— Неважно, викинги — они и есть викинги. Не забудь позвонить этому жирному, ленивому говнюку Иэну Ренвику, и смотри, чтобы он по первой же твоей команде вставал на задние лапы. Ему хорошо платят за твои тренировки!

— Заметано, — говорю я, а потом добавляю: — Гольф и правда помогает мне выбросить из головы всю эту трахомудию.

— Трахомудию… еще одно из твоих словечек, обозначающих киску, верно? Понабрался у тебя всякого.

— Схватываешь на лету, приятель.

Ронни посмеивается.

— Ну, я подарил тебе гольф, так что мы квиты. Мне было так одиноко после того, как от меня ушла Сапфира, — говорит он. — Чертовски нервное было время. Если бы меня застукали папарацци, то мой договор о расторжении брака… ну, думаю, ты знаешь.

— Нашел кому рассказывать. Пока за тебя не взялись сраные алиментщики, считай, что ты еще ничего не видел, чувак, — говорю я. — Значит, Суицидница Сэл так тебе и не позвонила?

Ронни пожимает плечами и говорит:

— Не-а. Видимо, нам со старушкой Оккупай не суждено быть вместе, — улыбается он.

У него неплохо получается изображать каменное лицо и ясный взгляд, но рожа слегка покраснела, значит гонит, верный знак. Как будто мне есть дело до того, что они спят, — я же сам, сука, их свел. Забавно, что даже те, от кого этого совсем не ожидаешь, могут устроить настоящий детский сад, как только дело дойдет до шпили-вили.

— Ладно, Терри, береги себя и не забывай думать о гольфе, а не о кис… трахомудиях. — Ронни хлопает меня по плечу, разворачивается и идет к выходу на посадку.

Легко ему говорить, придурку, когда сам он трахает мою пташку! Но я смотрю, как он уходит, и мне все равно становится одиноко. Если бы кто-то сказал мне, что единственным человеком, который сможет меня понять, будет какой-то богатенький америкашка с телика, я бы ответил на это, что они, сука, рехнулись.

Когда я выезжаю с парковки, уже начинает темнеть, я машу рукой Культяпке Джеку, он только что высадил пассажира и ждет, чтобы подобрать кого-нибудь у терминала прибытия. Он буквально сверлит взглядом частников, которые ждут на своей парковке! На кольцевой развязке плотно, и на этот раз действительно из-за чертовых трамваев. Сука, мне правда нужен новый партнер для гольфа. Я набираю номер этого потного Иэна Ренвика, но у него сразу же включается автоответчик. Я не оставляю сообщения, не так уж он мне и нужен.

Через Корсторфин не проехать, потому что на Сент-Джон-роуд встал какой-то дальнобой, поэтому я срезаю через свои старые угодья: Брумхауз и Саутон-Мейнс. Мне грустно думать, что едва ли я узнаю кого-то из тех, кто теперь ходит по улицам, где я вырос, все отсюда съехали. Я пробираюсь через Горджи, здесь пробки еще хуже, — видимо, что-то случилось. Движение встало, поэтому я решаю позвонить Джейсону, узнать, не хочет ли он погонять со мной мяч по полю.

— Ты? В гольф? Ха-ха-ха… это ты-то играешь в гольф? Не гони!

— Да, и я этому рад, вообще-то. Сейчас это единственное, что меня поддерживает.

— Прости, Тер… пап, но ты сам настроил меня против этой игры. Никогда в жизни не возьму в руки клюшку. Позвони Донне, она составит тебе компанию.

— Донне? Ты прикалываешься!

— Она встречалась с парнем, профессиональным игроком из какого-то клуба в Норт-Берике. У них ничего не вышло, потому что он был женат. Такой, уже в возрасте, водил ее за нос какое-то время.

Только, сука, не говори мне…

— Ясно…

— Это тот парень, который как-то раз лидировал в Открытом чемпионате. Ренвик.

Ах ты, сука, грязный, старый, потный ублюдок…

У меня нахрен перехватывает дыхание.

— Ты же не думаешь, что он приходится отц…

— Нет, по времени не совпадает…

Слава яйцам.

— Наверное, предложу ей, — крякаю я в трубку.

Впрочем, мне-то что, — по крайней мере, у этого придурка есть бабки. А из какого-нибудь тупицы с района алиментщики нихера не вытрясут… пиздец, кто бы говорил; браконьер, ставший лесником, не иначе…

— Она будет рада. Передавай ей привет.

— Передам. Чао, Джейс.

Пока я думаю о том, что Джейсон, который приходится Донне всего лишь единокровным братом, помогал ей чаще, чем я, до меня доходит, что кэб, сука, ползет, а не едет. На дороге выставлено заграждение, и все машины едут по одной полосе. В небо вздымаются клубы дыма.

Ну, пиздец…

Я медленно проезжаю мимо «Паба без названия», а там какой-то безумный движ. Из окон валит дым, полиция устанавливает ограждения, пытаясь отвести всех в сторону. Поскольку это эдинбургская полиция, то Скуби-Ду здесь нет; зато много криков, в том числе кричат парни из пивной, некоторых из них я знаю… они только что завалили какого-то седого мужика и пинками гонят его по улице… бедняге удается выбраться, полицейские вмешиваются и спасают его… прикатывает очередной мусоровоз, из него вываливаются еще копы… двух парней из паба вяжут и валят на землю поостыть.

Я подъезжаю поближе, глушу мотор и опускаю стекло. Сзади какие-то придурки начинают мне сигналить, поэтому я паркуюсь на тротуаре. Подходит коп и начинает орать:

— Здесь нельзя останавливаться!

Я указываю назад:

— Вообще-то, ваш коллега-сержант сказал мне остановиться, где смогу, потому что моя помощь может понадобиться, чтобы отвезти в больницу раненых.

Придурок стоит разинув рот, как будто ловит мух, а потом толпу с ревом начинает расталкивать большая пожарная машина и чуть не задевает мой кэб. Коп испарился. Я замечаю на дороге какую-то блестящую золотую фигню, выхожу и поднимаю ее. Оказывается, что это портсигар, довольно симпатичный, я засовываю его себе в карман. Какой-то парень замечает это и начинает осуждающе на меня смотреть. Я помню его лицо, мы виделись в пивной, это приятель Баркси — Тони, кажется. Лучше, если я начну задавать вопросы первым, решаю я.

— Что здесь такое, приятель? Ты ведь Тони, да?

Парень совсем запыхался, он с безумными глазами смотрит назад.

— Ага… тот придурок в канареечно-желтой куртке взорвал, сука, паб! Мы думали, что это пакистанская пташка-террористка бросила в пивную бомбы, но камера записала, что это был тот придурок в канареечно-желтой куртке! Его отпиздили по полной!

И правда! «Скорая» каким-то чудом пробирается через весь этот хаос, и санитары буквально соскребают беднягу с асфальта! У него разбиты очки, а вокруг сплошная кровь, которая постепенно впитывается в его куртку.

Тони смывается, но я замечаю Крейга, брата Эвана Баркси, который младше его на восемь минут. Он засекает кэб и подходит.

— В чем дело, Крейги?

— Этот придурок в канареечно-желтой куртке — ебаный псих! Швырнул в чертову пивную две, сука, бензиновые бомбы! Сжег лицо моему брату! И другим парням! Убили бы его нахуй, если бы чертовы мусора не прикатили!

— Пиздец… а паб сильно пострадал?

— У моего брата все лицо с одной стороны обгорело! Хуй с ним, с этим пабом! — кричит он и отходит туда, где собрались остальные парни.

А вот и Эван, на левой половине лица у него полотенце, его несут во вторую «скорую». Выглядит он, конечно, паршиво. Я замечаю Джейка, у него немного почернело лицо, он пытается прокашляться, и я говорю ему:

— Джейки, чувак… ты в порядке?

— Терри… да… я заметил только, как две бутылки, вроде бензиновых бомб, влетают в переднюю дверь. Никогда не видел ничего подобного. Мы попытались выбежать через заднюю дверь, но, видимо, я ее еще не открыл! Пришлось пробираться через огонь, чтобы выбраться наружу!

— А паб сильно пострадал?

— Огонь сразу перешел на стену, расхерачил музыкальный автомат и бильярдный стол…

— А что с баром, что с бухлом?

— Думаю, все в порядке, Терри. Пожарники уже внутри, — говорит он, оглядываясь на пожарных, которые стоят в дверях и заливают паб из шлангов. — Один полицейский уже спросил меня насчет страховки, ублюдок. Это же мой хлеб, черт возьми, Терри!

— Обычная полицейская процедура, Джейки, чувак изображает из себя говнюка, — говорю я, а сам думаю о том, что торчать здесь бессмысленно, потому что Горджи-роуд уже перекрыли.

Так что сажусь в повозку, разворачиваюсь на пятачке и, проскользнув через Полворт, еду в центр. Я проезжаю вьетнамский паб, и тут мне машет рукой одна из этих пташек в сраном капюшоне с амбразурой, за которой даже лица не разглядеть, и в платье, которые их заставляют носить эти сублимирующие верблюдоебы. Держат их под полным прикрытием одежды. Что ж, обычно я бы сказал: да ну нахуй. Но в данной ситуации это, наверное, единственная пташка, которую я могу пустить к себе в кэб без вреда для своего здоровья.

Я останавливаюсь, она залезает внутрь, и мы едем. Но это никакая, сука, не пташка, потому что она стаскивает с себя платье и — ебаный хуй!..

— Терри, добрый Терри, я знал, что это ты! Слава богу!

Это малыш Джонти!

— Джонти! Какого хрена ты так вырядился, маленький тупой придурок? Нет, не говори мне, приятель, я не хочу ничего знать. Просто скажи, куда тебе нужно.

— В Пеникуик, ага, точняк, в Пеникуик… только у меня нет денег…

— Забудь об этом, это меньшее, о чем нам с тобой стоит беспокоиться. Давай просто сматываться отсюда!

— Спасибо, Терри, добрый Терри, ты совсем как настоящий друг, Терри, точняк, настоящий друг…

— Джонти, давай-ка заткнись на минуту, приятель, — говорю я и втапливаю педаль в пол.

40. Бегство в Пеникуик

Терри отказывается свернуть за угол, туда, где стоит дом матери Джонти, и высаживает его на главной улице Пеникуика. Джонти немного озадачен, ведь он уже снял с себя паранджу. Теперь она лежит в одном из маленьких полиэтиленовых пакетов, которые ему дала Марджори и которые он использовал для покраски Джинти. Вылезая из кэба, он снова начинает уговаривать своего новообретенного брата:

— Зайди на чашечку чая, Терри, познакомишься с моей мамой и нашей Карен. Это моя сестра и сестра Хэнка, она ведь твоя полусестра и все такое!

— Нет, давай сам, приятель, — говорит удрученный Терри, думая про себя: Наверное, еще одна из объезженных мною кобылок.

— Но почему нет, Терри? Почему нет?

— Слушай, я правда не хочу знать, где ты живешь, Джонти. — Он двумя руками проводит по своей блестящей кудрявой гриве и отбрасывает ее назад. — Точно так же, как я не хочу знать, почему ты, надев платье арабской пташки, шел в противоположную сторону от полыхающего паба.

Джонти опускает голову на грудь. Потом он поднимает глаза и хныкающим голосом говорит:

— Но ведь мы как бы братья, Терри, и мы оба пытаемся быть добрыми.

Терри тронут взволнованной речью Джонти и чувственным водоворотом в глубине его глаз. Ему снова становится неловко. События и обстоятельства сорвали с него панцирь, и теперь что угодно может заставить его расчувствоваться.

— Я знаю, дружище, но каждый из нас жил своей жизнью, и мы почти ничего друг о друге не знали. Я слышал только, что этот старый ублюдок наделал кучу мелких спиногрызов и спиногрызок, — начинает вспоминать Терри. — Как-то раз я встретил одну пташку, и оказалось… ну, не будем углубляться в подробности. — Он смотрит на Джонти, который стоит разинув рот. — Но я знаю, что ты в довольно отчаянном положении и что в «Пабе без названия» случилось что-то нехорошее.

— Но почему нет…

Терри делает рукой жест, словно отметая любые возражения:

— Поэтому я не хочу знать, где ты живешь, никаких подробностей и никакой белиберды.

— Но так получилось, потому что…

— Нет, приятель. — Терри решительно качает головой, его кудряшки задевают край окна, и Джонти представляет себе льва. — Ничего мне больше не говори. Я оставляю тебя здесь, — с хмурым видом говорит он, глядя на Джонти, который выкатил нижнюю губу и стоит с несчастным выражением лица.

По щекам Джонти катятся слезы, и он начинает тяжело всхлипывать. Терри совсем сбит с толку, он выходит из кэба и неуклюже приобнимает Джонти:

— Все в порядке, приятель, я думаю, что из-за огня никто серьезно не пострадал.

— Серьезно не пострадал… — хнычет Джонти у него на груди.

— Эван Барксдейл, — говорит Терри, и Джонти, содрогнувшись при упоминании этого имени, высвобождается из объятий и отходит на несколько шагов назад, — вот у него пол-лица обгорело.

— Мне все равно, Терри, да, все равно, — говорит Джонти, — я знаю, это звучит так, как будто у меня злое сердце, — (теперь содрогается уже Терри), — но он хулиган. Он, да, ужасный хулиган. И Крейг, и все остальные тоже, точняк.

Мимо проходят две молодые мамочки с колясками. Одна из них жует жвачку и не спускает голодного взгляда с ширинки Терри. Терри на нее даже не смотрит.

— Ну, по крайней мере, теперь, с обожженным ебалом, его будет проще отличить от брата, — говорит он Джонти.

— Ага, проще отличить…

— Да, так что не о чем плакать.

Джонти смотрит на Терри бешено хлопающими глазами, полными боли и страдания.

— Но моя работа, Терри, как же мои хорошенькие покрашенные стеночки…

Терри вздыхает, а затем с грустью смотрит на Джонти:

— Зато теперь у тебя наверняка прибавится работы!

— Прибавится… — хнычет Джонти.

Внезапно Терри озаряет, и он говорит:

— Но я еще позвоню тебе утром, и мы кое-куда поедем.

Эта мысль тут же наполняет Джонти радостью.

— Это было бы суперклево, Терри! Ага, точняк!

Терри тронут. Ни Гийом, ни Рыжий Ублюдок, ни даже Джейсон или Донна, когда были маленькими, никогда не проявляли такого энтузиазма в ответ на предложение поехать вместе гулять.

— Ты когда-нибудь играл в гольф, Джонти?

— Ой, нет, точняк, не играл, не, не, не, это ведь не для таких, как я, — кажется теперь эта перспектива пугает Джонти, — я всего лишь обычный деревенский парень из Пеникуика. Точняк.

— Да это как два пальца обоссать, ты вмиг научишься, — уверенно заявляет Терри. — И потом, это же не Англия, где в гольф играют только богатые придурки, это Шотландия, Джонти, мы боремся за то, чтобы стать настоящим государством, не каким-нибудь там паршивым Четвертым рейхом для богачей, как на юге. — Кажется, что Терри сам едва не подавился собственными словами и тем опьянением, которое от них исходит. Раньше он никогда особенно не интересовался политикой; возможно, здесь тоже дело в недотрахе. — Я позвоню, и мы с тобой сыграем маленькую партию в гольф!

— Гольф… — со слегка смущенным видом соглашается Джонти.

Но это только усиливает его растущую братскую любовь к Терри и его уверенность в том, что Терри — добрый и в душе желает только хорошего. Он машет вслед уезжающему Терри, затем проскальзывает в проход между домами и перелезает через ограду, чтобы соседи не увидели, как он входит в дом.

Карен, уставившись невидящим взглядом в окно, моет посуду. Она замечает Джонти, и ее глаза расширяются.

— Джонти!

Она впускает его в дом, и они проходят в гостиную. Джонти рассказывает ей все: про Джинти и про ее погребение в бетонной опоре нового трамвайного моста.

Карен потрясена, кажется, что ее голубые глаза выросли до размеров теннисных мячей, Джонти же продолжает рассказывать свою жуткую повесть, и лишь иногда Карен прерывает его сдавленным «ох, Джонти». Джонти все говорит и говорит, он хотел рассказать все это доброму Терри, но с уважением отнесся к нежеланию Терри его слушать.

Другое дело — Карен. Каждая частичка ее существа внемлет рассказу Джонти.

— Должно быть, с ней случилось то же, что и с ее матерью, аневризма мозга. Наверное, это семейное. Да еще и весь этот кокаин, на пользу он ей точно не пошел. Но ты должен был просто рассказать все полиции, Джонти. Они бы поняли, что ты и мухи не обидишь.

— Ага, но я заволновался, и мне стало стыдно, и потом, они бы просто решили: «Он ужасно тупой, у него с головой не все в порядке» — и сказали бы, что это я виноват, и засадили бы меня. Точняк, засадили бы!

Карен размышляет над сказанным. Она следит за громкими расследованиями в желтой прессе и одержима ошибочными арестами. В голове у нее всплывает дело Колина Стагга, и она вспоминает, на что пошла полиция, чтобы повесить убийство на безобидного чудака. Ввиду всех этих осложнений Карен решает, что ее брат, вероятно, принял верное, ужасающе рациональное решение. Соседи могли слышать, как они ругаются из-за кокаина, после того как Джинти не вернулась ночью во время урагана. Конечно, вскрытие показало бы истинную причину смерти, но все же Карен понимала, почему Джонти поступил именно так.

— Что ж, теперь она погребена под слоем бетона, — не без доли удовлетворения, как отмечает для себя Джонти, говорит Карен. — Если правда когда-нибудь откроется, ты попадешь в тюрьму, в том числе и за задержку запуска трамвайной линии, ведь им придется снести эту колонну!

— Снести колонну.

— А они могут это сделать. И тогда знаешь, что они скажут: малыш Джонти Маккей, человек, из-за которого опять задержали запуск трамвайной линии!

Страх, словно наконечник стрелы, пронзает грудь Джонти. Все были так недовольны, что трамваи никак не запустят. Если из-за него их запустят еще позже… Перед его глазами встает банда линчевателей, которую ведет за собой изувеченный Эван Баркси, в руках у них пылают факелы, они гонят Джонти по узкому и едва освещенному, застроенному многоквартирными домами участку Горджи-роуд.

— Они будут меня ненавидеть…

— Да, поэтому это должно остаться нашей маленькой тайной, — подчеркивает Карен, и ее лицо озаряется, — твоей, моей и маминой. Не Хэнка, потому что он не имеет к этому дому никакого отношения. Да, сохрани это в тайне, Джонти, здесь, в этих четырех стенах.

— В четырех стенах… — Джонти оглядывает свой прежний дом.

Во время этого разговора мать, которая лежит наверху, не подает никаких признаков жизни. Обычно приход посетителей вызывает у нее восторженные крики, но сейчас все тихо. Когда Джонти и Карен поднимаются наверх, оказывается, что Марджори лежит в кислородной маске. Джонти воображает, что он уже может различить тот самый запах, который исходил от Джинти после Мошонки. Поддавшись на уговоры Карен, он рассказывает усталой умирающей женщине свою историю.

— Здесь ты будешь в безопасности, по крайней мере пока я не преставлюсь, — с хрипом произносит мать, ее глаза пожелтели, взгляд не фокусируется, кажется, что она смотрит на что-то, находящееся позади Джонти и Карен, может быть, даже всматривается в будущую жизнь. — Доктор Тернбулл говорит, что мне осталось недолго. По крайней мере, теперь я проведу свои последние дни с моим малышом Джонти!

— Последние дни…

— С Джонти все будет хорошо, — говорит ей Карен. — Я о нем позабочусь.

Глаза Марджори Маккей на мгновение вспыхивают гневом. Кажется, она собирается что-то сказать, но, очевидно, следующая мысль все же вынуждает ее замолчать, ее взгляд затуманивается, и синюшная рука медленно поднимается, чтобы поправить маску.

Карен забирает Джонти и отводит его в спальню:

— Послушай, Джонти, когда мама умрет, тебе нельзя будет пойти на ее похороны. Тебе нельзя выходить из этого дома. Тебе нельзя даже выглядывать в окна. Если кто-то вызовет полицию, тебе конец!

Пока Джонти медленно спускается по лестнице вслед за Карен, кровь отливает у него от головы.

Карен резко замирает посреди шага, и Джонти врезается в нее.

— Но ведь это лишь ненадолго!

— Ненадолго…

— Лучше несколько месяцев просидеть в заточении здесь, чем всю жизнь в Саутоне, — объясняет Карен. — Когда я накоплю достаточно денег, мы уедем отсюда, после того как мамы не станет.

— Ага… после того как мамы не станет, точняк, точняк…

Карен касается своей прически, немного взбивая ее.

— Я могу похудеть, Джонти. Да, так я и сделаю; я похудею, а ты можешь немного поднабрать! — Она оглядывается назад, в сторону спальни, берет Джонти за руку и ведет его вниз по оставшимся ступенькам. — Как только мамы не станет, никто не будет больше на меня давить и я стану меньше есть. Я кое-где это вычитала, Джонти: мама — мой потакатель, из-за нее у меня проблемы с весом. Как только она умрет, этой проблемы не станет.

Джонти смотрит на нее и растекается в широкой улыбке. Когда они спускаются, он шлепает Карен по широкой заднице, совсем как их шлепал Хэнк, когда они были маленькими.

— Только не сбрасывай слишком много, — говорит Джонти, похлопывая себя по ширинке, — если тебя все еще интересует кое-что, потому что мне нравится, когда есть за что подержаться, точняк, это мне нравится!

— Об этом можешь не беспокоиться, Джонти! — просияла Карен.

Часть пятая. Послемошоночное общество

(Четыре месяца спустя)

41. Месть шотландских курильщиков

Стоит прекрасное теплое утро из тех, что время от времени преподносит Эдинбург, дабы жестоко обмануть своих жителей обещанием долгого, жаркого лета, а затем вернуться к своему обычному распорядку, состоящему из серого неба, бесконечных ливней и кусачих холодных ветров. Терри твердо намерен насладиться погодой, он по привычке паркуется на старом месте на Николсон-Сквер, напротив Сердженс-Холла.

Ронни дважды приезжал в город, и они с Терри играли в гольф. Он ни разу не упомянул Сару-Энн, но Терри знает, что они встречаются, и однажды видел, как они вместе входили в театр «Траверс». Позднее он наткнулся на фестивальную программу этого театра, откуда узнал, что новая пьеса Сары-Энн «Тупая езда» будет впервые представлена на фестивале в августе. В анонсе было сказано, что это «уморительная, черная как смоль комедия, которая представляет извечные темы секса и смерти в совершенно новом, жизнеутверждающем свете». Беглого взгляда на оборот брошюры было достаточно, чтобы увидеть в числе основных спонсоров компанию Ронни «Настоящее недвижимое имущество».

Терри регулярно забирает Джонти из Пеникуика. Он вздохнул с облегчением, когда после знакомства с Карен не смог вспомнить, чтобы хоть раз ее трахал, однако, учитывая радикальную метаморфозу за счет увеличения веса, полностью быть в этом уверенным все же нельзя. Было решено, что знакомиться с их тяжело больной матерью, которая не встает с постели, Терри все же не стоит. Удивительно, но, несмотря на страшный прогноз врачей, Генри все еще держится, и Элис продолжает свои безрадостные бдения возле его кровати.

Теперь Терри так сильно поглощен гольфом, что, в отличие от взбудораженного этой новостью Джонти, он едва ли заметил, как «Хибз» и «Хартс» невероятным образом обыграли в полуфинале Кубка Шотландии «Абердин» и «Селтик» соответственно и что теперь они встретятся друг с другом в финальном эдинбургском дерби. Иногда Терри играл с Иэном Ренвиком, доходя с ним, что называется, «до девятнадцатой лунки»[48], где выпивка вытягивала из Ренвика все более и более сенсационные признания, одно из которых оказалось для Терри особенно тяжелым, поскольку включало в себя рассказ о некой Донне Лоусон. Терри удалось сдержать свой гнев только благодаря мысли о маленькой цифровой видеокамере, которую он спрятал в стоящем на полке поблизости горшке с растением и которая тихонько записывала признания Ренвика.

Но занять старую позицию в шеренге такси было ошибкой. Терри всегда нравилось в жаркие дни сидеть на Николсон-Сквер в своем кэбе, не брать никаких пассажиров, а просто наблюдать за валяющимися на газоне студентками и ждать, пока кто-нибудь захочет взбодриться кокосом. Но теперь обстоятельства изменились и это занятие не приносит ничего, кроме страданий: Верный Друг подергивается и больное сердце начинает нагнетать пульс. Дальше — хуже.

— Это вы тот самый режиссер? — Слегка надменный английский акцент принадлежит симпатичной молодой девчонке с короткими темными волосами. На ней облегающий зеленый топик, и она откровенно выпячивает вперед свои обильные груди.

— Что?… — говорит Терри, и впервые вместо порно ему на ум приходит кассета с признаниями Ренвика, копии которой он отправил жене гольфиста и секретарю его гольф-клуба в Норт-Берике. После этого Ренвика вышвырнули из дома, он потерял работу в клубе и теперь живет в съемном фургончике в Колдстриме.

— Моя подруга с третьего курса говорит, что есть такие парни Саймон и Терри, которые снимают очень веселые фильмы… — поясняет девчонка, делая большие глаза, — и что Терри иногда работает водителем такси.

— Не-а… в смысле, да, было дело. Но я завязал. — Терри со скучающим видом протягивает ей визитку Больного. — Но мой приятель Саймон по-прежнему в теме.

— Жаль… говорят, вы настоящее животное… — подмигивает она и уходит крутя бедрами, словно модель с подиума.

Терри с сожалением вспоминает о том, что раньше приходилось как следует попотеть, прежде чем удавалось убедить тёлу сняться в порнушке. Теперь же многие студентки рассматривают это всего лишь как еще один способ подзаработать. Они чуть ли не на пробы приходят. Терри решает, что не может больше здесь оставаться, и едет в Лит, в сауну. Он все еще присматривает за Кельвином и девчонками, поскольку Пуф решил остаться в Испании на неопределенный срок. Это оказалось не такой уж плохой новостью, главным образом потому, что полиция наконец-то заинтересовалась исчезновением Джинти и пришла в сауну с расспросами. Тогда Кельвин стал лучше обращаться с девочками, но это продолжалось недолго — внимание полиции снова ослабло; Терри же пришлось отвечать еще и на расспросы относительно пропавшей бутылки «Боукаллен тринити», которая так и не была найдена. «Скоттиш телевижн ньюс» выпустили сюжет о пропаже виски, в котором его владелец был назван «анонимным покупателем из-за океана». Следователь с мрачным лицом охарактеризовал вероятное похищение как «крупную кражу антиквариата, совершенную, по всей вероятности, организованной бандой беспринципных международных преступников. Это вам не бутылку „Тичерз“ из местного алкогольного супермаркета стащить».

Последние новости из Америки состоят в том, что Мортимер подал иск против Ронни, своего бывшего работодателя, обвинив его в очернении деловой репутации и преследовании. Он также намерен написать правдивую биографию своего бывшего босса, в то время как Ронни пытается задушить эту идею на корню.

Терри заходит в сауну, и его сердце на секунду замирает — перед ним, с подбитым глазом, предстает Саския. Тональный крем плохо скрывает повреждения, глаз заплыл и весь покрыт кровоподтеками. Терри переводит взгляд на Кельвина, тот с виноватым видом отворачивается, но, быстро восстановив на лице свирепое выражение, снова встречается с Терри взглядом.

Терри помалкивает, но остается в сауне до тех пор, пока у Саскии не заканчивается смена, после чего он догоняет ее на улице:

— Что случилось?

— Это дверь, я просто по глупости… — неубедительно мямлит она, пытаясь пройти мимо Терри.

— Это ведь был он? Кельвин?

Саския испуганно кивает головой:

— Я хочу уйти отсюда, Терри, хочу убежать. Я уже почти накопила достаточно денег, чтобы все бросить.

— Послушай, я дам тебе денег. Только уходи.

— Но мне нужно еще две сотни фунтов…

Терри запускает руку в карман, вылавливает котлету из пятидесятифунтовых купюр и отсчитывает три сотни.

— Возьми. И не возвращайся туда. Никогда. У тебя остались там какие-нибудь личные вещи, которые тебе нужны, что-нибудь ценное?

— Нет.

— Тогда иди.

— Но… я не смогу их тебе вернуть.

— Не нужно. Я тебе позвоню. Только ни ногой сюда больше, — говорит Терри, запрыгивая обратно в подъезд и снова сбегая по ступенькам в подвал.

Он распахивает дверь, набрасывается на Кельвина и, упираясь локтем ему в горло, прижимает к стенке.

— Ах ты, ублюдок!.. — шипит Терри, наблюдая за тем, как у Кельвина выкатываются глаза.

— Вик об этом узнает, — низким, сдавленным голосом стонет Кельвин.

Свободной рукой Терри словно в тисках зажимает причиндалы Кельвина, и тот издает противный визг. Понимая, что у него самого опасным образом усиливается сердцебиение, Терри с ухмылкой произносит:

— Считай это желтой карточкой за повторное нарушение. В следующий раз твоим мячикам хана.

Терри упивается страхом в глазах Кельвина. Он бравирует, но знает: Кельвин слишком туп, чтобы увидеть разницу. Он отпускает Кельвина, тот присмирел и запуган настолько, что даже не может промямлить какую-нибудь пустую заготовленную пренебрежительную полуугрозу. Терри возвращается на улицу, заводит кэб и отправляется в Королевскую больницу.

Все стало гораздо сложнее. Теперь им займется Пуф. Нахуя, спрашивает себя Терри, на кой черт я из-за шалав-то нарываюсь?

Он вспоминает всех, кого когда-либо подвел. И больше всех — Эндрю Гэллоуэя, друга детства, который покончил с собой. Он совершил самоубийство по множеству причин, но Терри знает: свою роль сыграло и то, что Терри трахал жену Голли. Для него Голли — это жуткий, запрятанный в глубине шрам, который так и не зарубцевался. Терри знает, что он останется там навсегда. Но с возрастом ему становится несравнимо легче, особенно когда с людьми, попавшими в трудную ситуацию, он хотя бы пытается поступать как должно, вместо того чтобы пользоваться их уязвимостью.

К тому времени как Терри добирается до больницы, небо снова чернеет и начинается дождь.

Терри идет по стерильному коридору с казенным светом и отводит взгляд от каждой встречающейся медсестры. Несмотря на то что ему удается выбираться на поле пять или шесть раз в неделю, у него по-прежнему выдаются мрачные дни, и поэтому он ходит на прием к датскому психологу, который напоминает ему Ларса. У психолога вываливается из штанов брюхо и усталый вид. Всегда очень, очень усталый вид.

Так долго без какой бы то ни было сексуальной разрядки Терри не обходился с тех пор, как ему исполнилось шесть. Даже инцидент во время съемок порно несколько лет назад не вывел его из строя на столь длительный срок. Теперь же он приговорен к пожизненному целибату. Никогда ему больше не наслаждаться знатной еблей, и ему кажется, что за ним по пятам следует черная мрачная тень.

Впереди, прислонившись спиной к стене, стоит малыш Джонти Маккей. Он закрыл глаза, вытянул руки вдоль тела и приложил ладони к холодной крашеной поверхности стены. Выглядит так, как будто медитирует. Давненько Терри его здесь не видел.

— Джонти. Как дела?

Джонти распахивает глаза:

— Здарова, Терри! Здарова, дружище! Я просто представлял, что меня расстреливают, Терри! Точняк, расстреливают! Как-будто они сейчас возьмут и нажмут на курок. Потому что мне очень жаль тех, кого расстреливают, и вот я хотел понять, что они чувствуют; точняк, что чувствуют.

— Думаю, что ничего хорошего.

Терри зевает и потягивается. Затем он замечает еще одну знакомую фигуру, которая плетется в их сторону. Он формально представляет друг другу Джонти и Элис, хотя они уже успели обменяться парой слов, когда их визиты к Генри накладывались один на другой. Они отпускают миссис Ульрих, как называет себя Элис, и она идет дальше, в палату.

Джонти считает неправильным то, что мама Терри и его мама обе были замужем за Генри. Будь его воля, у каждого мужчины была бы только одна женщина и у каждой женщины только один мужчина, как было у них с Джинти. Вот только если бы все было так, размышляет он, его самого здесь бы не было. Но Генри Лоусон плохой человек. Да, он был его отцом, но он не был добрым, а его самый лучший отец, малыш Билли Маккей, был добрым. Правда, малыш Билли тоже сбежал от его матери, когда та так растолстела, что перестала выходить из дома. Потом Генри вернулся, давал всякие обещания, но Джонти знал: он вернулся только потому, что ему некуда было больше идти.

— Каково было жить с ним… с Генри? — Терри не может заставить себя произнести слово «отец». Какого хрена он до сих пор не сгинул?

— Я не часто его видел, только в детстве. Для меня отцом был скорее Билли Маккей, точняк, Билли Маккей. Вот почему меня зовут Джонти Маккей, в честь Билли Маккея, точняк, точняк, Билли Маккей.

— Я понял, понял, приятель, Билли Маккей, — нетерпеливо прерывает его Терри.

— Точняк, Билли Маккей. Ага, — еще раз подчеркивает Джонти.

Терри переводит разговор на погоду. За время своей постсексуальной жизни он привык говорить о таких банальностях. А поскольку приближается апогей лихорадки по поводу финала Кубка, Терри научился вещать даже о футболе.

— Помнишь эту Мошонку, никто от нее ничего не ждал… — Он не договаривает, в очередной раз неожиданно задумавшись о своих гениталиях.

При воспоминании об урагане Джонти расстраивается, он погружается в тяжелое молчание, на лбу у него вздувается огромная синяя вена. Терри понимает, что примерно тогда исчезла Джинти. Обоим становится легче, как только из палаты появляется Элис.

— Он много спит. Такой умиротворенный. Но сейчас он ненадолго проснулся. Вы хотите его навестить? — Она смотрит на Джонти, затем с надеждой переводит взгляд на Терри.

— Я пойду, ага, ага, — говорит Джонти.

— Это будет просто восхитительно, — бросает Терри, отчего Элис съеживается.

Почувствовав напряженную атмосферу между Терри и Элис, Джонти сообщает им свои грустные новости:

— Моя мама умерла на прошлой неделе. В прошлую среду. Ага. Умерла. Моя мама. В кровати. Утром похороны. Точняк. Завтра утром.

— Ох, сынок, мне ужасно жаль. — Элис обнимает Джонти и одним глазом косится на Терри, чтобы проверить его реакцию на такое проявление чувств.

— Соболезную, приятель, — произносит Терри, сжимая худое плечо Джонти.

Ощущения, которые вызывает в нем этот жест, заставляют Терри вспомнить, как однажды он встретил в городе Генри вместе с маленьким Хэнком. Генри неохотно остановил Терри, чтобы спросить, как у него дела. Перед этим он сказал Хэнку: «Это твой старший брат». Терри, тогда еще подросток, видел, что ребенку было так же неловко, как и ему. Позднее, когда Хэнк стал уже молодым парнем и начал выпивать в баре «Диккенс» на Далри-роуд, Терри заглядывал туда время от времени и они пропускали по кружке пива. В какой-то мере они даже подружились, поскольку оба теперь поносили Генри.

— Я был там, и все было, как обещал тот доктор, было тихо… точняк, тихо. Но я заплакал, как только ее не стало, Терри, миссис Ульрих; ага, я плакал, как дитя. Точняк, как дитя. И Хэнк, и все. Хэнк тоже плакал. Точняк, он тоже плакал.

— Ну конечно, сынок, да еще и Ген… твой отец умирает ко всему прочему, это должно быть ужасно тяжело. — Элис кладет руку Джонти на предплечье.

— Честно говоря, я знаю, вы подумаете, что я плохой, — решается Джонти, наблюдая за тем, как морщит лоб Элис, — но мне все равно, что с ним будет. Я здесь только потому, что моей маме он был небезразличен, даже после всего, что он с ней сделал. Точняк.

— Четко, — произносит Терри, глядя на пораженную Элис.

— Вы добрая, миссис Ульрих, совсем как моя мама. Терри тоже обычно добрый и все такое, но только не по отношению к настоящему папе Генри. Но ведь обычно ты добрый, правильно, Терри?

Терри снова ощущает эту незнакомую ему пристыженность. Он пытается что-то сказать, но его непреднамеренно спасает Элис, которой достаточно уже одной откровенности Джонти, она сжимает его руку своими костлявыми пальцами и, как бы уступая, выдавливает:

— Да, иногда с ним было нелегко.

— Нелегко, — повторяет Джонти, уставившись на толстую женщину, которая ковыляет мимо.

— Ну, мне пора идти, — говорит Элис, глядя на Терри, который, кажется, не собирается никуда уходить, а продолжает слушать историю Джонти.

— Мы купили такой огромный гроб, на него ушла вся ее страховка и все сбережения. Точняк, все ушло на него! Самый большой в городе! — с гордостью восклицает Джонти, но затем пытается умерить свою восторженность. — Я волнуюсь, потому что парни из крематория сказали, что их печь слишком маленькая для нашей мамы!

— Вся эта херня с гробом — развод, они его не сжигают. — Терри ударяется затылком о стену, как только мимо него проходит медсестра в черных чулках и посылает через его притупленные химией нервные окончания электрический разряд, который принимают на себя расположенные где-то за яичками амортизаторы. — Они кладут в печь только тело, — процеживает он сквозь стиснутые зубы, напуганный перебоями в ритме своего сердца.

— Не-а, Терри, не-а, так только в Америке, и в Европе, и во всех остальных, — настаивает Джонти. — А здесь они все сжигают, обязаны по закону, так сказал тот парень, юридический консультант. Точняк, обязаны по закону.

— Это правда, Джонти прав, — подытоживает Элис.

— Ну ладно, пусть так, — пожимает плечами Терри и уступает, а затем поворачивается к Джонти. — Слушай, приятель, я заеду за вами завтра утром и отвезу на похороны.

— Ух ты, Терри! — У Джонти загораются глаза. — Это клево, потому что у нас все равно нет денег, чтобы взять машину. Я имею в виду, на всю семью: для меня, Хэнка и Карен. Точняк, мы собирались ехать на автобусе. На двух автобусах. Точняк, на двух.

— Не стоит. — Терри делает выдох. — Я за вами заеду.

— Ух, Терри, это ужасно мило с твоей стороны! — Он поворачивается к Элис. — Вот, Терри хороший, миссис Ульрих. Вот почему я всегда называю его добрым Терри. Точняк, добрый Терри!

Элис смотрит на сына с сомнением, но для Джонти изображает улыбку:

— Видимо, на него тоже иногда нисходит.

Чувство вины окатывает Терри очередной волной, он вспоминает, как трахал Джинти. Джонти, разумеется, по-прежнему привязан к ней. Но все-таки она была не так проста, и Терри проклинает свое мечтательное, постсексуальное воображение и те бесконечные озарения, которыми оно его одаривает. В Джонти есть что-то, что напоминает Терри его старого друга, Энди Гэллоуэя.

Джонти медленный и немного простоватый в сравнении с малышом Голли, смышленым, проворным, сообразительным, тараторящим коротышкой. Хотя в чем-то, из-за своей наивности, Голли был более уязвим, казалось, что к нему, как к магниту, так и липнут хулиганы; Джонти же, в свою очередь, выносливее, чем его тонкокожий друг детства.

— Ладно, давай отвезем тебя домой, — поворачиваясь к Элис, говорит Терри, скорее чтобы прервать собственные размышления, а затем поворачивается к Джонти. — Во сколько похороны?

— В полдень. Точняк, в полдень. Полдень. Ага. Ага.

— Что скажешь, если я заеду за тобой пораньше, в восемь, и мы проведаем местные лунки? Расслабишься немного?

— Лунки, точняк, ага, лунки! — Джонти приходит в восторг. — Будет клево.

После этого Джонти идет навестить Генри. Он незаметно заглядывает в окно, боясь стариковского злого языка. Но к счастью, Генри лежит в отключке, полностью без сознания. Поэтому, прежде чем появляется медсестра и предлагает ему закончить посещение, Джонти успевает усладить слух трех остальных смертельно больных пациентов в палате монологом о Пеникуике. Джонти неохотно покидает больницу, возвращается на автобусе домой и получает очередной нагоняй от Карен, которая запрещает ему выходить на улицу, «когда они так близки». К чему же они так близки? — гадает Джонти.

Терри высаживает Элис в Сайтхилле и отправляется домой, в Саутсайд, за послеобеденным сном. Ему легче спать днем, чем ночью, так ему снятся менее мучительные сны. Он просыпается около восьми вечера и ужинает рыбой, затем отправляется на машине в город, берет несколько заказов, попутно забрасывает Коннору случайную посылочку с первым и сворачивается около четырех утра.

Пара часов отвратительного прерывистого сна, и Терри едет в Пеникуик, чтобы забрать Джонти, а затем не слишком удачно сыграть с ним партию в гольф на поле неподалеку. Оказалось, что для новичка Джонти, как и Терри, играет достойно, но слишком легко отвлекается. Как только возле дороги на другом конце поля он замечает черного лабрадора, бегающего рядом с красной машиной, его подача становится безобразной и не приходит в норму, пока и собака, и машина не пропадают из виду.

Они едут назад в бывший шахтерский городок и забирают Карен и двух старых родственников.

— Я ей говорила, что она помрет, если будет и дальше есть, — говорит женщина, обращаясь к мужчине, который неподвижно сидит и, открыв рот, смотрит вперед.

— Они с Хэнком, они поведут нас, мы должны следовать за ними, точняк, — объясняет Джонти, указывая пальцем на огромный тягач на другой стороне дороге, на котором стоит гигантский гроб.

Терри смотрит на кабину и видит, что с Хэнком какая-то женщина и крепкий парень, похожий на водителя грузовика. Хэнк машет рукой, Терри машет ему в ответ, а затем решает перейти дорогу и поздороваться. Увидев это, Хэнк чувствует необходимость вылезти из кабины и пожать Терри руку.

— Рад снова тебя увидеть, жаль, что при таких обстоятельствах, — механически произносит Терри.

— Все там будем, — тем же тоном отвечает Хэнк. — Спасибо, что приехал, что привез их и вообще.

— Какие вопросы! Соболезную.

— Да, худшие уходят первыми.

— И слава богу. — Терри радостно поддерживает едкое замечание Хэнка.

У него в памяти всплывает случай, который произошел во время одной из первых его встреч с Хэнком. Наверное, ему было тогда четырнадцать, может, пятнадцать, он шатался по городу с приятелями, Билли, Карлом и Голли, это было в конце улицы Принцев. Вероятно, они совершали субботнюю вылазку в супермаркет, чтобы что-нибудь оттуда стащить, а затем отправиться по Истер-роуд на футбол. На той же улице оказался Генри, он тащил за собой этого плачущего, расстроенного шестилетнего ребенка. Терри начал задыхаться, ему было жаль мальчика, он хотел любым способом спасти его от старого ублюдка. Но как? Его собственный сын, Джейсон, только-только должен был появиться на свет, и Терри не знал, как поступить, как не знал он и впоследствии. В тот раз он просто проигнорировал Генри. Друг Терри, Карл, заметив это, посмотрел на Терри и отвернулся со странным деланым смущением. Тот самый Карл, хорошо одетый, с любящим, смешным, жизнерадостным, интересным отцом, которому, казалось, на всех вокруг хватало времени. Даже у Билли был приветливый батя, очень тихий в сравнении со своей общительной женой, но надежный как скала. Терри помнит, как он завидовал своим друзьям, что у них были те, кто мог их защитить и направить; люди, которые в своих скромных домах создавали тихую гавань, а не сеяли хаос и разрушение. Терри думает о собственных отпрысках. Джейсон преуспел вопреки, а может и благодаря, относительно постоянному отсутствию отца. Гийом и Рыжий Ублюдок, кажется, в порядке. Другое дело — Донна. Терри наконец-то понимает, что ей не просто было нужно, чтобы он был рядом, ей было нужно, чтоб он изменился. А он не справился ни с тем ни с другим.

— Это Мораг. — Хэнк указывает на женщину в кабине.

Мораг слегка кивает, Терри отвечает рефлекторно-кокетливой улыбкой, но глухой стук в груди умеряет его экспрессию.

Исключительных размеров гроб не вмещается в двери обычного катафалка, поэтому в крематорий Марджори Маккей везут на тягаче без кузова, который напоминает Терри те грузовички, на которых он в молодости развозил соки. Машина громыхает и медленно едет в город, изводя тем самым Терри, который большую часть пути плетется позади. На этот раз работы по ремонту трамвайных путей действительно превратили пересечение улицы Принцев в тяжелое, нескончаемое испытание, и Терри чувствует, как его настигает вся эта водительская брехня, которую он нес пассажирам.

Наконец, с небольшим опозданием, вся честная братия въезжает в крематорий. Похороны и правда опустошили и без того скудный семейный бюджет. Мало того что гроб вышел астрономических размеров, так пришлось еще и нанять дополнительных носильщиков, чтобы доставить этот монструозный ящик в ритуальный зал. Носильщики с заметным облегчением опускают гроб на ленту конвейера.

— Он ни за что туда не влезет, Джонти, — замечает с передней скамейки Карен.

— Еще как влезет, Карен, точняк, — кивает Джонти. Они с Хэнком обсуждали этот вопрос с людьми из похоронного бюро. Он кивает Хэнку. — Так ведь, Хэнк? Ведь влезет же! Все рассчитано, да, Хэнк?

— Влезет, хули, — коротко бросает Хэнк.

Церемония проходит достаточно гладко, хотя обеспокоенные скорбящие нервно переглядываются между собой, когда тяжелый гроб со скрипом опускается в подвал, туда, где стоит печь. Терри изучает псалтырь, стараясь не отвлекаться на присутствующих женщин. Ожидалось совсем немного гостей, ведь Марджори многие годы не выходила из дома, но несколько преданных соседей с длинной памятью все же приехали из Пеникуика. Приехал и Билли Маккей, правда совсем поседевший и погрузневший, так что Джонти, Хэнк и Карен узнали его с некоторым трудом.

Если в присутствии Билли Джонти лишь немного неловко, то появление Мориса в электрическом кресле-каталке и со стекающей на лацкан черной вельветовой куртки слюной повергает его в ужас. Билли подъезжает к Джонти поближе.

— Уфител опъяфление… опъяфление ф касете… йешил пофтить память…

— Память, — повторяет Джонти.

К ним подходит Терри.

— Что это за овощ? — спрашивает он Джонти, смутно припоминая знакомые очертания скрюченной фигуры в инвалидном кресле.

— Отец Джинти, ага, это он.

— А… очень мило, что он заглянул.

— Ты… ты… это ты фтелал… куфтка… — Морис вдруг хватает Джонти за рукав, слюна течет по подбородку, — кууууфтка… кууууфтка…

Джонти отшатывается от него.

— Ну, ну… ну, ну… перестань, Морис. Перестань же, — сопротивляется Джонти.

Tерри выходит из себя, хватает кресло Мориса за ручки и выталкивает недовольного, протестующего калеку на улицу.

— Вали уже, Стивен Хокинг, бедняга только что мать потерял!

— Я потевял… я потевял… — ревет Морис, пока Терри разворачивает его спиной, с грохотом стаскивает коляску по ступенькам и оставляет под дождем, а сам запрыгивает под навес, чтобы перекурить. Когда Терри начинает открывать портсигар, Морис замечает золотой отблеск и приходит в еще большее возбуждение. — Пофт… пофт…

— Ну ебаный хуй, — бормочет Терри и предлагает ему сигарету. Морис тянет свои трясущиеся руки к портсигару, но Терри отдергивает руку. — Полегче, придурок, — бросает он, отходит, зажигает сигарету и вставляет ее Морису в рот, а сам возвращается в крематорий. — Парень немного поехавший, но нельзя же приставать к тем, кто потерял родственника, — объявляет он, и ему молчаливо кивают в ответ.

Внизу, в подвале, под маленькой часовней, Крейг Барксдейл и его коллеги, Джим Баннерман и Вики Хислоп, наблюдают за тем, как к ним спускается огромный ящик.

— Ни хрена себе! — взволнованно произносит Вики, поворачиваясь и глядя на печь. — Он туда никак не влезет!

— Влезет, — успокаивает Джим, — я сам замерял. Запас, конечно, не велик, но все войдет. Труднее будет положить его на тележку и дотащить до печи. Не уверен, что тележка выдержит такой вес.

— Есть только один способ это выяснить, — уныло произносит Крейг и смотрит, как на скрипучем подъемнике гроб опускается на подающие валики.

Затем они все вместе берутся за гроб с разных сторон и подкатывают его ближе к тележке, один край которой Вики уже прицепила фиксатором к столу. Она начинает толкать гроб, и он медленно перемещается на тележку.

— Нужно будет как можно быстрее закатить его в печь, иначе ножки могут не выдержать, — говорит Джим, и Крейг с Вики согласно кивают.

И действительно, ножки начинают скрипеть и гнуться, как только Вики отцепляет защелку, тележка неуверенно кренится в сторону ревущей топки, а три кочегара силятся удержать ее в равновесии. Крейг наваливается на гроб, и передний край опускается в пасть печи. Сначала Крейга, а затем и остальных жар загоняет в дальний конец помещения. Из-за огромного веса они не могут, пользуясь обычными «лопатками для пиццы», как зовет их Джим, целиком затолкать гроб в топку. Вместо этого им приходится всем вместе навалиться на один багор, и только тогда еле-еле, сантиметр за сантиметром, ценой подпалин на лицах, гроб въезжает в печь. С такими же нечеловеческими усилиями они закрывают чугунные двери топки.

Джим обливается потом, хватает ртом воздух и с чувством невероятного облегчения жестом подает сигнал Крейгу, который уверенно жмет на кнопку, доводя жар в пылающей печи до предела. С чувством выполненного долга троица отправляется к большому холодильнику, каждый достает себе по бутылке ледяной воды и, оставив дверцу открытой, они вместе наслаждаются драгоценным холодным воздухом. Пару минут спустя Крейг проверяет датчик. Стрелка термометра, показывающего температуру в печи, ушла далеко за красную отметку.

— Начальник, — кричит он Джиму, — зацени!..

— Ебаный хуй, — только и произносит Джим, глядя на шкалу.