Все закивали.

— Но… была версия о том, что Колина убила организованная группировка! — вдруг заявил Марини. Внимание Элисы привлекла его интонация: точно ему очень хотелось, чтобы все именно так и было. Глаза его покраснели, а левое веко подергивалось от тика.

— Нет никаких улик, указывающих на то, что в этом замешана какая-то организация, — ответил Картер.

— Профессор Крейг случайно погиб от рук пары опасных преступников с востока, разыскиваемых Скотленд-Ярдом, — добавил Гаррисон. — Они врывались в дома, мучили и убивали хозяев и уносили все ценные вещи. Преступников уже поймали. Это трагедия, но на этом все могло бы и кончиться, если бы вы не начали в испуге передавать эту новость друг другу… и Петрова не выдержала нервного напряжения.

— Как бы там ни было, без защиты вы домой не вернетесь, — добавил Картер. — Мы будем за вами наблюдать, по крайней мере в ближайшие месяцы, ради вашей собственной безопасности. И продолжим проведение бесед со специалистами…

— А если мы не хотим возвращаться? — воскликнул Марини. — У нас есть право жить под защитой!

— Выбор за вами, профессор, — развел руками Гаррисон. — Мы можем держать вас здесь сколько пожелаете, как в закрытой раковине, если вы хотите именно этого… Но никаких объективных оснований для этого нет. Наш совет: продолжайте вести обычную жизнь.

Услышав эти слова, Элиса стиснула зубы. Значение слов «обычная жизнь» было ей неизвестно, и она подозревала, что никто, и уж тем более не Картер и не холеный Гаррисон, не смог бы ей объяснить его суть.

Все были очень уставшими и после обеда вернулись в свои палаты. Вечером, перед тем как ее отвезли к самолету, ей выдали ее личные вещи. Она взглянула на календарь на часах: была суббота, 7 января 2012 года.



Спустя восемь месяцев утром 11 сентября к ней на часы с компьютером пришло рекламное сообщение: карта центральных улиц Мадрида и циферблат в верхнем углу. Рекламировались часы: прототип наручного компьютера в часах со встроенной системой Galileo — новаторской и современной европейской системой спутниковой навигации. Для демонстрации его функций пользователь мог перемещать указку по карте, и в местах, отмеченных красным кружком, появлялись данные об их местонахождении и звучала какая-то мелодия. Рекламный слоган гласил: «Посвящается тебе». Элиса уже было собиралась удалить сообщение, как вдруг обратила внимание на мелкую деталь.

Во всех точках, кроме одной, звучала одинаковая мелодия. Элиса сразу узнала ее: партита, которую всегда играл он. Эта музыка запомнилась ей на всю жизнь.

Заинтригованная, она перевела указку на ту единственную точку, где мелодия менялась, и услышала другое произведение, тоже для фортепьяно, но на сей раз очень популярное. Даже она знала, что это за музыка.

Внезапно ее охватила дрожь. Посвящается тебе.

Тогда она заметила, что, когда наводишь указку на эту точку, рекламируемые часы начинают показывать другое время: не 17:30, а 22:30.

Она испугалась и решила стереть сообщение.

Последнее время она боялась всего. Откровенно говоря, она провела это ужасное лето, дрожа от малейшего повода, как кисель, и способна была лишь непрестанно заботиться о своем все более потрясающем внешнем виде, покупать себе такую одежду, которую ей раньше и в голову не пришло бы надеть, отвечать отказом всем мужчинам, которые хотели с ней встречаться (их было много, и предложения были заманчивые), запираться дома на сто засовов, включать сигнализацию и пытаться спокойно жить. Несмотря на то что это были не лучшие летние каникулы в ее жизни, она начала приходить в себя после ужасных рождественских переживаний и не хотела делать шаг назад.

Вечером она снова получила такое же сообщение. Она его стерла. И получила еще раз.

Пока она добиралась домой, ее охватила паника. Столь хорошо продуманное и подготовленное сообщение (если, конечно, речь шла о том, о чем она подумала, но она была уверена в своей правоте) вызывало у нее жуткие воспоминания.

Если бы ей позвонили, кто угодно, она отказалась бы наотрез. Но это сообщение одновременно и притягивало, и отталкивало ее: казалось, оно замыкает какой-то круг в ее жизни. С зашифрованного сообщения для нее все началось, и, возможно, им же все и кончится.

Она приняла решение.

Часы в сообщении показывали 22:30. У нее было почти два часа — хватит с лихвой, чтобы доехать до нужного места. Она машинально оделась: бюстгальтер надевать не стала, выбрала сетчатое платье цвета слоновой кости, которое обтягивало ее, как перчатка, оставляя открытыми шею и руки, белые высокие сапоги и серебристый браслет (она теперь часто носила разные браслеты). Элиса взяла маленькую сумочку, засунув туда недавно купленный флакончик духов, помаду и другие косметические принадлежности. Она ходила с новой прической, и волосы были взбиты, образовывая локоны ее натурального черного цвета, который так ей нравился. Перед уходом она открыла сообщение и поставила указку на кружок, где звучала та, другая, столь известная мелодия. Перечитала адрес и вышла из дома.

По дороге она все думала об этой музыке и о подписи к сообщению: «Посвящается тебе». Именно она стала подсказкой.

Это была пьеса Бетховена «К Элизе».



Сама толком не зная почему, она решила поехать на метро. Она была в таком взвинченном состоянии, что даже не заметила взглядов, которыми окидывали ее стоящие рядом пассажиры. Элиса вышла на станции «Аточа», и ее окружил еще жаркий вечер, в котором, однако, предчувствовалась близость осени. Шагая к обозначенному на карте месту, она вспомнила о том, другом вечере, шесть лет назад, когда Валенте назначил ей встречу похожим хитроумным способом, чтобы рассказать о существовании сцены с фальшивыми декорациями и о том, что она была одним из действующих лиц в этом фарсе.

Теперь все изменилось. В особенности она сама.

Обычно грязные реплики, с которыми обращались к ней на улице некоторые мужчины, ее мало беспокоили, но сейчас гадости, которые выкрикнули ей вслед сбившиеся стайкой подростки, заставили ее задуматься. Она краем глаза посмотрела на свое отражение в стеклах витрин: высокая, стильная, силуэт слоновой кости и сапоги на каблуках. Элиса удивленно остановилась перед одним из магазинов. Обтягивающее платье в сетку обнажало ее, пожалуй, больше, чем если бы она была нагишом, а обвивающий руку у плеча браслет и сапоги с высоким голенищем придавали совсем не такой вид, который ей хотелось бы.

Как мог произойти столь радикальный переворот? Воспоминание о том вечере, когда она познакомилась с Валенте, заставило ее задуматься о глубоких переменах, которые произошли в ее личности с тех пор: Элиса-студентка, совсем не следящая за своим внешним видом и равнодушная к одежде, превратилась в преподавателя Робледо, глупую претендентку на роль модели или актрисы кабаре. Даже ее мать, сверхэлегантная Марта Моранде, говорила ей, что она сама на себя не похожа. Как будто стала другим человеком.

Пока Элиса разглядывала себя в стекле витрины, сердце ее колотилось вовсю. Для кого она так наряжалась? Под чьим влиянием она так изменилась? Ей пришла в голову очень странная мысль. Валенте бы это понравилось.

Она пошла дальше, по-прежнему ощущая себя странной. Странной и непонятной, словно часть ее воли была ей неподконтрольна. Но в конце концов она признала, что фантазия желанности была только ее. Эта фантазия могла показаться загадочной и даже отвратительной, но исходила, несомненно, от нее самой, и та, прежняя, Элиса не имела никакого права возмущаться.

Каблуки белых сапог выстукивали дробь по тротуару, Элиса приближалась к месту встречи. Ей было страшно, и в то же время она горячо желала, чтобы встреча оказалась реальной. За последние месяцы страх и желание часто сплетались в ней воедино.

Стрелка указывала просто на угол улиц. Там никого не было. Элиса посмотрела по сторонам, и ее ослепили огни фар припаркованной на перпендикулярной улочке машины. Чувствуя, как сердце колотится быстрее, она подошла ближе. Сидящий за рулем открыл соседнюю дверцу. Машина сразу тронулась с места и направилась в сторону бульвара Пасео-де-Прадо.

— Господи, я бы в жизни тебя не узнал, — проговорил водитель. — Ты… так изменилась…

Она, покраснев, отвела глаза.

— Пожалуйста, выпусти меня, — попросила она. — Остановись и дай мне выйти.

— Элиса, две недели назад за нами перестали следить. Я знаю это наверняка.

— Все равно. Выпусти меня. Мы не должны говорить.

— Дай мне один шанс. Нам нужно встретиться без их ведома. Только один шанс.

Элиса взглянула на него. Бланес выглядел намного лучше, чем на базе «Игл Груп». На нем была свободная рубашка и джинсы, бороду он так и не сбрил, пожалуй, в ней было столько же волос, сколько пропало с его головы. Но было ясно, что он казался другим. Она тоже казалась другой. В этой одежде она почувствовала себя по-дурацки. Вдруг все ее хрупкое существование рухнуло на ее глазах. Она подумала, что, пожалуй, он прав: им надо поговорить.

— Знаешь, я очень рад тебя видеть, — с улыбкой добавил он. — Я не был полностью уверен в эффективности этого музыкального послания… Я сказал тебе, что наблюдение сняли, но я решил принять меры предосторожности. Кроме того, мне казалось, что по-другому ты не придешь. Жаклин нам тоже пришлось… подбросить приманку.

Она обратила внимание на множественное число: «нам пришлось». О ком еще он говорит? И все-таки присутствие Бланеса, его близость, были чем-то надежным и действовали успокаивающе. Глядя на проносящиеся мимо сверкающие огни ночного Мадрида, она спросила об остальных.

— У них все в порядке: Райнхард приехал на поезде по билету, купленному одним из его студентов, а Жаклин прилетела на самолете. Серджио Марини приехать не сможет. — В ответ на вопросительный взгляд Элисы он добавил: — Не волнуйся, с ним все в порядке, но он не приедет.

Остаток пути по залитым желтым светом автотрассам и черным шоссе прошел в молчании. Дом стоял посреди поля, недалеко от Сото-дель-Реаль, и даже в темноте казался громадным. Бланес сказал ей, что это старинная собственность его семьи, теперь им владеют его сестра и зять, которые хотят устроить тут деревенскую гостиницу. И добавил, что «Игл Груп» о его существовании неизвестно.

В гостиной, в которую они вошли, было ровно столько мебели, чтобы гостям не пришлось усаживаться на полу. Зильберг встал, приветствуя ее, Жаклин — нет. При виде Жаклин Элиса удивленно заморгала, но отвела глаза, заметив, что при виде нее в глазах бывшей преподавательницы появилось такое же выражение, как было в первый момент у Бланеса. И еще Жаклин, похоже, увидела в ней свое зеркальное отражение. Что все это значило? Что с ними происходит?

— Я очень рад, что ты пришла, — сказал Бланес, подвигая ей стул из кованого железа; сам он тоже сел. — Давайте сразу перейдем к делу. Прежде всего я должен сказать вам, что прекрасно пойму ваше удивление и даже недоверие, когда вы услышите то, что мы вам расскажем. Упрекнуть вас в этом я не могу, просто прошу немного терпения. — Последовало молчание. Бланес, который сидел, опершись локтями на ноги и сплетя пальцы, резко заявил: — «Игл Груп» нас обманывает. Обманывает уже многие годы. Мы с Райнхардом обнаружили подтверждение. — Он протянул руку к ящику стоявшего поблизости шкафа и вытащил оттуда какие-то бумаги. — Предоставьте нам вотум доверия. Воспоминания придут сами, вы увидите. Так было с нами…

— Воспоминания? — переспросила Жаклин.

— Мы многое забыли, Жаклин. Нас накачали наркотиками.

— Когда мы были на базе в Эгейском море, — вступил в разговор Зильберг. — И каждый раз во время встреч с их «специалистами» нам колют наркотики…

Элиса недоверчиво склонилась вперед.

— Зачем им это?

— Хороший вопрос, — отметил Бланес. — В принципе они пытаются скрыть, что гибель Крейга и Нади связаны со смертью Черил, Розалин и Рика. Усилия, которые прилагает «Игл Груп» для того, чтобы все скрыть, просто поражают. Они тратят миллионы, чтобы создать дымовую завесу, но это дело все равно вырывается из-под их контроля: с каждым разом все больше свидетелей, людей, которых приходится помещать в больницы и «лечить», журналистов, которых нужно запутывать… В Мадриде после происшествия с Надей власти эвакуировали целый квартал под предлогом вероятности взрыва, а потом запустили сообщение о том, что русская девушка сошла с ума и угрожала подорвать здание, а потом покончила с собой.

— Им надо было рассказать что-то правдоподобное, Давид, — заметила Элиса.

— Верно, но обратите внимание на это. — Он протянул ей одну из бумаг. — Хозяйка квартиры, Надина подруга, которая была в отпуске в Египте, узнав о случившемся, сразу захотела вернуться. Но не успела: через два дня какие-то дети в другой квартире этого дома устраивали фейерверк и спровоцировали пожар. Соседей эвакуировали, жертв не было, а вот здание сгорело дотла.

— Да, об этом много писали. — Элиса прочитала заголовки газет. — Но это всего лишь печальное совпадение, которое…

Это даже не подлежит обсуждению. Я расскажу тебе о другом совпадении.

Она встревоженно посмотрела на Бланеса.

— После гибели Колина Крейга тоже не осталось ни свидетелей, ни места происшествия, — продолжил Бланес. — Через два дня после его смерти его жена покончила с собой в больнице, а ребенок умер через несколько часов после того, как его нашли с симптомами обморожения. Семья Колина и семья его жены не захотели оставлять себе тот дом и выставили его на продажу через посредников. Дом купил молодой директор компьютерной компании под названием «Техтем».

— Это компания, которая служит прикрытием «Игл Груп», — пояснил Зильберг.

— Дом сразу снесли до основания, — добавил Бланес. — В обоих случаях одно и то же: ни свидетелей, ни места происшествия.

— Как вы раздобыли всю эту информацию? — спросила Элиса, листая бумаги.

— Мы с Райнхардом навели кое-какие справки.

— Но все равно, Давид, это не доказывает, что смерть Колина и Нади связана с тем, что произошло на Нью-Нельсоне.

— Я знаю, однако посмотри на все с другой точки зрения. Если гибель Колина и Нади никак не связана с Нью-Нельсоном, зачем устраивать весь этот театр, чтобы уничтожить место преступления? И зачем увозить и накачивать наркотиками всех нас?

Жаклин Клиссо скрестила длинные ноги, открытые до бедра под удивительным платьем без рукавов, разделенным на три части (ворот, топ и юбка) с отверстиями между всеми уровнями. Элисе она казалась очень соблазнительной: накрашена до предела, черные волосы собраны в узел.

— У тебя есть доказательства того, что нам давали наркотики? — нетерпеливо спросила она.

Бланес ответил спокойно:

— Жаклин, ты проводила осмотр тела Розалин Райтер. А после взрыва ты спускалась в кладовую, потому что Картер позвал тебя что-то посмотреть. Ты обо всем этом помнишь?

На какой-то миг Жаклин перестала быть собой: с ее лица исчезло всякое выражение, тело неподвижно застыло на стуле. Ее сексуальная внешность настолько контрастировала с этой реакцией сломанной заводной куклы, что Элисе стало страшно. Она увидела ответ в растерянности бывшей преподавательницы еще раньше, чем услышала ее слова.

— Я… кажется… немного…

— Наркотики, — сказал Зильберг. — Нам стерли воспоминания наркотиками. Сейчас такое возможно, ты знаешь. Существуют производные от лизергиновой кислоты, которые даже создают ложные воспоминания.

Элиса чувствовала, что Зильберг прав. В тумане памяти она, казалось, смутно видела, что, пока она находилась на базе в Эгейском море, ей делали какие-то инъекции.

— Но для чего? — повторила она. — Допустим, гибель Колина и Нади как-то связана со смертью Розалин, Рика и Черил. Что им нужно от нас? Почему они везут нас туда, колют и возвращают назад? Какую информацию мы можем им дать? Или какие воспоминания они хотят у нас стереть?

— Это самый главный вопрос, — согласился Зильберг. — Они давали наркотики всем нам, не только Жаклин, хотя все остальные не проводили осмотр тел и не были свидетелями преступлений…

— И мы ничего не знаем, — сказала Элиса.

Бланес поднял руку:

— Это значит, что мы все-таки что-то знаем. У нас есть что-то, что им нужно, и прежде всего нам надо узнать, что именно. — Он обвел всех взглядом, останавливаясь на каждом из присутствующих. — Нам нужно выяснить, что у нас общего, что нас объединяет, хотя мы, возможно, об этом не знаем.

— Мы все были на Нью-Нельсоне и видели прошлое, — сказала Жаклин.

— Но какую информацию они могут из этого извлечь? И какие воспоминания они хотят стереть? Мы все помним о проекте «Зигзаг» и о записях с «Солнечным озером» и «Иерусалимской женщиной»…

— Я их никогда не забуду, — прошептал Зильберг, мгновенно постарев на годы.

— Тогда — что у нас общего? Что у нас было общего на протяжении всех этих лет после возвращения с Нью-Нельсона, что они хотят узнать, а потом стереть в нас?

Глядя на Жаклин, Элиса внезапно ощутила дрожь.

— Он… — прошептала она. Ей было показалось, что они ее не поймут, но резко изменившееся выражение лица всех остальных побудило ее продолжить: — То, что нам снится… Я зову его Белоглазым Господином.

У Бланеса и Зильберга одновременно отвисла челюсть. Повернувшаяся к ней Жаклин кивнула:

— Да, — проговорила она. — У него именно такие глаза.



— Это ощущение зараженности. Зачумленности, — сказала Жаклин. — Ты тоже это чувствуешь, правда, Элиса?

Она кивнула. «Зачумленность» — самое подходящее слово. Ощущение «испачканности», словно она вся вывалялась в тине огромного болота. Но это было больше, нежели просто физическое ощущение, это была идея. Жаклин очень точно выразила ее словами, и Элисе подумалось: насколько же этой женщине пришлось выстрадать все это — возможно, больше, чем ей самой.

— Я словно жду чего-то ужасного… Я — часть его и не могу убежать. Я одна. И оно притягивает меня. Надя тоже это чувствовала, теперь я вспоминаю…

У Элисы перехватило дыхание. Меня притягивает, и я хочу повиноваться. Ей хотелось произнести эти слова, но они казались столь отталкивающими, что она не решалась облечь их в звуки. Некое присутствие. Присутствие чего-то, что хочет меня.

И Жаклин.

Возможно, всех нас, но нас двоих в особенности.

После долгого молчания Бланес поднял глаза. Никогда еще Элиса не видела его таким бледным, таким растерянным.

— Не нужно… рассказывать того, чего не хотите, — тихо сказал он. — Я расскажу вам, что происходит со мной, а вы просто скажете, похоже ли это на то, что испытываете вы. — Он обращался в первую очередь к женщинам, и Элиса подумала, что, возможно, он уже говорил об этом с Зильбергом. — Его я вижу в моих страшных снах, в моих «отключениях»… И когда он появляется… я вижу, как я сам делаю жуткие вещи. — Он понизил голос, на щеках появились пятна румянца. — Я должен их делать, как будто он принуждает меня. Я делаю это с… моей сестрой или матерью. Это не доставляет мне удовольствия, хотя иногда в этом есть и удовольствие. — Молчание было гробовым, и Элиса поняла, каких усилий стоило Бланесу все это сказать. — Зато всегда присутствует… насилие.

— У меня жена, — сказал Зильберг. — Моя жертва в снах она. Хотя сказать «жертва» мало. — Лицо этого мощного мужчины сморщилось, он поднялся и повернулся к ним спиной.

Он долго рыдал, и никто был не в силах его утешить. Элиса содрогнулась от еще одного внезапно нахлынувшего воспоминания: воспоминания о том дне, когда она видела такие же его рыдания перед люком кладовой.

Когда он снова повернулся к ним, лицо Зильберга блестело, он снял очки.

— Я живу с ней раздельно… Мы не развелись, потому что по-прежнему любим друг друга. Больше того, я люблю ее как никогда раньше, но я не мог жить дальше рядом с ней… Я так боюсь причинить ей боль… Боюсь, что он заставит меня это сделать…

Жаклин Клиссо встала и отошла к окну. В гостиной было темно и тихо.

— Считайте, что вам повезло, — сказала она, не оборачиваясь, устремляя взгляд в ночь через грязные стекла. Больше всего в ее исповеди Элису поразило то, что голос ее не изменился: она не плакала, не жаловалась. Если Зильберг говорил, как обреченный, Жаклин Клиссо говорила, как осужденный, приговор которому уже привели в исполнение. — Я никогда никому об этом не рассказывала, только врачам «Игл Груп», но, наверное, скрывать дальше ни к чему. Уже много лет мне кажется, что я больна. К такому заключению я пришла, когда развелась с мужем и бросила сына через год после возвращения с Нью-Нельсона и когда решила оставить преподавание и свою работу. Теперь я одна, живу в Париже, в студии, за которую платят они. В обмен за это они просят только, чтобы я рассказывала им о своих снах… и о своем поведении. — Она стояла совершенно неподвижно, формы ее были четко очерчены экстравагантным коротким платьем. Элиса была уверена, что, кроме этого платья, на ней ничего нет. — Но нельзя сказать, что я живу одна. Я живу с ним, если вы понимаете, о чем я. Он говорит мне, что мне делать. Угрожает. Заставляет желать какие-то вещи и наказывает меня с помощью меня же самой, моими собственными руками… Я уже пришла к мысли, что сошла с ума, но они убедили меня, что это последствия Воздействия… Как там они это называют? «Посттравматический психоз»… Я называю его иначе. Когда я набираюсь храбрости, чтобы дать ему имя, я называю его Сатана, — шепотом выговорила она. — И он заставляет меня сходить с ума от ужаса.

Последовало молчание. Взгляды обратились к Элисе. Несмотря на исповедь Жаклин, говорить ей было трудно.

— Я всегда думала, что это игра воображения, — выговорила она пересохшими губами. — Я представляю, что он приходит ко мне почти каждую ночь, в определенное время. Я должна ожидать его… почти нагая. Потом он приходит и говорит мне разные вещи. Ужасные вещи. О том, что он сделает со мной или с людьми, которых я люблю, если я не буду ему повиноваться… Я тоже жутко его боюсь. Но я думала, что… что это просто интимные фантазии…

— Это самое страшное, — согласилась Жаклин, — что нам хотелось думать, будто все дело в нас, но мы знали, что это не так.

— Этому должно быть какое-то объяснение. — Бланес потирал виски. — Я не говорю о рациональном объяснении. Большинство из нас физики, и мы знаем, что действительность не всегда рациональна… Но какое-то объяснение, подлежащее доказательству, должно быть. Какая-то теория. Нам нужно найти теорию, чтобы понять, что с нами происходит…

— Есть несколько вариантов. — Казалось, что голос Зильберга исходит от кого-то другого. В нем было что-то, роднившее его с тишиной дома и ночных полей. — Давайте отбрасывать несущественные. Прежде всего что во всем виновата «Игл Груп». Они накачали нас наркотиками и превратили в это.

— Нет, — возразил Бланес. — Они действительно скрывают от нас информацию, но, похоже, они растеряны не меньше нашего.

И напуганы, подумала Элиса.

— Второй вариант — Воздействие. Я точно знаю, что вид Солнечного озера и женщины из Иерусалима вызывал у нас разные реакции. В этом смысле «Игл Груп» права, последствия совершенно не изучены. Возможно, Воздействие вселило в нас навязчивую идею об… об этом образе. Возможно, он продукт нашего взбаламученного подсознания… Предположим, что Валенте сошел с ума и смог убить Розалин и миссис Росс… Я не хочу обсуждать, как он это сделал, а просто рассмотреть сам факт. И предположим, что сейчас нечто подобное происходит еще с кем-то из нас. Это может быть кто-то из тех, кто сейчас сидит здесь, или Серджио… Представьте себе, что, как бы невероятно это ни показалось, кто-то из нас… повинен в смерти Колина и Нади.

Гипотеза Зильберга их встревожила.

— В любом случае, — заметил Бланес, — Воздействием можно объяснить схожесть между нашими видениями и изменения, которые произошли в нашей жизни… Другие варианты есть?

— Остается последний, — кивнул Зильберг, — какая-то тайна, подобная тайне веры. Неведомое. Неизвестный член уравнения.

— В математике неизвестные члены обычно вычисляются, — сказал Бланес. — Если мы хотим выжить, нам придется вычислить это неизвестное…

Внимание всех снова привлек голос Жаклин:

— Я могу сказать вам только одно: что бы это ни было, я уверена в том, что это реальное и обладающее сознанием зло. Нечто извращенное. И оно нас подстерегает.

VII

БЕГСТВО

Иногда нужна большая отвага для того, чтобы бежать. Мария Эджворт
25


Мадрид
12 марта 2015 года
1:30


— И это все, — сказала Элиса. — Разговор был закончен, мы условились, что если что-нибудь случится, то Давид или Райнхард позвонят всем остальным и скажут кодовое слово, услышав которое мы будем точно знать, что нужно снова собраться здесь и что это место безопасно. Мы выбрали слово «Зигзаг», по названию проекта. Встреча должна была состояться в половине первого, в ночь звонка. Тем временем Давид и Райнхард должны были постараться разведать что-нибудь еще, а мы с Жаклин — ждать. Так мы и делали, по крайней мере я — я ждала.

Она провела рукой по волнистым черным волосам и глубоко вздохнула. Все самое страшное уже сказано, теперь ей стало легче.

— Конечно, жизнь была непростой. Мы знали, что медосмотрам «Игл Груп» нельзя доверять, но, к счастью, они проводились все реже и реже. Нас оставили в покое, точно им было на нас плевать. Иногда мне приходили известия от Давида — учебники со скрытыми в переплете записками. Он называл их «выводами». Это были краткие сообщения о том, как продвигается ход расследования… Но я так и не узнала, что это за расследование. Надеюсь, сейчас он все объяснит… — Она посмотрела на Бланеса, и тот кивнул. — Время шло, я пыталась жить дальше. Сны, ночные кошмары не пропадали, но Давид настаивал, чтобы мы вели себя так, как будто ничего не знаем… Мне кажется, я выдержала все эти последние годы потому, что иногда у меня рождалась надежда, что все скоро кончится… Я купила нож — не для того, чтобы на кого-то нападать или от кого-то защищаться, теперь мне это ясно, а для того, чтобы избежать страданий, когда настанет мой черед… Но со временем я начала думать, что мне ничто не угрожает, что худшее уже позади… — Она подавила всхлип. — А сегодня утром во время лекции я прочитала в газете заметку о Марини. Весь день я ждала звонка. Наконец зазвонил телефон, и я услышала, как Давид сказал: «Зигзаг». Тогда я поняла, что все пошло по новой. Вот и все, Виктор. По крайней мере все, что мне известно.

Она замолчала, но никто не шевельнулся и не сказал ни слова. Все четверо сидели за столом, вокруг светового пятна лампы. Элиса посмотрела на Бланеса, потом на Жаклин Клиссо.

— Теперь мне хотелось бы узнать, кто из вас нас предал, — произнесла она другим тоном.

Бланес с Жаклин переглянулись.

— Никто никого не предавал, Элиса, — ответил Бланес. — «Игл Груп» прознала про встречу, и точка.

— По словам Гаррисона, все было иначе.

— Он врет.

Или врешь ты? Не отводя взгляда от своего бывшего преподавателя, Элиса убрала с лица прядь волос и вытерла слезы, которые текли у нее из глаз, пока перед ней чередой проходили воспоминания. Она верила в то, что Бланес так глупо не поступил бы. Все равно уже ничего не поделаешь.

Бланес довольно поспешно заговорил:

— Самое главное сейчас — ввести вас в курс того, что мы узнали. Мы с Райнхардом разведали несколько вещей: они попали к нам из конфиденциальных отчетов, слитых из «Игл Груп», это секретные данные, но их можно проверить…

— Давид, нас слушают, — предупредила Элиса.

— Я знаю, ничего: больше всего меня волнуют не они. Я расскажу вам то, чего вы не знаете. Мы не хотели вам ничего говорить, пока не получим доказательств, и у нас их до сих пор немного, но гибель Серджио все подхлестнула. О ней у нас есть только разрозненные данные, хотя, похоже, она не отличается от всех остальных. Начнем с тебя, Жаклин. — Он сделал жест в ее сторону. — Первый раз Жаклин промыли мозги после отъезда с Нью-Нельсона. Она провела месяц на базе «Игл Груп» в Эгейском море, где позаботились о том, чтобы стереть ее воспоминания с помощью наркотиков и гипноза. Но после второй… Как они говорят?.. Реинтеграция?.. После второй реинтеграции в 2012 году она начала вспоминать.

— К сожалению, — вставила Клиссо.

— Нет, не к сожалению, — поправил ее Бланес. — Ложь повредила бы тебе куда больше. — Он повернулся к остальным: — Сначала Жаклин видела обрывки образов, какие-то фрагменты… Потом, когда мы выслали ей первые отчеты о вскрытиях она вспомнила подробности. К примеру, то, что она обнаружила при осмотре тела Розалин Райтер. Может, расскажешь нам об этом, Жаклин?

Клиссо сидела, опершись локтями на стол и соединяла кончики пальцев, рассматривая руки в свете лампы так, будто они были хрупким произведением искусства. И тут она сделала нечто такое, что заставило Элису содрогнуться: она улыбнулась. И улыбалась все время, пока говорила, так что с ее лица не сходила напряженная и неприятная гримаса.

— Ну, на острове у меня не было необходимых средств для проведения вскрытия, но я действительно обнаружила… некоторые вещи. Сначала то, что можно было ожидать: сильные покраснения и струпья, объясняемые законом Джоуля–Ленца, ну, вы знаете, о сильном нагревании тел при прохождении электрического тока… На правой руке остался отпечаток проводов, на коже был заметен металлический блеск и осажденные частицы металла… Все это нормально для поражения током в пятьсот вольт. Но под ожогами я обнаружила повреждения, которые нельзя было объяснить действием электричества: увечья, вырванные или отрезанные части тела… А в состоянии сохранности тела наблюдались еще большие странности… Я хотела поговорить об этом с Картером, и тут раздался взрыв. Он застал меня по дороге к корпусам, так что я совсем не пострадала. Я даже помогала эвакуировать остальных членов персонала.

— Продолжай, — подбодрил ее Бланес.

— Перед отъездом Картер попросил меня взглянуть на… на то, что было в кладовой. Я специалист по судебной медицине, но при виде этого я вообще забыла, кто я. Точно какой-то пеленой все заволокло. В таком состоянии я пребывала до того, как найденные Давидом отчеты заставили меня снова все вспомнить. — Жаклин с улыбкой рисовала на столе круги. Похоже, разговор был ей приятен. — Например, я увидела на полу пол-лица, кажется, оно принадлежало Черил, но его разрезали на куски, слой за слоем, словно… словно это были вырванные из книги страницы. Я в жизни ничего подобного не видела и даже не представляю, чем можно было это сделать. Явно не ножом и не топором. Рик Валенте? Нет… Я не знаю, кто мог это сделать… и кто мог вырвать ее внутренности и полностью залить ее кровью все стены, пол и потолок, как будто это какая-то декорация… Не знаю, кто это сделал или как… но однозначно, это был не простой человек… — Она замолчала.

— Тогда я прислал тебе отчеты о вскрытии Крейга и Нади, — сказал Бланес, побуждая ее продолжать.

— Да, там были и другие странности. К примеру, мозг Колина был вынут из черепа и разрезан послойно. Внутренности вырваны, а вместо них всунуты ампутированные части его конечностей, точно… точно это какая-то игра, и вся гостиная была в крови, к тому же все там было разбито и перевернуто. Что касается Нади, ее голова была обтесана. Края ее черепа были словно обпилены до неузнаваемости… Никакая машина не может сделать такого за столь короткое время. Это похоже на результат обтачивания камня водой: на это уходят годы. Вот такие любопытные подробности…

— В анализах тоже были сюрпризы, так ведь? — заметил Бланес, когда голос Жаклин снова стих.

Она кивнула:

— Полное отсутствие гликогена в образцах печени, обнаружение поджелудочной железы без признаков автолиза и отсутствие липоидов в капсулах надпочечников указывают на очень медленную агонию. Об этом же свидетельствует уровень катехоламинов в образцах крови. Не знаю, возможно, для тебя, Виктор, это все звучит слишком по-медицински… Когда кого-то пытают, организм приходит в чрезвычайно стрессовое состояние, и находящиеся над почками железы, капсулы надпочечников, выделяют вещества под названием катехоламины, вызывающие тахикардию, повышение кровяного давления и другие физические изменения, призванные защитить нас от опасности. Количество этих веществ в крови в определенной степени показывает степень перенесенных страданий и их продолжительность. Но анализ останков Колина и Нади дает немыслимые показатели: их можно сравнить только с данными некоторых военнопленных, подвергавшихся очень длительным пыткам… Железистая ткань надпочечников гипертрофирована, словно она хронически работала на пределе возможностей, что свидетельствует о том, что они мучились многие недели, возможно, месяцы.

Виктор сглотнул слюну.

— Вот этого я не понимаю. — Он растерянно посмотрел на остальных.

— Действительно, это не соответствует быстроте наступления смерти, — согласился Бланес, как будто разделяя его удивление. — Например, Черил Росс была в кладовой неполных два часа. Стивенсон, солдат, обнаруживший ее останки вместе с Крейгом, не отходил от люка в течение этих двух часов, но не видел и не слышал ничего странного… А Элиса говорила, что слышала в кладовой чьи-то шаги среди ночи. Как Валенте смог войти туда, не будучи увиденным, и сделать с миссис Росс все, что он якобы сделал, с такой скоростью и в такой тишине? Кроме того, не было обнаружено ни следов предполагаемых нападавших, ни какого-либо орудия преступления. И свидетелей убийств нет, ни одного — я говорю не только об очевидцах: никто не слышал криков или шума, даже в случае с Надей, которая за считанные минуты умерла в диких мучениях в квартире с тонкими стенками.

Элиса слушала очень внимательно. Кое-что из того, о чем говорил Бланес, было внове и для нее.

— И все же… — Бланес склонился над столом, не отводя глаз от Виктора. Свет лампы делал контрастными его черты. — Все, кто видел хотя бы одно место преступления, все без исключения, включая представителей властей и специалистов, испытывали что-то вроде шока. Это называют так, хотя и не знают, что это на самом деле — симптомы бывают разными: от состояния временного помешательства, например, как в случае с Крейгом и Стивенсоном в кладовой, или внезапного невротического припадка, как у Райнхарда на выходе из люка, до психоза, не поддающегося обычному лечению…

— Но все эти преступления были жуткими, — возразил Виктор. — Я думаю, естественно, что…

— Нет. — Все взгляды обратились к Жаклин Клиссо. — Я судмедэксперт, Виктор, но, когда я спустилась в ту кладовую и увидела останки Черил, я полностью утратила над собой контроль.

— Мы хотим сказать, что это зависит не только от увиденного ими ужаса, — пояснил Бланес. — Это абсолютно ненормальные реакции даже для столь травматических зрелищ. Возьми, к примеру, солдат. Это были опытные бойцы…

— Понятно, — сказал Виктор. — Это странно, но не невозможно.

— Я знаю, что это не невозможно, — согласился Бланес, глядя на Виктора прищуренными глазами. — Невозможного я тебе еще не рассказал. Сейчас мы к нему перейдем.



Гаррисон знал, что «совершенство» значит «защита».

Можно было сказать, что в его случае речь шла о профессиональном изменении личности, но те, кто знал его поближе (насколько Гаррисон позволял себя узнать), заколебались бы, представься им возможность выбрать между яйцом и курицей. Профессия ли влияла на его характер? Или характер наложил печать на профессию?

Ответа на этот вопрос не знал и сам Гаррисон. Работа и личная жизнь в нем накладывались друг на друга. Когда-то он женился и развелся, уже двадцать лет координировал вопросы безопасности научных проектов, у него была дочь, которая теперь жила где-то далеко и с которой он никогда не виделся, и все это заставляло его глубже осознавать свою «жертвенность». Это сознание «жертвенности» превращало его в идеального человека для занимаемой им должности. Гаррисон знал, что делает «доброе дело»: его дело — защищать. Если он не спал, не ел, если сразу старел на пятнадцать лет или не имел свободного времени, все это заставляло его думать, что такова цена, которую он платит за то, чтобы «защитить» других. Это была роль, которую большинство актеров в великом театре мира отвергают, но Гаррисон решил ее сыграть.

«Без слабостей». Так отзывалось о нем начальство: человек без слабостей. Что бы ни значила эта фраза, имя Гаррисона был синонимом надежной защиты. Все собаки с годами становятся похожими на хозяев, а все люди — на работу, которую они выполняют. Будучи ответственным за вопросы безопасности во всех проектах «Игл Групп», Гаррисон знал, что цель у него одна — создать надежную броневую защиту, через которую ничто не сможет проникнуть ни внутрь, ни наружу.

Все шло хорошо, пока десять лет назад в какую-то щель не просочился «Зигзаг».

Он думал об этом, покидая дом в Сото-дель-Реаль в то утро в сопровождении трех своих людей. В горах близ Мадрида мартовская ночь была холоднее, чем в городе, но мягче того, к чему привык Гаррисон, а когда он сел в салон автомобиля, то почувствовал себя еще комфортнее. Это был «Мерседес-Бенц S-класс W» специального выпуска, его черный корпус сверкал, как туфли на шпильке какого-нибудь травести, и был укреплен мощными поликарбонатными стеклами и армирован двойным слоем кевлара. Пуля весом девять с половиной граммов, выпущенная из ружья на скорости девятисот метров в секунду в голову любого сидящего в машине, имела бы не больший успех, чем оса-камикадзе, бросившаяся на окошко. Взрыв гранаты, наземной или минометной мины вывел бы автомобиль из строя, но никто из находящихся внутри не получил бы серьезных ранений. В этом бункере на колесах Гаррисон чувствовал себя более или менее нормально. Не в полной безопасности («безопасность заключается в том, чтобы думать, что ты никогда не бываешь в полной безопасности», — повторял он своим ученикам), но более или менее нормально, а это все, к чему может стремиться более или менее нормальный человек.

Водитель сразу тронулся с места, умело вырулил между двумя другими машинами и фургоном, припаркованными у дома, и заскользил в ночи тихо, точно космический корабль. Было без четверти два, на небе сияли звезды, дорога была пустынна, и по самым пессимистическим расчетам они должны были прибыть в аэропорт где-то через полчаса. У них будет более чем достаточно времени, чтобы встретить вновь прибывшего.

Гаррисон размышлял.

После нескольких минут поездки, проведенных в неподвижности, достойной статуи, он вынул руку из удобного кармана пальто.

— Дай мне монитор.

Сидящий слева мужчина вручил ему предмет, похожий на плитку бельгийского шоколада. Это был плоскоэкранный приемник на тонкопленочных транзисторах с диагональю пять дюймов и таким разрешением, что пользователю могло показаться, будто у него на ладони — настоящий кинотеатр. Меню функций позволяло использовать его как компьютер, телевизор, GPS-навигатор или терминал для видеосвязи. Гаррисон выбрал последний вариант и нажал указательным пальцем на опцию «Подсоединенные системы». Послышался звуковой сигнал, и на экране появилась небольшая комнатка в форме буквы «Г», в которой вокруг стола разговаривали четверо ученых. Несмотря на слабое освещение, изображение обладало чрезвычайной четкостью, так что можно было рассмотреть разные оттенки одежды и волос всех присутствующих. Качество звука тоже было потрясающим. Благодаря двум скрытым камерам, передающим изображение, Гаррисон мог выбирать между двумя углами обзора, но ни один из них не позволял увидеть лица Элисы Робледо анфас, поэтому ему пришлось довольствоваться ее профилем справа.

В этот момент говорила Жаклин Клиссо.

— Нет. Я судмедэксперт, Виктор, но, когда я спустилась в ту кладовую и увидела останки Черил, я полностью утратила над собой контроль…

Они говорили по-испански. Гаррисон мог подключить систему автоматического перевода, интегрированную в программу наблюдения, но делать этого ему не хотелось. Понятно, что они рассказывали о своих бедах и вводили Лоперу в курс всего происшедшего.

Он погладил подбородок. То, что ученые столько обо всем узнали, его интриговало, хоть Картер и получил множество доказательств того, что перед смертью Марини им помогал. Но можно ли было объяснить вмешательством Марини, к примеру, получение копий отчетов о вскрытии? Принимая во внимание, что сам Марини об этом практически ничего не знал, кто мог быть их осведомителем? Кто мог слить информацию? Это начинало беспокоить Гаррисона.

Слив информации. Трещина. Через которую что-то может проникнуть внутрь или вырваться наружу. Сбой в системе защиты.

Теперь говорил Бланес. Как ненавистно ему было чванство профессора своим превосходством и умом.

Взгляд его задержался на Элисе Робледо. В последнее время на некоторые вещи он всегда смотрел одинаково: не мигая и даже не дыша, крайне внимательно. Он знал принцип устройства глаза и понимал, что зрачок — не пятно, а маленькое отверстие. Иными словами, трещина, слабое место.

Слив информации.

Через это отверстие могли проникать неприятные сцены, например, те, которые он видел четыре года назад в доме Колина Крейга и в квартире Нади Петровой или вчера на столе для вскрытий в миланском морге. Сцены зловонные и нечистые, как рот умирающего. Они снились ему каждую ночь (из тех, в которые он спал).

Он уже решил, что будет делать, и получил добро от начальства на обеззараживание, ампутацию гангрены. Он приблизится к ученым под хорошей защитой и удалит всю больную плоть, которая перед ним находится, и с особым рвением он удалит ту плоть, из-за которой появляются трещины, щели.

И больше всего внимания он уделит Элисе Робледо. Этого он не говорил никому, даже самому себе.

Но знал, что поступит именно так.

Вдруг весь экран заполонили зубцы пилы. Гаррисон на миг подумал, что Всемогущий наказывает его за дурные мысли.

— Помехи в передаче, — сказал сидевший слева мужчина, подправляя что-то в «шоколадной плитке». — Может, недостаточное покрытие.

Гаррисон не придал особого значения невозможности видеть или слышать. Все эти ученые, включая Элису, были лишь слабой светящейся точкой на его личном небосводе. У него были свои планы, которые он осуществит в подходящий момент. Сейчас он хотел сосредоточиться на последнем деле, ожидавшем его в эту ночь.



Бланес собирался сказать что-то еще, но тут его прервали.

— Самолет профессора Зильберга приземлится через десять минут, — сказал Картер, входя в комнату и закрывая за собой дверь.

Это вмешательство настолько вывело Элису из себя, что она подскочила на стуле:

— Убирайтесь отсюда немедленно! — отрезала она. — Вам недостаточно подслушивать через микрофоны? Мы хотим поговорить без посторонних! Уходите прочь!

Позади себя она услышала грохот отодвигающихся стульев и просьбы успокоиться со стороны Виктора и Бланеса. Но она уже достигла критической точки. Пристальный взгляд Картера и стоящее перед ней тело, мощное, как кусок гранита, казались ей символичными: они были точной метафорой ее беспомощности перед происходящим. Она приблизилась к нему на расстояние нескольких сантиметров. Элиса была выше ростом, но, толкнув Картера, почувствовала себя так, словно пыталась сдвинуть с места кирпичную стену.

— Вы что, не слышите? Не понимаете по-английски? Убирайтесь, блин, вместе со своим шефом раз и навсегда!

Не обращая на Элису внимания, Картер посмотрел на Бланеса и кивнул:

— Я включил передатчики помех. Гаррисон поехал в аэропорт и сейчас не может ни слышать, ни видеть нас.

— Замечательно, — ответил Бланес.

Элиса растерянно переводила взгляд с одного на другого, не понимая смысл их диалога. Тогда Бланес сказал:

— Элиса, это Картер многие годы тайно оказывает нам помощь. Он является нашим источником информации в «Игл Груп», он передал нам копии отчетов о вскрытии и все имеющиеся у нас доказательства… Эту встречу мы готовили вместе с ним.

26

— Он убил всех моих людей, которые были на Нью-Нельсоне. Их было пятеро, помните? От их смертей, как и от гибели ваших друзей, кровь стынет в жилах, но они не столь известны, правда, сударыня? Они не были… «выдающимися учеными».

Картер помолчал. На какой-то миг в его светлых глазах, казалось, поднялся занавес, но металлические части лица снова сомкнулись, и все прекратилось.

Он продолжил бесстрастным тоном:

— Мендеса и Ли он угробил во время взрыва на складе, но вскрытие показало, что перед этим он немного позабавился с Мендесом… Йорк погиб три года назад, в день смерти профессора Крейга, на военной базе в Хорватии. Берджетти и Стивенсона он искромсал в этот понедельник, за несколько часов до гибели Марини. Берджетти был на больничном из-за психического расстройства, его убили дома; увидев его тело, жена выбросилась из окна. Стивенсона прикончили спустя десять минут после этого, когда он находился на обычном дежурстве на корабле посреди Красного моря. Как это случилось, никто не видел. Не успели и глазом моргнуть, как перед ними труп… Первые подозрения у меня возникли, когда я узнал о смерти Йорка. В «Игл Груп» мне об этом не рассказывали, я узнал из своих источников… После этого я решил начать сотрудничать с профессором Бланесом…

— Теперь, Элиса, ты понимаешь, что никакого предательства не было? — проговорил Бланес. — Мы все специально подготовили. Если бы Картер не проинформировал о нашей встрече «Игл Груп», мы бы все уже возвращались на Имнию, накачанные наркотиками. Но он убедил их, что сначала лучше послушать, что мы хотим сказать… Он помогает нам уже много лет. Он организовал не только эту, но и предыдущую встречу. Помнишь то музыкальное сообщение?

Элиса кивнула: теперь было понятно, откуда взялось это послание, не соответствующее способностям Бланеса.

— Я должен вам кое-что пояснить, — сказал Картер. — Вы нравитесь мне не больше, чем я вам, иными словами, совершенно не нравитесь. Но если выбирать между «Игл Груп» и вами, я предпочитаю вас… А если выбирать между вами и им, я все равно предпочитаю вас, — добавил он. — Я не знаю, кто или что это за хрен, но он уничтожил всех моих людей, а теперь, наверное, придет за мной.

— Он уничтожает всех, кто был на острове десять лет назад… — прошептала Жаклин. — Всех.

— И вы его тоже видите? — с содроганием спросила Элиса.

— Конечно, вижу. Во сне, как и вы. — Запнувшись, он поправился, и в его голосе почувствовалась легкая дрожь: — То есть нет, не вижу: когда он появляется, я закрываю глаза.

Он отошел от Элисы и ослабил узел галстука со словами:

— «Игл Груп» вас обманывает: они вовсе не стараются вам помочь. На самом деле они ждут следующей смерти… Я думаю, они хотят нас изучить, понять, что происходит, когда оно выбирает свою следующую жертву. Меня тоже обследовали на Имнии, но мне они еще доверяют, и, безусловно, в этом мое преимущество. Так что, нравится вам это или нет, вместе с Зильбергом вас не четверо, а пятеро. Вам придется включить меня в свои планы.

— Шестеро.

Все взгляды обратились к Виктору, который, похоже, был удивлен своим заявлением не меньше остальных.

— Я… — Он замялся, сглотнул слюну, глубоко вдохнул и смог проговорить с неожиданной силой: — Меня вам тоже придется включить в планы.

— Вы уже все ему рассказали? — спросил Картер, словно несколько сомневаясь в ценности этого нового приобретения.

— Почти все, — ответил Бланес.

Картер позволил себе ухмыльнуться.

— Тогда вперед, профессор. Нам еще нужно дождаться Зильберга.

— Я хочу, чтобы он поскорее приехал, — признался Бланес. — В документах, которые он везет, — ключ ко всему.

— Ты о чем? — спросила Элиса.

— В них — объяснение тому, что с нами происходит.

Жаклин шагнула вперед. В ее голосе с новой силой зазвучала тревога:

— Давид, скажи мне одну вещь: он существует? Он реален или это коллективное видение… галлюцинация?

— Мы еще не знаем, что это, Жаклин, но оно реально. В «Игл Груп» это знают. Это абсолютно реальное существо. — Он обвел их взглядом, точно перед ним были последние уцелевшие после катастрофы. В его глазах Элиса заметила отблеск страха. — В «Игл Груп» его называют Зигзагом, по имени проекта.



Чуть ли не впервые в жизни Райнхард Зильберг думал о себе.

Все знавшие его видели, что он скорее чересчур альтруистичен и жертвенен. Когда его брат Отто, который был на пять лет старше и возглавлял одну берлинскую компанию, производившую оптическое оборудование, позвонил ему однажды, чтобы сообщить, что у него нашли рак, название которого он не мог выговорить, Зильберг поговорил с Бертой, взял академотпуск в университете и уехал к Отто. Он заботился о нем и поддерживал его до самой смерти, случившейся на следующий год. Через два месяца после этого он собрался и отправился на Нью-Нельсон. В эмоциональном плане он переживал тяжелый период, когда радость жизни то и дело сменялась унынием. В то время он думал, что проект «Зигзаг» — это счастливое вознаграждение, которое Бог посылает ему в Своей бесконечной доброте, чтобы облегчить потерю брата.

Теперь он думал совсем по-другому.

Как бы там ни было, пока все не приняло окончательный оборот, Зильберг никогда не боялся того, что с ним может произойти. Не из-за того, что обладал какой-то особой храбростью, а из-за того, что Берта называла «гормональными проблемами». Страдания окружавших его существ причиняли ему большую боль, чем его собственные; в буквальном смысле. «Если кому-то в доме суждено заболеть, пусть это будет Райнхард, — говаривала его жена. — Если заболеваю я, мы болеем оба, и он мучается больше, чем я».

Я так люблю тебя, Берта… Когда он думал о ней, она вставала у него перед глазами: чужие люди могли сказать, что это уже не та полненькая, но ладная девушка, с которой он познакомился в университете почти полвека назад, но для Зильберга она оставалась самой желанной женщиной в мире. Несмотря на то что детей им завести не удалось, тридцать лет счастливой супружеской жизни убедили его в том, что единственный рай на Земле — это возможность жить рядом с тем, кого любишь.

Однако был период, когда гармония чуть не нарушилась. Несколько лет назад, придя в ужас от своих снов, Зильберг принял решение, очень похожее на то, что привело его в дом старшего брата: уйти, чтобы помочь другому. Он собрал вещи и переехал в принадлежавшую им маленькую холостяцкую квартирку около университета, которую они обычно сдавали студентам. Он не мог жить рядом со своей женой, каждую ночь боясь проснуться и увидеть, что наяву сделал с ней все то, что вытворял в своих нелепых сновидениях… Для Берты он придумал массу отговорок: от необходимости посмотреть на все «с определенного расстояния» до нервного кризиса. Но тут стало плохо ей, и она использовала все средства, чтобы Зильберг вернулся. В конце концов он согласился, хотя его опасения лишь усилились.

В этот вечер он с Бертой распрощался. Он не хотел, чтобы то, что случится с ним с этого момента, застало его рядом с ней, что бы это ни было. Он не стал ее сжимать в объятиях, но обнял за плечи и погладил так мучившую ее в последнее время спину, сказав ей, что появился «новый проект» и что он должен в нем участвовать. Ему придется на несколько дней уехать. Он не стал скрывать, что собирается встретиться в Мадриде с Давидом Бланесом — он знал, что «Игл Груп» уже в курсе их дел, а обмануть жену значило подвергнуть ее опасности допроса.

Естественно, всей правды он ей не сказал, потому что в Мадриде они с Бланесом и другими членами группы должны будут принять некоторые радикальные решения. Он знал, что не увидит жену в течение долгого времени (если вообще увидит), поэтому придал такое значение краткому прощанию.

Но сейчас он думал даже не о Берте. Он жутко боялся за себя, за свою собственную жизнь, за свое будущее. Он испытывал страх, подобный страху ребенка, упавшего в глубокий колодец.

Источник его ужаса лежал в чемоданчике, уложенном в отделение для ручной клади.

Зильберг летел на частном самолете «Нортвинд» на крейсерской скорости пятьсот двадцать километров в час. Он находился в салоне длиной двенадцать метров, где стояло семь пахнувших новой кожей и металлом кресел. Сидевшие перед ним два единственных пассажира были людьми, которых «Игл Груп» прислала, чтобы проводить профессора из его небольшого кабинета на физическом факультете Берлинского технического университета в Шарлотенбурге. Зильберг уже много лет руководил кафедрой, название которой заставляло создателей визитных карточек изрядно попотеть, чтобы втиснуть его в свободное пространство: «Кафедра философии и теории науки, истории науки и техники». Кафедра относилась к факультету гуманитарных наук, поскольку занималась изучением философии науки, однако, будучи не только историком и философом, но и физиком-теоретиком, Зильберг располагал базой и на физическом факультете. Там он дочитал документы и записал все выводы, над которыми работал весь день — теперь они были спрятаны в чемодане под компьютерным замком.

Появления людей из «Игл Груп» Зильберг ожидал, но при виде их изобразил удивление. Они сказали, что им поручено проводить его в Мадрид. Использовать купленный им авиабилет не нужно — он полетит на частном самолете. Причины путешествия в этой «золотой клетке» были ему хорошо известны. Картер уже предупреждал, что Гаррисон собирается задержать его в аэропорту и отнять у него чемодан. Зильберг надеялся, что Картеру удастся его снова заполучить, но даже если не удастся, он принял меры для того, чтобы его выводы попали в нужные руки.

— Начинаем снижение, — предупредил пилот через динамики.

Зильберг проверил, застегнут ли ремень, и снова погрузился в свои мысли. Он уже не впервые размышлял о причинах ужасного наказания, которому все они подверглись. Может, все дело в том, что они нарушили самый категоричный запрет, данный Богом человеку? После изгнания Адама из рая Бог послал туда ангела с огненным мечом, чтобы охранять вход. Тебе нельзя возвращаться: прошлое — недоступный для тебя рай. Однако они в какой-то мере попытались вернуться в прошлое, хоть это было всего лишь созерцание. Разве это не верх развращения? Разве изображения Солнечного озера и женщины из Иерусалима (которые уже десять лет снились ему почти каждую ночь) не были осязаемым свидетельством этого темного греха? Разве они, «обреченные», соглядатаи Истории, не заслужили образцового наказания?

Что ж, может быть, но Зигзаг казался ему наказанием слишком суровым, ужасно несправедливым.

Зигзаг. Ангел с огненным мечом.

Он не знал, как увязать с роившимися у него подозрениями мир, созданный Высшим Благим Началом. Если он прав, если Зигзаг — это действительно то, что он думает, то все намного хуже, чем они предполагали. Если его выводы, поспешно сделанные на основе документов, которые он вез, окажутся правильными, никакие действия им не помогут: и он, и остальные «обреченные» неуклонно движутся к гибели.

Пока его самолет огромной белой птицей кружился над мадридской ночью, Райнхард Зильберг молился Богу, в которого еще верил, чтобы оказалось, что он ошибся в своих заключениях.



Жизнь Виктору Лопере улыбалась.

Его прошлому можно было позавидовать. У него было двое любящих братьев и здоровые заботливые родители. Главной чертой его существования была умеренность: в его биографии не было больших бед и больших радостей; романов было не много и не мало; говорил он мало, но большего ему и не требовалось; хоть он был и не из своевольных людей, просто так подчиняться никому не любил. Если бы он жил под пятой тирана, он бы остался почти таким же, каким был сейчас. Подобно своим гидропонным растениям, он обладал огромной способностью к адаптации.

Единственным экстравагантным пятном в его жизни был Рик Валенте. И все-таки этот опыт был необходим для формирования его личности — по крайней мере Виктору хотелось так думать.

К этому времени он уже понял, что, как говорила ему когда-то Элиса, Рик вовсе был не воплощением ада, как ему это казалось в какой-то момент, а самым обыкновенным парнем, заброшенным родителями и презираемым дядей, парнем, наделенным острым умом и большими амбициями и ощущавшим потребность в дружбе и любви. Когда он думал о Рике, он думал о противоречиях: эгоцентричная душа, способная на привязанность, как стало ясно после той знаменитой ссоры из-за Келли Грэм на берегу реки; искатель наслаждения, который при взгляде назад оказался скромным любителем одинокого удовлетворения с помощью журналов, фильмов и фотографий… Так или иначе, для взрослых он оставался отщепенцем, а для любого ребенка был личностью притягательной и даже поучительной. Виктор приходил к выводу, что дружба с Валенте помогла ему познать жизнь больше, чем учителя и множество книг по физике, потому что опыт дружбы с дьяволом был очень ценен для того, кто, подобно ему, старался научиться избегать искушений.

Хорошим подтверждением тому, что все в его случае обстояло именно так, было то, что, когда он достиг достаточной душевной зрелости, чтобы сойти с орбиты этого одинокого, обиженного на весь мир и гениального парня, он, не колеблясь, сделал это. Воспоминания об их общих авантюрах казались ему всего лишь ступенями его внутренней эволюции. Когда настал момент выбора, он пошел собственным путем, а Валенте продолжал предаваться своим не слишком скрываемым извращениям.

Как бы там ни было, арифметическая сумма его жизни все равно давала положительный результат даже с учетом переменной Валенте.

До сегодняшней ночи.

Если он пытался по порядку вспомнить все прожитое в эту удивительную ночь, его просто тянуло на смех: женщина, которой он больше всего восхищался (и любил), поведала ему совершенно невероятную историю, потом какие-то неизвестные силой вытащили его из машины, отвезли в заброшенный дом и допросили, смеривая его угрожающими взглядами, а теперь какой-то бородатый и, похоже, сумасшедший Давид Бланес с опухшими глазами пытался заставить его поверить в невозможное. Для его мысленного счета это были слишком большие числа.

Единственное, в чем он был уверен, — это что он был там, чтобы помочь им, особенно Элисе, и что он постарается сделать все как можно лучше.

Несмотря на нарастающий страх.

— Ты сказал, что есть еще более странные вещи, — проговорил он.

Бланес кивнул:

— Мумификация. Расскажешь, Жаклин?

— Тело может мумифицироваться естественным или искусственным путем, — сказала Жаклин. — Искусственные способы мумификации использовались в Египте, все мы о них слышали. Но превращать тела в мумии может и природа. Так, в очень сухих местах с постоянной циркуляцией воздуха, например в пустынях, происходит быстрое испарение воды из организма, что затрудняет деятельность бактерий. Но останки Черил, Колина и Нади были мумифицированы каким-то непохожим ни на что образом. В них не было признаков иссыхания или типичного воздействия окружающей среды, да и времени на эти процессы не хватило бы. К тому же есть и другие неувязки: например, процесс химического автолиза, вызванный смертью наших собственных клеток, похоже, происходил, но последующего бактериального разложения не наблюдается. Полное отсутствие бактериального гниения — явление неслыханное… Такое впечатление, что… Что они провели долгое время в каком-то месте, лишенном контакта с атмосферой. С учетом того, когда наступила смерть, это необъяснимо. Поэтому этот процесс назвали «идиопатической асептической мумификацией».

— Я знаю, как это назвали, — вмешался Картер, говоривший по-испански неправильно, но вполне понятно (Элиса вообще не знала, что он говорит на этом языке). Он стоял, опершись на стену и скрестив руки, и, казалось, ждал, чтобы кто-то вызвал его на бой. — Его назвали: «Если кто на хрен знает, что это такое, пусть скажет».

— Именно это и значит «идиопатический», — подтвердила Жаклин.

— А какое это имеет значение? — спросил Виктор.

Заговорил Бланес:

— Прежде всего это значит, что время, за которое предположительно были совершены преступления, не соответствует времени, в течение которого были мертвы жертвы. Крейг и Надя погибли меньше чем за час, но, по результатам анализов, их тела умерли несколько месяцев назад. Именно их тела. Ни на найденных клочьях одежды, ни на окружавших их предметах подобных признаков старения и вообще хода времени не обнаружено, это относится даже к бактериям на их коже — отсюда и отсутствие гниения, о котором говорила Жаклин.

Последовало молчание. Все повернулись к удивленно поднявшему брови Виктору.

— Это невозможно, — заявил он.

— Это мы уже знаем, но это еще не все, — ответил Бланес. — Еще один общий знаменатель во всех случаях — отключение света. То есть не только света, а вообще энергии. Лампы на батарейках выходят из строя, моторы выключаются… Например, резервный генератор на станции не включился именно поэтому. И то же самое случилось с вертолетом, который рухнул на склад и вызвал взрыв: его мотор внезапно отключился в то же время, когда погасли огни в бараке солдат. Это совпало со смертью Мендеса. То же произошло в кладовой во время гибели Росс и в домах Крейга и Нади. Иногда энергия пропадает на большой территории, но эпицентром всегда является место преступления…

— Может, это какие-то гиперперегрузки. — У Виктора Лоперы включился в работу ум физика. Он ничего не хотел знать о телах, но когда дело доходило до электрических цепей, он был, что называется, в своей тарелке. — Иногда гиперперегрузки способны высосать из какой-то системы всю энергию.

— Даже из батареек фонарика, не подключенного к общей сети?

— Должен признать, что это крайне странно.

— Да, — согласился Бланес, — но так или иначе это дает нам отправную точку. Зигзаг и сбои электроэнергии как-то связаны. Точно Зигзагу нужны эти сбои для того, чтобы действовать.

— Темнота, — сказала Жаклин. — Он приходит с наступлением темноты.

Эти слова, похоже, всех напугали. Элиса заметила, как почти все посмотрели на горящую на столе лампу. Она решилась нарушить глубокую тишину:

— Хорошо, Зигзаг вызывает сбои электроэнергии, но это не объясняет, что за существо уже многие годы нас… — Она сердито пригладила волосы: — Нас мучает и убивает…

— Я уже говорил, что окончательное объяснение должен дать нам Райнхард, но могу сказать следующее: Зигзаг — никакое не сверхъестественное существо, никакой не дьявол… Он порождение физики. Это доказуемое научное явление, которое Рику Валенте каким-то образом удалось вызвать на Нью-Нельсоне. — На фоне изумления, с которым было встречено его заявление, Бланес добавил: — Возможно даже, что Зигзаг — это сам Валенте.