Он имел в виду первый трек Would\'t Be Nice. Я улыбнулась.
– Наша песня?
– «Было бы неплохо, если б мы были старше…» – напомнил мне Лиам, продолжив напевать одну лишь мелодию. – Я решил, что мне пригодится какая-нибудь приятная фоновая музыка, чтобы не слышать, как вы с Коулом по утрам выбиваете друг из друга дурь.
Тепло, которое я чувствовала, мгновенно испарилось. Захлопнув коробочку, я прижала ее к груди.
– Как ты узнал?
– Когда вы пришли завтракать с новыми синяками, несложно было сложить два и два. – Лиам наконец поднял на меня взгляд. – Пожалуйста… пожалуйста, будь осторожна. Мысль о том, что он бьет тебя… толкает… за это мне хочется его убить.
— С информационной ячейкой
[13] контакта нет, — возвестил Микаэль.
– Это просто спарринг. Мне нужно тренироваться.
— И давно?
— Сразу после того как парень сообщил, что события становятся неуправляемыми и что он хотел бы дать задний ход. С тех пор его телефон молчит.
– А ты не могла попросить Вайду?
— Он связывался по компьютеру?
— Нет, общался с нами по смартфону.
Я начала заводиться.
Антон следил за достижениями цифровой революции с некоторой растерянностью, как большинство его ровесников. Он ее не принял: сначала отнесся к ней с подозрением, а потом активно взбунтовался, осознав, какое место заняли интернет и мобильная связь в жизни молодого поколения. Он всячески клеймил цифровые технологии, считал их причиной всех зол в современном мире: уничтожения культуры, десоциализации, оболванивания… Позднее он понял, что продолжение сопротивления означало бы полную изоляцию, потерю связи с окружающими. А ведь успех Института целиком зависел от способности активно внедряться в реальную жизнь, быть в курсе каждодневных событий «маленьких людей». Да, он это понял. И хотя сам он не пользовался ни смартфоном, ни компьютером, Антон отлично знал об их возможностях и собрал группу специалистов в составе Службы экстренной помощи. Очень быстро он оценил ее действенность, ибо один только хакер мог предоставить ему больше информации, чем когда-то целая команда следователей. Да еще и гораздо быстрее.
– Ты что… на что-то намекаешь?
— И где он, как ты думаешь?
— Наверное, добрался до перевалочного пункта перед отправкой к месту боевых действий. Туда, где вербовщики завершают промывку мозгов кандидатов и оценивают их возможности, чтобы решить, какое им найти применение.
Я не хотела объяснять все это Лиаму. Я не обязана ничего объяснять. Это не имело к нему никакого отношения. Но когда я захотела отойти от него, парень меня удержал.
— И у нас нет ни малейшей зацепки, где может находиться база?
— Нет. Они постоянно меняют расположение.
– Нет, проклятье, конечно нет. Прости. Не в этом дело. – Лиам закрыл глаза и вздохнул. – Я нашел диск в той машине. Помнишь, от которой почти ничего не осталось? В бардачке. Я принес его, потому что он напоминает мне о тебе.
Антону не нравилось, какой оборот принимало это дело. За годы работы он научился находить подходы к разным людям, внедрять своих сотрудников в банды и организации, откуда ему удавалось вытаскивать попавшую в переделку молодежь, однако в данном конкретном случае, он это понимал, вплотную подобраться к врагу не представлялось возможным.
Я вернула коробочку на место.
— А что говорят коллеги из антитеррористической бригады?
— У них ноль информации, как и у нас.
– Прости. Я сегодня, и правда, не с той ноги встал, – пробормотал парень, снова обратив на меня взгляд своих голубых глаз. И возмущение, которое вцепилось в меня острыми когтями, тут же ослабило свою хватку. – Ты имеешь право заботиться о себе, но мысли об этом все равно выводят меня из себя. Но это все лицемерная чушь, если сегодня утром я сам уже почти ударил тебя.
— Скольким временем мы располагаем?
— Парню через пару недель исполнится восемнадцать. После этого они смогут пустить его в дело. Отправлять его с фальшивыми документами они не рискнут, тем более что совсем скоро он станет совершеннолетним и сможет беспрепятственно уехать из страны.
Он провел весь день, перетаскивая всякий хлам, стараясь навести какой-то порядок – и это после того, как брат обвинил его в мятеже. Конечно, он имел право на меня злиться.
— А что его семья?
— У родителей тоже нет от него вестей.
Я присела на край кровати.
— Что собираешься предпринять?
Начальник Службы экстренной помощи готовился к этому вопросу. Одним из главных принципов Академии было никогда не ставить перед собой задачу, решение которой превосходило ее возможности.
– Ты же меня не ударил, нет. Это правда! Я бы не вмешалась, если бы не была уверена, что смогу остановить тебя. – Я взяла его за руку, прижала его большой палец к ладони, а потом накрыла его остальными. – К тому же, ты держал кулак вот так – а это верный способ сломать большой палец.
— Единственный способ — внедриться в группу.
— Хочешь выдать одного из твоих сотрудников за джихадиста?
— Нет, не сотрудника… Одного из воспитанников. Вербовщик, а у них ушки на макушке, быстро захочет поговорить с нашим кандидатом по скайпу, чтобы проверить, кто он есть в действительности. Сотрудники не годятся — они слишком взрослые. К подростку будет больше доверия.
Я прижалась губами к костяшкам, показывая, что это только шутка. Наконец-то – наконец-то – Лиам вознаградил меня улыбкой.
Антон помрачнел. Он принципиально был против того, чтобы подвергать опасности жизни своих протеже. Разумеется, он не возражал, если те после окончания Института продолжали там служить, но совсем другое дело — вынуждать их совершать нечто опасное в тот момент, когда период становления их личности был в самом разгаре. Нет, это в его глазах было недопустимо.
— Проблем не будет, — прочел его мысли Микаэль. — Придется просто разыграть роль перед монитором до того момента, когда вербовщик предложит поехать в лагерь.
Его мягкая хлопковая рубашка слегка задралась на спине, обнажив полоску светлой кожи. Я захотела дотронуться до нее – и дотронулась. Потом я задрала рубашку повыше, мягко провела по его телу пальцами. И еще раз. И еще.
Антон все еще колебался.
— И кого ты в этой роли видишь? — все-таки спросил он.
– Так приятно, – прошептал он. – Останешься? Не хочу видеть никого, кроме тебя. Не сейчас.
Микаэль уставился на директора, глаза в глаза. Оба знали ответ на этот вопрос.
Лицо директора потемнело.
Лиам отодвинулся к стене – молчаливое приглашение улечься на узкую койку рядом с ним. Сейчас это казалось таким чудесным и таким простым: я точно знала, что мы подойдем друг другу, будто нас сразу создали вместе как одно целое.
— Это невозможно, — проворчал он. — Лана имела дело с этим парнем! А раны девушки еще очень свежи. Невозможно! Тем более что мы ей еще ничего не рассказали.
— Именно потому, что она его знает, ее кандидатура и является наилучшей.
– Как ты? – спросила я, перебирая пальцами полу его рубашки. Лиам обхватил меня рукой за талию и притянул поближе. Все недавно выстиранные вещи отдавали чистящим средством и хлоркой, и его рубашки пахла так же. Но за ней была его теплая кожа с ароматом хвои и мятной зубной пасты. И все это был Лиам.
Антон поморщился.
— Что говорит Лео?
Запах подействовал на меня как наркотик. Я старалась ровно дышать, чтобы успокоиться.
— Он согласен. И даже считает, что это поможет ей примириться с частью ее прошлого.
Старик пожал плечами: он согласился с таким решением, но оно ему не нравилось.
– Просто устал как собака, милая.
Окутавшая нас тишина подарила первый за многие месяцы миг затишья, настоящего покоя. Неярко светила лампа, рядом с моей щекой равномерно поднималась и опускалась его грудь, его тепло смешивалось с моим. И вот я еще бодрствую, и пальцы Лиама осторожно теребят мои растрепавшиеся волосы, а вот я проваливаюсь в расслабленную сладкую дремоту.
41
Меня пробудил от сна легкий поцелуй.
Дилан всегда знал, где ее можно найти. Когда у Лии возникало желание залечить раны или восстановить душевное равновесие, она шла к дальней скамейке в парке или уединялась в пустой классной комнате. Отыскав девушку, он тихонько приближался к ней и усаживался рядом. Лия всегда встречала его с улыбкой, полной нежности, отчего сердце подростка наполнялось восторгом. Их связывали особенные отношения: они радовались друг другу и охотно проводили время вместе, но разговаривали редко. Обычно Лия читала вслух книгу, находившуюся в тот момент у нее в руках, — сборник стихов, роман или эссе, а ее «ученик» задавал вопросы, если ему были непонятны какие-нибудь слова или фразы. Девушка ни в чем его не упрекала — напротив, ей доставляло удовольствие что-то объяснять, и поэтому Дилан чувствовал себя свободно и не стыдился своего невежества. Иногда она советовала ему просто погрузиться в мелодию стихотворения. «Только музыка слов способна порождать чувства», — сказала Лия однажды. Но он считал, что вся магия заключалась не столько в самих словах или в их смысле, сколько в голосе девушки. И в их близости, безусловно. Не будь она рядом, часть ауры этих текстов мгновенно бы улетучилась.
Больше всего Дилану нравились в Лии ее душевная тонкость, богатство воображения, непохожесть на остальных, напоминающая его собственную. Не меньше ценил он и ее заинтересованность им и внимательность к нему, поднимавшую его в собственных глазах. Девушка таким образом допускала парня в свой внутренний мир, в то блаженное единство, существующее между книгой и читателем. И в этот день все было так же.
– Пора ужинать, – позвал меня Лиам, и его голос после сна тоже звучал хрипло. – Только что в коридоре об этом кричали.
Лия прервала чтение романа «Над пропастью во ржи».
— А тебе нравятся книги, которые я читаю? — неожиданно спросила она.
Но мы оба даже не шелохнулись.
Вопрос застал его врасплох. Она еще сомневается?
— Да, конечно же! — поспешил он ответить.
– Что ты делала сегодня? – спросил парень, немного помолчав. – Я даже не спросил…
— Я не то хотела спросить. Что тебе нравится — сами книги или то, что их читаю я?
Дилан покраснел, пытаясь подобрать слова, нервно провел рукой по волосам. Как ей удалось прочесть его мысли?
— Думаю, и то и другое.
– Ты уверен, что хочешь знать?
— Как тебя понимать?
Что ответить, чтобы не разрушить волшебство их пленительной близости? Солгать? Отделаться пустой фразой? Нет, Лия заслуживала искренности.
Он отодвинулся от меня, и его взгляд стал более настороженным.
— На самом деле… ты же знаешь, я не все понимаю, не все слова, иногда целые фразы. Главное, что меня волнует, это твоя манера чтения. Ну и не только, разумеется. Для меня важен каждый миг, проведенный с тобой. Вот что я хочу сказать… все это было написано кем-то, кто не случайно выбрал именно эти слова. Потом они долго оставались предоставленными самим себе, на страницах книги. Когда ты читаешь, слова оживают, словно их автор здесь, рядом с нами. Понимаешь? Ты, я, авторы — все это, вместе взятое, и дает эти невероятные, неповторимые мгновения. Вот что я люблю на самом деле больше всего.
Он сказал то, что думал, может, не очень ловко, поддавшись желанию выразиться как можно точнее, и теперь опасался, что она сочтет его… полным идиотом. Подняв со страхом глаза, Дилан вместо этого увидел на лице девушки чудесную улыбку.
– Я обеспечила нам доступ в личную коллекцию файлов Клэнси. Не считая списков детей, которые ушли из Ист-Ривера, и данных об их последнем известном местонахождении, по большей части это электронная коллекция кошмаров.
— Смешно то, что я сказал?
– Как ты получила доступ?
— Нет. Прекрасно.
Теперь был мой черед отправить в его сторону пристальный взгляд.
— Да ладно, ты просто издеваешься, — проговорил он, стараясь скрыть смущение.
– Как обычно.
— Я никогда над тобой не издеваюсь, и ты это прекрасно знаешь.
Я внимательно наблюдала за его реакцией, уже ощущая, как эти слова повисают между нами, отдаляют нас друг от друга, как непрошеное напоминание. Вот кто я. Вот что я делаю.
— Да я просто так… чтобы что-нибудь сказать.
Вдруг лицо девушки сменило выражение, стало серьезным.
Но Лиам принял это как должное.
— Я могу на тебя положиться?
Что она под этим подразумевала? По телу Дилана прошла сладкая дрожь.
– Там было что-то насчет лекарства?
— Еще бы, что за вопрос!
— Тогда… дай мне обещание.
– Немного об экспериментах, которые ставили в Термонде, чтобы выявить причину. Но… выяснилось, что к концу марта Термонд собираются закрыть.
Он вдохнул побольше воздуха, потому что ему вдруг больно сдавило грудь.
— Хорошо, конечно.
– Вот черт, – сказал он. – Мне жаль.
— На самом деле речь идет о трех обещаниях, — уточнила Лия.
— Ах, вот как? Ладно.
– Коул все равно хочет его атаковать.
Она могла потребовать от него сейчас все что угодно, и он не посмел бы отказать — настолько глубока была его благодарность этой девушке.
— Первое…
– Что ж… я думаю, два месяца – это лучше, чем две недели, – пожал плечами Лиам. – Мы с этим разберемся. Но если я кое-что у тебя спрошу, могу рассчитывать на честный ответ?
Лия прервалась на полуслове, она словно колебалась.
— Ну и?
Я сразу же напряглась.
— Не влюбляйся в меня.
Жаркая волна ударила Дилана. Как она это произнесла, совсем просто, словно речь шла о незначительной услуге.
– Твоя идея насчет интенданта, предложение назначить меня главным по снабжению… это утешительный приз?
— Я… я не понимаю.
— Нет, ты все понимаешь.
Ему снова стало трудно дышать.
— Знаешь, когда два человека сближаются, им кажется, что они вместе переживают что-то особенное, и тогда они стараются подогнать свое чувство под определенный шаблон. Либо любовь, либо дружба — так бывает чаще всего. Так вот, по-моему, это лучший способ все испортить. Разве можно сводить целую историю, все встречи и чувства, к одному слову. Есть столько других понятий, чтобы выразить множество нюансов отношений.
– Что ты имеешь в виду?
— Понимаю… Только ты не думай… мне хорошо с тобой… вот и все.
– Это способ удержать меня здесь? Я имею в виду, держать меня в тылу. Когда начнется заварушка с лагерями, меня оставят здесь ждать и надеяться, что хоть кто-то вернется целым и невредимым?
— Мне тоже хорошо с тобой. Мне нравятся наши встречи, взгляды, даже молчание… даже этот непростой разговор мне тоже нравится! Нравится, как ты краснеешь, как проводишь рукой по волосам, когда волнуешься.
Он испустил нервный смешок, стараясь выглядеть равнодушным, но это ему не удалось.
— И я понимаю, что все это — любовь, уж точно любовь, — убежденно произнесла Лия.
– Думаешь, пока ты занимаешься поиском припасов, мы отправимся штурмовать лагерь? – сказала я. – Конечно нет. И, если уж на то пошло, Коул запаниковал только потому, что ты не сказал ему, куда пойдешь. И я отреагировала точно так же, потому что ты просто ушел. Если придется, ты сможешь себя защитить, и мне это известно. Но знает ли об этом Коул?
Чего-чего, а такого он от нее услышать не ожидал. Почему она противоречила сама себе? Разум его этого не выдерживал.
– Он понятия не имеет, через что я прошел… что мне приходилось делать. Он ведет себя так, будто я даже пистолет держать не умею. – Лиам вцепился в мою рубашку, сминая ее на спине. – А я умею. Гарри успел меня научить. Я просто не хочу стрелять, пока не возникнет крайней необходимости.
— Но ведь существует много родов любви, — продолжила девушка. — Самый худший толкает два существа друг к другу, заставляет их целоваться, обещать верность до гроба, упиваться собственными чувствами. Но у нас совсем другая любовь — она огромна, полна поэзии. Наша любовь — уникальна, и я хочу, чтобы она такой и осталась.
Дилан не был уверен, что понял до конца все, что она сказала, однако расспрашивать не осмелился.
– Так и должно быть, – согласилась я. – Иногда я поверить не могу, что все это случилось с нами. И я все думаю, когда же это стало для нас таким простым, таким естественным – поднять пистолет и прицелиться, будто так и должно быть. Мне придется учить других детей стрелять, и я понятия не имею, как с этим справлюсь. Я даже не знаю, как сделать так, чтобы они все равно понимали, что учиться убивать – это ужасно.
— Ну а вторая просьба? — решил он сменить тему.
— Вторая…
Правда ли он хотел ее узнать? Первая-то чуть не спалила ему мозг, и требовалось время, чтобы осмыслить ее во всем объеме. Что, если две другие окажутся того же масштаба, тогда он окончательно свихнется без надежды на спасение.
– Может, все не обязательно случится вот так, – тихо произнес Лиам. – Может, нам и не придется идти в наступление с оружием в руках.
Открыв сумку, девушка вынула оттуда тетрадку.
— Если со мной что-нибудь случится, я хочу, чтобы она осталась у тебя.
Даже если бы Лиам предложил сразу пойти ва-банк и застрелить Грея, я удивилась бы меньше. Мой план освобождения лагеря основывался на том, который он сам вместе со своей группой разработал в Ист-Ривере. И оба варианта подразумевали, что нам придется прибегнуть к силе.
— Что-то случится? Не понимаю. Что может с тобой произойти?
— Не имеет значения. Я хочу, чтобы ты мне пообещал, что заберешь эту тетрадь и оставишь ее у себя в день моей смерти.
– Нет, сражение будет настоящим, – возразила я. – Нас должны воспринимать всерьез. Просто… я не могу смириться с тем, что после этого станет с детьми. Что произойдет, если они обнаружат, что теперь умеют убивать, умеют спускать курок. Мы можем научить их сохранять спокойствие, дадим мишени, на которых можно потренироваться, но мы точно заставляем выпить яд, который изменит их навсегда. Я знаю, что мы говорим о жертве и что они сами решат, готовы ли ее принести. Но мне не дает покоя цена. Я со страхом думаю о том, во что мы сами превратимся в конце пути.
— Но…
— Обещаешь? — настаивала она.
— Да, конечно… Только…
Посмотри, во что уже превратились мы сами. Перед моим внутренним взором проплыло заплаканное лицо Зу и тут же сменилось признанием Толстяка о том, какой ценой он стал охотником за головами, и воспоминанием о том, как в него стреляли. И все это заслонило разбитое лицо Лиама. Теперь все эти образы в моей памяти были связаны воедино. Они никогда не исчезнут, даже когда все закончится.
— Там кое-какие мои записи. Они для меня очень много значат. И еще одно стихотворение… о нем будет третья просьба.
Сбитый с толку, Дилан молчал. Чего опасалась Лия? Зачем говорить о смерти, ведь они так молоды! Может, все это от ее неустойчивого темперамента, пережитых страданий, породивших в ней мрачные мысли, от ее склонности к меланхолии и привычки погружаться в «бодлеровский сплин»?
– Думаю, они понимают больше, чем тебе кажется, – заметил парень, проведя пальцем по мочке моего уха. – Дети, которые не принадлежали к Лиге, находились в бегах годами. Наивных несмышленышей среди них нет. Они хотят выжить так же отчаянно, как и мы. Мы придумаем, как обеспечить им безопасность – насколько это возможно. Мы позаботимся о них.
— Если мне суждено умереть, я хочу, чтобы на моих похоронах ты прочел стихотворение, которое записано на последней странице этой тетради.
На сей раз он был не в силах сдержаться.
– Этого достаточно?
— Довольно! Что значат все эти разговоры о смерти и похоронах? Зачем говорить о грустном и тревожить меня попусту? Мы с тобой — совсем юные, у нас впереди долгие годы жизни, полно времени.
Девушка, тронутая его реакцией, улыбнулась.
– Будет достаточно. – Поцелуй Лиама был невыносимо нежным. – Я так скучал. По нашим разговорам.
— Я сказала это так, на всякий случай. Не могу избавиться от этих мыслей, вот и решила довериться тебе.
Когда он это сказал и таким счастливым голосом, мне сразу стало невыносимо стыдно.
— Да не нравится мне такая доверительность, так и знай!
— Но ты обещаешь?
– За пределами этих стен творится что-то безумное, – пробормотал Лиам, касаясь ладонью моих растрепанных волос. – Давай просто останемся здесь, ты и я, хотя бы ненадолго?
— Ничего я тебе не обещаю! — возмутился он. — И не собираюсь больше это слушать.
— Прошу тебя, Дилан, это очень важно для меня! Смерть — это не обязательно печаль. Она — часть нашего существования. Впрочем, об этом и говорится в стихотворении.
Вот в чем заключалась главная опасность. Одно мгновение, и я ощущаю себя свободной и легкой, потому что на какое-то время Лиам снял с меня этот груз. В нем содержались ответы на каждое сомнение и на каждый мучительный вопрос. Точка отсчета в моем мире сместилась, и новой оказался он – прекрасный и совершенный. Мне не нужно было думать о том, что я сделала, и о том, что случится с нами через пять минут.
Лия открыла тетрадку и стала декламировать вслух:
Может, он никогда и не простит меня – полностью, всем сердцем, и думать об этом сейчас мне не хотелось. Если я не смогу раскрыть ему каждый свой секрет, рассказать все, что у меня на сердце, по крайней мере, я смогу оставаться рядом – так, как сейчас. Он искал утешения, и я тоже.
Смерть — ничто: я просто вышла[14] в соседнюю комнату.
Я — это я. Вы — это вы.
Кем я была для вас, тем и осталась.
Зовите меня так же, как звали прежде,
Говорите со мной так, как говорили прежде.
Не меняйте тон,
Не принимайте торжественный или грустный вид.
Продолжайте смеяться над тем, что нас обоих смешило прежде.
Молитесь, улыбайтесь, думайте обо мне, молитесь за меня.
Пусть мое имя звучит в доме, как раньше: без пафоса, без тени грусти.
Жизнь по-прежнему полна смысла. Нить наша не оборвалась.
Почему я должна уйти из ваших мыслей?
Только потому, что вы больше меня не видите?
Я совсем близко, просто я — по другую сторону пути.
Как видите, все хорошо.
— Это стихотворение Шарля Пеги,
[15] написанное по мотивам текста Блаженного Августина,
[16] — уточнила она. — Прекрасно, не правда ли?
— Да что тут прекрасного! — взревел Дилан. — Меня бесит, что ты об этом говоришь!
Я кивнула и легонько коснулась губами кожи у него за ухом – едва заметно, будто выдохнула. Реакция была мгновенной – Лиам вздрогнул, и я почувствовала искушение повторить это снова и снова. Он навис надо мной, а я подалась ему навстречу, и наши ноги переплелись. Парень прижался ко мне, наши губы соединились, и я замерла, ощутив, как соприкасаются и наши тела.
Он встал, ибо уже не мог этого выносить.
— Ладно, я сматываюсь, у меня урок.
Лиам поднял голову, оперся локтями о кровать по бокам от моей головы и, нахмурившись, всматривался в мое лицо. Я почувствовала, что краснею, что жар заливает шею и грудь. Это случалось уже не в первый раз. Я чувствовала, как сильно он хочет меня, но здесь, в этой комнате, на этой кровати от меня будто требовалось какое-то решение. К которому я не была готова.
Дилан стал удаляться; в походке его было еще больше неуверенности, чем всегда. Лия прижала тетрадь к груди и проводила его взглядом, в котором сквозила невыразимая нежность.
— Я знаю, что ты его прочтешь, — прошептала она тихонько сама себе.
– Не обязательно идти дальше, – негромко сказал он. – Я не хочу, чтобы ты думала, что обязана что-то делать. Это уже невероятно, чертовски восхитительно.
42
Пальцы скользнули по моей груди, пробежались по краю моего спортивного лифчика. Все его внимание до последней капли снова сконцентрировалось на моих губах.
Лана внимательно слушала Лео, чувствуя, как по ходу его рассказа в ней нарастали удивление, раздражение и неприязнь. Но пока ей ничего не было понятно. Если верить директору, предстоящее задание обещало быть несложным. Хуже было то, что выполнить его предстояло, не отрываясь от занятий. А уж что-что, а причинять ущерб учебе Лана не собиралась.
— Парень очень в нас нуждается, — заключил учитель. — В эту опасную авантюру его втянули потому, что он был на грани отчаяния. Мы должны внедриться в сеть, получить адрес места, где его удерживают, и вызволить бедолагу оттуда.
– Но если… когда я выйду наружу, я обязательно постараюсь добыть…
— Не понимаю… От меня-то вы чего хотите? — наконец осмелилась она подать голос. — Если быть до конца искренней, я бы предпочла не вмешиваться. Мне сейчас куда нужнее передышка, я хочу учиться, а не участвовать в еще одной отвратительной истории.
Лиам нервничал, путая слова, но я поняла, что он имеет в виду, и внутри меня вспыхнула искра радости, которая росла, раскручиваясь по спирали. Он хотел этого так сильно, чтобы все продумать заранее, даже о необходимой предосторожности.
Лане казалось странным и несправедливым, что к ней проявляли такую жестокость. Она-то считала, что после стольких испытаний вполне заслуживала спокойной жизни и не была обязана участвовать в сомнительной авантюре, не имевшей к ней ни малейшего отношения. Если пребывание в Институте предполагало постоянное участие в подобных операциях, значит, ее обманули, и энтузиазм, окрылявший ее эти последние недели, был более чем преждевременным. Разве многого она хотела? Только отдыха и мирной, размеренной жизни.
– Неважно, сколько тебе понадобится… Дни, недели, годы… Когда ты будешь готова, тогда и я тоже. Хорошо?
— Обычно не в наших правилах вовлекать учащихся в подобные мероприятия, — уточнил Лео, поглядывая на Лану, чей суровый вид и вздувшаяся на лбу жилка свидетельствовали о протесте, который его беспокоил и заставлял сожалеть о выборе ее кандидатуры. — Во всяком случае, уж не новичков, это точно. Но, увы, в данном случае у нас не было другого выхода. И потом, мы постарались свести риски к минимуму.
Заметил ли он: всего-то несколько слов, а мое сердце уже стучит как бешеное. Я тоже видела, как бьется пульс на его шее, но дрожащие руки выдавали его еще сильнее.
— Наверное, раз вы так говорите. И все же, почему именно я? Какие у меня преимущества? Любая девушка могла бы это выполнить, и наверняка даже лучше, чем я.
Я обхватила Лиама за талию, снова притянув к себе.
Произнося эти слова, Лана почувствовала укол совести, едва ли не испытала стыд. Признательность, чувство благодарности были одними из базовых ценностей Академии, и она, взбунтовавшись против Лео, показывала, как мало соответствовало этому принципу ее поведение.
– Что же мне с тобой делать? – спросила я лишь отчасти в шутку.
— Я не пытаюсь увильнуть, — поспешила она уточнить. — Я лишь хочу понять, почему выбор пал на меня.
Лео сел за свой стол и устремил на нее мягкий взгляд.
Едва заметная улыбка на его лице стала шире, когда наши губы снова оказались совсем близко.
— Потому, что ты знакома с этим парнем, — коротко ответил он.
Девушка недоуменно подняла брови.
– О, ты можешь кое-что попробовать…
— Как? Я его знаю?
— Речь идет об одном из твоих приятелей.
– Это что, например, – поддразнила его я, отстраняясь, в то время как он снова меня настигал. Лиам нетерпеливо хмыкнул. – То, из-за чего у нас будут проблемы?
— Одном из… О ком конкретно?
— О парне, с которым ты встречалась.
– Да ты сама проблема, – парировал он. – Капитан Проблема и все такое.
— Да кто же это?
— Софиан.
Она напрягла память — бесполезно.
Я притянула Лиама к себе, и его смех оборвался. Когда мы соприкоснулись губами, в моем поцелуе больше не было напряжения – он был медленным, сладостным, ленивым. Впервые в жизни я почувствовала, что у меня действительно есть время. Мы можем идти вперед не торопясь. Исследовать этот новый для нас мир.
— Не знаю я никакого Софиана!
— Ах да… Софиан — новое имя, которое он принял, перейдя в ислам. Раньше его звали… Кевин.
– Давай пропускать ужин? – предложила я, когда его теплый рот коснулся моего горла.
Слово прозвучало как пощечина. Кевин! Виновник всех ее злоключений!
— Кевин? Но… И речи быть не может, чтобы я помогала этому… — пробормотала она, бледная, с трудом сдерживающая негодование. — Я же вам о нем рассказывала… и…
— Я знаю, что ты о нем думаешь, — прервал Лео, — но позволь, я все объясню.
– Ладно, – прошептал он, – договорились.
— Да что тут объяснять? — взорвалась Лана, почти рыдая. — Что вы собираетесь помочь этому ублюдку? Да пусть едет и взрывает себя где хочет, мне наплевать! Но вот чего я не понимаю: вы знаете, что он сделал, и при этом просите ему помогать? Это что, часть вашей «терапии»?
Я не чувствовала себя ни застенчивой, ни неловкой, когда мои руки снова скользнули ему под рубашку, начали задирать ее вверх, пока наконец не сняли. Я слышала, как Лиам шептал мое имя, хрипло, на выдохе, и это действовало на меня как наркотик. Я хотела слышать это снова. Снова и снова, и снова, и снова…
— Успокойся и выслушай, что я скажу. К тому, что тебе пришлось пережить, он никакого отношения не имеет.
— Не имеет? — заорала Лана, вскакивая со стула. — Да он вместе с другими мучил меня в коллеже! И потом, именно он натравил на меня эту банду!
Кто-то робко постучался в дверь.
— Не думаю, чтобы Кевин был среди организаторов твоей травли в коллеже, он скорее являлся зрителем, чем игроком. Да, посмеивался над гнусными шутками приятелей, но сам к тебе не приставал. И уж тем более не натравливал бандитов.
— Это он вам сказал?! — выкрикнула Лана. — И вы поверили? Тогда считайте меня лгуньей, такой же, как и вы сами!
Тяжело дыша, Лиам отстранился от меня. Глаза его пылали, волосы были дико всклокочены.
Она рухнула на стул и разрыдалась. Лео подождал несколько мгновений, а затем продолжил:
«Ни звука, – подумала я, – и они уйдут».
— Прежде всего знай, что мы провели расследование, Лана. И, видимо, пришло время посвятить тебя в кое-какие детали. Мы предполагали ознакомить тебя с его материалами позже, однако, исходя из ситуации, стоит сделать это сейчас.
Похоже, так и произошло. Я тихонько выдохнула, а Лиам снова устроился надо мной, заслонив остальную часть комнаты своими широкими плечами. И тут дверь, затрещав, начала открываться.
Девушка подняла залитое слезами лицо и посмотрела на старика.
— Однажды ты спросила меня, с кем мы установили связь, чтобы вызволить тебя из ловушки, которую устроили эти мерзавцы. Ну так вот — этим человеком был Кевин.
Лиам вскочил так быстро, что врезался головой в верхний ярус кровати и чуть с нее не свалился. Холодный воздух обдал мою кожу – опустив глаза, я обнаружила, что в какой-то момент моя собственная рубашка таинственным образом исчезла, оказавшись на другом конце тонкого матраса.
– Погоди! – рявкнул Лиам. – Секунду!
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Я натянула рубашку прямо через голову, а парень наклонился, чтобы поднять с пола свою. Сложенный кусочек бумаги выпал из заднего кармана его штанов и мягко спланировал на пол. Спотыкаясь, Лиам ринулся к двери, чтобы не дать ей распахнуться до конца. Поймав ее на полпути, Лиам закрыл собой проем, не позволяя пришедшему заглянуть внутрь или зайти.
43
– Эй, прости, – послышался застенчивый голос, – но там лейка душа прямо взбесилась. Как думаешь, сможешь починить?
Лана пришла в себя. Она больше не плакала, хотя в голове продолжали вертеться тревожные, противоречивые мысли. И все же то, что рассказал Лео, избавляло от самой темной и давящей тяжким грузом части ее прошлого.
Лиам сразу успокоился.
Кевин, да, она это допускала, заводилой среди обидчиков не был, в коллеже он никогда не оскорблял ее словесно. Мерзкие шуточки других вызывали у него порой улыбку, но он всегда держался в стороне и не принимал участия в садистских играх. И, судя по словам Лео, он никак не способствовал нападению на нее в подвале. Более того, если принять на веру слова директора, Кевин за несколько месяцев до случившегося порвал с бандой «Платаны». Как раз в момент знакомства с Ланой он примкнул к другой молодежной группе, это были ребята постарше, исповедовавшие ислам. Радикальность группировки не слишком его волновала в то время — новые товарищи показались серьезными и очень умными.
– Сейчас не слишком подходящее время…
Ах, как требовались ему тогда поддержка, чье-то внимательное и доброе отношение! Жизнь Кевина была пуста, она вела в никуда, школа от него открестилась, а родители давно перестали им интересоваться. Новые друзья помогали деньгами, но главное, обращались с ним уважительно, как со зрелым человеком, уверяли, что у него тоже есть почетное место и важная миссия на этой Земле. Наивный, стремившийся почувствовать себя полноценным мужчиной, он не понял, что это человеческое тепло было не более чем средство пропаганды, и безрассудно ринулся в ловко расставленные сети.
– Всю ванную затопило, и, слушай, прости, я вообще не ожидал, что это случится…
Как и когда у него наконец раскрылись глаза? Может, после того как, узнав, что он начал встречаться с Ланой, «друзья» строго отчитали его, и тогда в нем что-то дрогнуло? А может, у него вызвали сомнения их пафосные речи насчет того, что ему необходимо порвать с девушкой, поскольку это противоречит их моральным принципам? Ведь им предписывалось воздерживаться от соблазнов этого мира, погрязшего во зле, всячески сопротивляться приманкам общества, помешанного на сексе, алкоголе, наркотиках, развращенного правящей элитой, не имевшей ни души, ни веры, единственной целью которого были деньги и власть. Может, тогда? Не задумался ли он тогда впервые, в чьи лапы он попал? Так или иначе, но, оставаясь, как и прежде, нерешительным, легко подпадавшим под чужое влияние человеком, когда новые наставники потребовали прекратить все контакты с Ланой — звонки, переписку, — Кевин, несмотря на свои сомнения, трусливо подчинился.
Бывшие дружки из «Платанов», узнав, что он встречается с Ланой, пытались его расспрашивать об этой связи, но он молчал, несмотря на их настойчивость. На этот раз он проявил твердость. Однако те, обиженные, решили ему насолить, прищучив его подружку. Зная, что Кевин встанет на ее защиту, они держали свое намерение в строжайшей тайне. Совершив задуманное, они похвастались содеянным и стали его убеждать, что Лана сама не прочь была поразвлечься и «словила кайф». И, как ни глупо, он им поверил.
– Все в порядке, – вздохнул Лиам, оглянувшись на меня. Его лицо воплощало собой просьбу о прощении. «Всего одну минутку» – так я должна была расшифровать этот поднятый указательный палец.
К счастью, один из приятелей вовремя предупредил Кевина о готовившемся новом нападении на его «бывшую», сказав, что бандиты собирались подкараулить ее на выходе из лицея. Кевин дал понять, что ему наплевать, раз она и раньше была всем довольна. Но Малек сообщил, что в прошлый раз не было ничего подобного, и он узнал из верного источника, что девушка отчаянно сопротивлялась, плакала, умоляла ее отпустить.
Как только дверь захлопнулась, я решила привести в порядок его кровать, вернув на место одеяло, которое тоже оказалось на полу. Внезапно я наступила на что-то теплое. И это точно не был пол, выложенный плиткой по всему Ранчо.
Внутри у Кевина все похолодело, он почувствовал себя ответственным за весь этот ужас, его мучило то, что он оказался таким легковерным. Не имея возможности связаться с Ланой — оставалось слишком мало времени, чтобы добраться до лицея и предупредить ее, — он позвонил в полицию. Вот почему тогда неподалеку от места встречи Ланы с хулиганами появился патруль.
В некотором смысле он тогда ее спас.
Наклонившись, я подняла кусочек бумаги. Тот самый, который выпал из его джинсов. Сложенный в несколько раз в квадратный конвертик, от удара о землю он открылся. Нужно было бы напомнить себе, что этого делать не стоит, но я уже читала напечатанные буквы.
На какое-то время.
Не сомневаясь, что бандиты повторят попытку не сегодня завтра, он стал искать в интернете организацию, способную прийти на помощь Лане, не вызвав подозрений у его бывших дружков из «Платанов». На одном из тематических форумов кто-то упомянул об Институте Воли. Узнав номер телефона, он туда позвонил.
Некоторое время спустя он сделал это опять — на этот раз из-за собственной проблемы: новые друзья собирались отправить его на войну, а он не был уверен, что готов.
Тебя зовут Лиам Стюарт. Тебе восемнадцать лет. Твои родители – Гарри и Грейс Стюарты. Коул – твой брат, Клэр была твоей сестрой. Ты был в лагере, в Каледонии, но сбежал. Ист-Ривер сгорел. Ты потерялся. Теперь ты решил остаться в Лодае, потому что ты хочешь быть вместе с Толстяком, Зу и Руби. Ты хочешь быть здесь и помогать им. Не уходи, даже если они тебя уговаривают. НЕ УХОДИ. Руби может забирать твои воспоминания, но то, что ты чувствуешь, – правда. Ты любишь ее, ты любишь ее, ты любишь ее.
Служба экстренной помощи выехала к нему домой, но Кевина там уже не было, и на звонки он не отвечал. Потом он связался с ними сам, сказав, что направляется к пункту сбора, но пока не знает куда. На этот раз он был не на шутку встревожен и попросил помощи. С тех пор было неизвестно, что с ним стало. Ни звонков, ни сообщений, ни писем по электронной почте.
Я перечитала эти слова еще раз, а потом еще раз, пытаясь их осмыслить. Я понимала значения слов, слова складывались в предложения, но мой ум отказывался их воспринимать. Они исчезали, прежде чем я успевала связать их друг с другом.
Лане понадобилось какое-то время, чтобы переварить информацию, абсолютно не совпадавшую с той версией событий, на которой базировался ее прошлый кошмар. Затем она приняла твердое решение помочь Службе экстренной помощи в освобождении Кевина из лап этих безумцев.
Могла ли она поступить иначе? Оказалось, что она была многим обязана бывшему возлюбленному. И уж конечно, Академии. Но безотчетный, неодолимый страх обрушился на нее снова.
Руби может забирать твои воспоминания…
44
Это была его записка, адресованная самому себе, на будущее. Лиам был уверен, что однажды снова окажется жертвой моих способностей. Это была шпаргалка. На всякий случай, потому что моего слова ему было недостаточно. Я могла обещать ему снова и снова, что никогда больше не ворвусь в его сознание, но это ничего не значило. Однажды я это уже сделала. Доверие между нами уже было разрушено.
Хакерская комната оказалась просторным, переполненным компьютерным оборудованием залом с большими столами, от которых отходило столько проводов, что они образовали почти непроходимую сеть, так что пробираться сквозь нее приходилось крайне осторожно. В соседней комнате находился так называемый ньюбиспейс, или место для «чайников», где проводились обычные классные занятия.
Вход в хакерскую был оборудован системой безопасности, включавшей биометрические сканеры для распознавания отпечатков пальцев и радужной оболочки глаза и веб-камеру. Лео приложил к считывателю палец и приблизился, направив глаз к сенсору.
Холод пробрал меня до самого сердца. Резкое потрясение – переход от его тепла к этому леденящему открытию – оказалось для меня слишком много. Я почувствовала себя пеплом, который смели в сторону после того, как огонь наконец-то потух. Ты такая дура, такая дура, такая дура. Он не доверяет тебе, что бы он ни говорил.
— Не многовато ли защиты? — пошутил он. — Но разве можно лишить их любимых игрушек!
Его и Лану встретил человек с необычной внешностью — двухметрового роста, с длинными черными волосами, собранными в «конский хвост», достававший до середины спины, с большим носом с горбинкой, занимавшим значительную часть довольно тонкого лица. Гигант приветливо им улыбнулся.
– Постой.