, он заподозрил, что я везу через весь Париж расчлененный труп…

Я вышел за остановку до замка, намереваясь пройти последнюю сотню метров пешком. Автобус отъехал, шум мотора затих, и квартал погрузился в тишину и покой. Теплый воздух был напоен легким запахом деревьев, которые словно дожидались ночи, чтобы отдать свой аромат. Я шел, сосредоточившись на предстоящей задаче, еще раз прокручивая в мозгу свой план, минуту за минутой. Двадцать один тридцать восемь. Первый шаг операции намечен через двадцать две минуты. Я надел темный спортивный костюм, который не стеснял бы движений и помогал оставаться незамеченным в темноте.

По мере того как я приближался к особняку, во мне нарастало дурное предчувствие, открывая путь сомнениям. Так ли уж мне надо прочесть то, что написано в блокноте? А что, если меня сразу схватят? Может, это чистое безумие: идти на такой риск? Страхи наперебой нашептывали мне, каждый свое: Дюбре что-то от меня скрывает, это ясно. Иначе зачем ему напускать столько тумана? Ведь он по натуре человек прямой и решительный. Почему бы сразу не ответить на мои вопросы? Мне надо все знать ради спокойствия душевного. И ради безопасности…

Я прибыл на место в двадцать один сорок семь, за тридцать минут до решающего момента, и устроился на скамейке на другой стороне улицы, положив пакет рядом. Квартал был пустынен. В середине лета его обитатели, наверное, разъехались на отдых. Я старался дышать глубоко, чтобы успокоиться.

Фасад особняка тонул в темноте. Тусклый свет уличного фонаря придавал ему мрачный вид. Замок с привидениями. Только окна большой гостиной, выходившие на одну из боковых сторон дома, были освещены.

В девять пятьдесят две я поднялся со скамейки. Под ложечкой противно засосало, когда я наискосок переходил улицу, давая себе фору во времени. Мне надо было держаться поближе к двери, но так, чтобы никто не решил, что я сижу в засаде, если меня случайно увидят соседи.

Девять пятьдесят восемь. Больше медлить нельзя. Пройдя вдоль решетки сада, я остановился, сделав вид, что завязываю шнурок, и посмотрел назад. Десять ровно. Никого. Я принялся отсчитывать секунды, и тут раздался щелчок электронного замка. Сердце мое забилось сильнее, я ускорил шаг, оглядываясь и проверяя, нет ли еще кого на улице. Прошло меньше двух секунд — и я оказался перед черной дверью. Я достал из кармана маленький металлический прямоугольник, который раздобыл накануне в хозяйственном магазине, и прислушался. Никого. Я толкнул дверь, и она открылась. Нагнувшись, я сунул прямоугольник под дверной наличник. Пришлось повозиться, прежде чем он ровно встал на край. После этого я отпустил дверь и со сжавшимся сердцем наблюдал, как она закрывается. Дверь стукнула по прямоугольнику, и этот звук отдаленно напомнил мне клацанье замка. Я еще раз толкнул дверь, и, к моему огромному облегчению, она открылась. Прямоугольника хватило, чтобы не дать ей закрыться до конца. Я оставил в покое дверь, отошел на несколько шагов, удостоверился, что улица пуста, и снова перешел на другую сторону. Не успел я сесть на свою скамейку, как с крыльца послышались голоса: из дома выходили слуги. Они вышли на улицу и, кажется, ничего не заметили. Отлично. Распрощавшись, как обычно, они разошлись в разные стороны, и один из них направился к автобусной остановке. Десять ноль шесть. Пока все идет безупречно. Автобус будет через четыре минуты.

И тут на противоположной стороне улицы появилась дама с собачкой на поводке. Издалека было заметно, как огонек ее сигареты чертит дуги в темноте. За ней следом бежал пекинес, пыхтя и то и дело останавливаясь, что-то вынюхивая и подметая землю длинной шерсткой. Женщина затянулась сигаретой, отчего огонек стал ярче, и терпеливо ждала, пока песик закончит наслаждаться очередным запахом.

Десять ноль девять. С секунды на секунду должен был прийти автобус, но дама с собачкой мешала мне войти в калитку. Ничего не поделаешь… И надо же было, чтобы единственная оставшаяся в квартале обитательница вышла на прогулку именно в том месте, где я нуждался в одиночестве…

Она находилась как раз напротив решетки сада. Время от времени она нетерпеливо поглядывала на застрявшего возле очередной собачьей метки песика и дергала за поводок. Издали казалось, что она тащит за собой швабру. Пекинес не собирался слушаться хозяйку, упирался всеми лапами, выгибался дугой и не желал сходить с места. Хозяйка сдавалась и снова затягивалась сигаретой.

Десять одиннадцать. Автобус опаздывал. Слуга все еще ждал на остановке. Я тоже выжидал. Даже если автобус придет, еще добрых минут пять уйдет на то, чтобы дама с собачкой освободила дорогу. У меня совсем не оставалось времени. Видимо, миссию придется перенести…

Я уже начал думать о том, что завтра баранья ножка будет вонять еще больше, но тут послышался шум мотора. В тот момент, когда автобус подошел к остановке, чудеса продолжились. Дама взяла песика на руки и побежала к автобусу. Голова пекинеса болталась, как у тех пластиковых собачек, что модно было наклеивать в шестидесятые годы на заднее стекло автомобилей. Дама успела вскочить, двери закрылись, и автобус уехал.

Я был поражен… У меня вдруг появился выбор, но действовать надо было немедленно. Было десять тринадцать. Дюбре выпустит своего громилу через семнадцать минут. Время еще есть. Вперед.

Я рывком поднялся и перешел улицу. Напрягши все чувства, я замер перед дверью и легонько нажал. Дверь поддалась, как и раньше, и я скользнул внутрь. Сталин тут же вскочил и с лаем бросился в мою сторону. Я отпрыгнул в зону недосягаемости собачьих клыков и сунул руку в пластиковый мешок. Пальцы скользили по холодному куску мяса, и мне никак не удавалось его зацепить. Наконец я нащупал кость, ухватился за нее и вытащил баранью ногу из мешка, размахивая ею, как дубиной. Согнувшись, я застыл в позе покорности, протянув вперед руку с куском мяса. Сталин сразу перестал лаять, и зубы его вцепились в угощение. Я начал тихо говорить ему какие-то ласковые, успокаивающие слова. Бьюсь об заклад, что он принял бы этот подарок, даже если бы и видел меня впервые. Собаки тоже склонны к коррупции. Я быстро свернул пакет, сунул его в карман и вытер руки о штаны.

Трудно пройти вдоль дома без риска, что меня кто-нибудь увидит на фоне освещенных окон. Пришлось быстрым шагом пробираться в обход, за кустами.

Когда я, запыхавшись, обошел дом с другой стороны, меня ждал неприятный сюрприз: все окна второго этажа были закрыты, несмотря на жару и на то, что в комнатах наверняка стояла духота. Только в нижнем этаже, на уровне сада, виднелось несколько открытых окон, скорее всего, в гостиной.

Дело начинало становиться все более рискованным. Десять девятнадцать. Время пока есть, еще больше одиннадцати минут.

Я выбрался из-за кустов и, перебежав лужайку, крадучись подобрался к дому. Сердце отчаянно колотилось. Из дома слышалась музыка… Дюбре слушал фортепиано, Первую сонату Рахманинова, причем на полной громкости. Удача вернулась ко мне.

Я перевел дух и со все еще колотящимся сердцем скользнул в дом.

В воздухе реял опьяняющий аромат женщины… Дьявольски притягательный… Хозяин дома был в этот вечер не один…

Громкие звуки фортепиано долетали до отделанного мрамором холла, где я оказался. Большие люстры были погашены, но в подвесках играли лучи льющегося откуда-то мягкого света. От приоткрытой двери в гостиную по мраморному полу, как луч прожектора, шла длинная световая полоса, освещая только определенную зону, как при киносъемке.

Путь к лестнице лежал через эту полосу, и меня могли заметить… Что же мне теперь, оказавшись у самой цели и потратив столько сил, отступить?

И тут произошло нечто удивительное: прозвучала фальшивая нота, и за ней ругательство на незнакомом языке. Ругнулся Дюбре. Прошло секунды две, и музыка зазвучала снова. Так это была не запись, это он играл? Вот так неожиданность!

Но запах духов…

Возможно, у него сидела гостья, которая могла меня заметить… Хотя если он играл для женщины, она, скорее всего, смотрела на него. Единственная слушательница должна была глаз не сводить с пианиста. Стоило рискнуть…

И я пошел на риск, не раздумывая, повинуясь инстинкту, находясь во власти колдовского аромата… сгорая от желания увидеть ту, которая его источала.

Со сжавшимся сердцем, я на цыпочках крался к лестнице, и каждый шаг приближал меня к опасному и чарующему открытию. Волнующая, потрясающая музыка Рахманинова заполняла пространство, проникая в самую глубину моей сущности. Сантиметр за сантиметром, мне постепенно открывался вид гостиной, и сердце билось все чаще, в такт дьявольским аккордам, которые извлекали из клавиатуры сильные руки пианиста.

Гостиная, с ее высоким лепным потолком, несмотря на огромные размеры, производила впечатление комнаты теплой и уютной. На паркете с версальским узором лежал разноцветный персидский ковер. У стен высились покрытые патиной времени большие книжные шкафы, где стояли книги в темных кожаных переплетах.

Я потихоньку продвигался, и вдруг моему взору открылась потрясающая картина. В гостиной все было несоразмерно огромное: диваны, обитые красным бархатом, канапе, глубокие и мягкие, как кровати, столики с резными выгнутыми ножками, высокие барочные зеркала, импозантные полотна знаменитых художников, где лица персонажей выступали, как из тьмы времен… По углам длинного черного стола высились стулья с двухметровыми, богато украшенными спинками. Две большие хрустальные люстры были погашены, но повсюду — на столиках, на столах, на всех выступах — стояли огромные, бесстыдно торчащие вверх свечи. Их неверное пламя играло на черном лаке столиков и… фортепиано. Фортепиано…

Дюбре, в темном костюме, сидел спиной ко мне, и руки его бегали по клавишам. Соната Рахманинова… А перед ним, на просторном ложе, покрытом черной тканью, лежала, уютно устроившись на боку, длинноволосая белокурая женщина… Абсолютно голая. Приподнявшись на локте, она подперла голову ладонью и рассеянно смотрела на пианиста. Я не мог глаз отвести от этой бесконечной грации и застыл, сраженный красотой, утонченностью и бесконечной женственностью незнакомки…

Время остановилось, и, наверное, прошла целая минута, прежде чем я осознал, что ее глаза повернулись ко мне и она молча меня разглядывает. Я понял ситуацию и сразу весь подобрался, в ужасе, что меня обнаружили, и в то же время взбудораженный и очарованный этими неотрывно смотревшими на меня глазами. Я застыл, не в состоянии двинуться с места.

Я так старался, чтобы меня не заметили, одевался в черное, крался на цыпочках, и вдруг оказался под пристальным взглядом, — на меня никто никогда так не смотрел. У этой женщины был взгляд сфинкса. Ни малейшего смущения собственной наготой, присутствием незнакомого мужчины, наоборот — она глядела на меня с апломбом и вызовом.

Я бы все, что угодно, отдал за то, чтобы вдохнуть аромат ее кожи… И по мере того как пальцы Дюбре бегали по клавишам, затопляя дом волнами мощных звуков, во мне росла уверенность, что она меня не выдаст. Хотя и казалось, что она вся целиком здесь, в настоящий момент и в своем собственном теле, я почему-то чувствовал, что она полностью отстранена от всего, что происходит и может произойти.

Отчаянно борясь с собой, я стал медленно отступать назад, и она, видимо расценив это как свое поражение, отвела глаза.

Я молча, все еще в полном смятении, поднялся по ступеням длинной лестницы, а образ незнакомки все стоял у меня перед глазами. Постепенно приходя в себя, я бегло взглянул на часы: десять двадцать четыре! Сталина спустят с цепи через шесть минут… Скорее!

Я проскочил полутемный коридор так быстро, как только позволяла необходимость двигаться бесшумно. Бледные тени подсвечников с угасшими свечами ложились на стены и ковры, придавая им мрачноватый оттенок.

Еще одна неверная нота, короткое ругательство — и музыка зазвучала снова. Быстрее, в кабинет! Я толкнул дверь и заскочил внутрь. Сердце сжалось.

Я сразу увидел блокнот. Он лежал рядом с ножом для разрезания бумаги, чье лезвие угрожающе упиралось в посетителя. С бьющимся сердцем я бросился к столу. Осталось четыре минуты… Это чистое безумие… Скорее!

Схватив блокнот, я подскочил к окну и в слабом свете луны открыл его в середине, наугад. Музыка Рахманинова, сопровождавшая меня от самого вестибюля, только усилила мой ужас. Блокнот походил на интимный рукописный дневник, каждый параграф начинался с даты, подчеркнутой карандашом. Иногда подчеркивание было особенно жирно. Я быстро пробежал его глазами, выхватывая куски то здесь, то там, разочарованный тем, что не могу прочесть все.



21 июля. Алан обвиняет других в том, что они посягают на его свободу, и не понимает, что он сам позволяет собой командовать… Он подставляет шею, поскольку считает себя обязанным соответствовать ожиданиям других, чтобы не быть изгоем. Он хочет добровольного порабощения, ибо в его натуре присутствует раб…


Когда Алан находится во власти неодолимого желания быть как все, не отклоняться от нормы, в его сознании доминируют сомнения.



Каждый параграф был снабжен комментариями обо мне и моей личности. Словно я какая-нибудь подопытная тварь под лупой исследователя. Я стал листать блокнот назад, и сердце у меня сжалось.



16 июля. Алан неожиданно вышел из такси, не доехав до конца, и хлопнул дверцей. Это говорит о том, что задание он выполнил.



Значит, за мной все это время следили… Мои догадки подтвердились… Но тогда… От этой мысли по спине прошла дрожь: а что, если он знает, что я нахожусь здесь?

Я быстро просматривал страницы… И вдруг понял, что фортепиано больше не играет. Особняк погрузился в гнетущую тишину.

Напоследок я перескочил сразу десять-двенадцать страниц, возвращаясь назад во времени.

Когда мои глаза увидели текст, сердце замерло и кровь застыла в жилах.