23 августа Жанна решилась. Не сказав ни слова королю, не испросив разрешения у совета, она прямо обратилась к военачальнику, который не мог ей отказать. Вызвав герцога Алансонского, девушка потребовала самым решительным тоном:

– А Анфис?

– Мой прекрасный герцог, готовьте ваших людей и людей других капитанов. Я хочу наконец увидеть Париж.

– Он ушел. Но не тревожься: сегодня ночью за ним приглядят, – усмехнулся Гераклес. – Сейчас мне нужно уйти. И успокойся, любезный Диагор: завтра ты узнаешь правду.[62]

Жанна хорошо знала, как настроена армия. Много уговаривать воинов не пришлось. В этот же день Дева и королевский кузен в сопровождении большого войска выехали из Компьеня. Через два дня они были в Сен-Дени.

8

Менее чем в двух лье от Сен-Дени лежал заветный Париж.

Я заснул за столом (с тех пор, как я здесь, это случается со мной не в первый раз), но, услышав шум, сразу проснулся. Я тяжело, медленно поднялся и ощупал правую щеку, которая держала на себе всю тяжесть головы, придавленная к рукам. Я пошевелил мышцами лица. Отер тонкий след слюны. Приподняв локти, я зацепил бумаги с окончанием перевода седьмой главы. Я потер глаза и огляделся: казалось, ничего не изменилось. Я был в той же прямоугольной комнате, сидел за столом, отрезанный лужей света от лампы. Я был голоден, но и это было не внове. Потом я посмотрел на тени и понял, что на самом деле что-то действительно изменилось.

Глава 3

Стоя в темноте, Гераклес Понтор разглядывал меня спокойными серыми глазами. Я пробормотал:

ЗАПАДНЯ

– Что ты здесь делаешь?

– Ну и в историю ты попал, – сказал он. Голос у него был таким же, каким я представлял его, читая. Но об этом я подумал потом.

Момент для нападения на Париж был выбран удачно. За несколько дней до этого английский регент, встревоженный слухами о делах в Нормандии, собрал большую часть своих войск и выехал в Руан. В Париже осталось около двух тысяч годонов и бургундцев. По сравнению с армией Жанны это были незначительные силы. Сложнее обстояло с симпатиями и антипатиями самого населения столицы.

– Ты – герой книги, – возразил я.

В течение последних лет в Париже преобладала бургундская партия. Зажиточные мастера и купцы, чиновники и феодалы, члены парламента и доктора университета, как правило, относились к арманьякам резко враждебно. Официальные власти сделали все возможное, чтобы эти настроения раздуть.

– А это и есть книга, – ответил Разгадыватель загадок. – Очевидно, что ты – ее часть. Но тебе нужна помощь, поэтому я и пришел. Давай подумаем: тебя похитили, чтобы это перевести, хотя никто не гарантирует, что когда ты закончишь, то снова обретешь свободу. С другой стороны, не забывай, твоему тюремщику очень нужен твой перевод. Тебе нужно только узнать зачем. Очень важно, чтобы ты узнал, почему он хочет, чтобы ты перевел «Пещеру идей». Когда ты поймешь это, то сможешь с ним обменяться: ты хочешь свободу, он хочет что-то. Оба вы можете получить то, что вам нужно, согласен?

И все же полного единодушия среди парижан не было. В городе существовала партия арманьяков, достаточно многочисленная, но скрывавшая свои настроения от большинства. В случае успеха штурма эта партия могла оказать надежную помощь войскам Девы.

– Тот, кто меня похитил, ничего не хочет! – простонал я. – Он сумасшедший!



Гераклес покачал своей крупной головой.

28 августа хмурым, ненастным утром Жанна обозревала с высоты Монмартра величественную картину. Герцог Алансонский давал объяснения и называл главные ориентиры.

– Ну и что? Тебя сейчас должно волновать не его благоразумие, а его интересы. Почему для него так важно, чтобы ты перевел эту книгу?

Девушка никогда не думала, что Париж столь велик. Такого большого города она не видела ни разу в жизни.

Я на минуту задумался.

Двумя громадными массивами раскинулась столица по обе стороны Сены. Левобережная часть утопала в тумане и казалась игрушечной. Посередине лежал остров, подпиравший небо высокими башнями собора. Это Нотр-Дам. Лучше всего была видна правая сторона. Сколько здесь высоких домов, сколько дворцов и храмов! Вот церковь Сент-Эсташ, вот Сен-Жермен д\'Оксерруа, а вот знаменитый Лувр! А как велики и массивны стены, укрепленные множеством башен!

– Потому что в ней скрыта тайна.

Особенное внимание Жанна обратила на городские ворота и предмостные форты.

По его выражению лица я понял, что не этого ответа он ждал. Однако он сказал:

Прямо перед ней находились ворота Монмартр, слева – Сен-Дени, справа – Сент-Оноре.

– Хорошо! Эта причина очевидна. У любого очевидного вопроса должен быть очевидный ответ. Потому что в ней скрыта тайна. Значит, если ты сможешь разгадать, какая в ней тайна, ты сможешь предложить ему сделку, так ведь? Ты ему скажешь: «Я знаю тайну, но не открою ее, пока ты не выпустишь меня отсюда». Это хорошая идея.

Девушка пристально рассматривала ворота Сент-Оноре. Ей показалось, что они расположены в месте, наилучшем для штурма. С Монмартра спускался густой кустарник, который шел почти до самой стены. Прямо у холмов тянулись жилые здания предместья. Если эти здания взять, к воротам можно будет подойти без потерь.

Последние слова он сказал оптимистическим тоном, словно не был уверен, что идея хороша, но хотел подбодрить меня.

Но как зато были укреплены сами ворота! Большой трехбашенный форт, врезанный в стену, потом – подъемный настил, потом – мост, потом – две квадратные башни, опять настил и опять мост!

– Я вообще-то кое-что открыл, – сказал я. – Подвиги Геракла, дева с лилией, которая…



Каждая башня располагает множеством бойниц, в каждой бойнице – пушка.

– Это ничего не значит, – с нетерпеливым жестом перебил он. – Это просто образы! Может быть, для тебя это подвиги Геракла или девушка с лилией, но для другого читателя они будут совсем другими, разве не понимаешь? Образы меняются, они несовершенны! Тебе нужно найти конечную идею, которая будет одинаковой для всех читателей! Ты

Нет, о том, чтобы взять ворота, нечего и думать.

должен спросить себя: где ключ? Должен быть какой-то скрытый смысл!..

Следует, преодолев широкий ров, штурмовать стену в каком-либо месте, наиболее удаленном от башен. Это будет трудно, но не невозможно.

Я неуклюже забормотал. Гераклес поглядел на меня с холодным любопытством, а затем сказал:

Прежде чем начать военные действия, Жанна попыталась договориться миром.

– Ну, чего ты плачешь? Сейчас не время падать духом, время работать! Ищи главную мысль. Используй мою логику: ты меня знаешь и знаешь, как я мыслю. Копайся в словах! Что-то должно быть!.. Что-то/

Париж ответил залпами.

С еще влажными глазами я нагнулся над бумагами. Но мне вдруг показалось, что гораздо важнее спросить его, как он умудрился выйти из книги и появиться в моей темнице. Он прервал меня властным жестом.

В течение нескольких дней шла перестрелка у ворот Сен-Дени и Сент-Оноре. Жанна участвовала во всех предварительных операциях. Ее мысль о месте, удобном для штурма, укрепилась. Однако чтобы обеспечить резервы, нужно было собрать всю армию. Значительную часть войск продолжал удерживать король. Пришлось добиваться его приезда.

– Конец главы, – заявил он.[63]

Когда Карл VII узнал о самовольном отъезде Жанны, его охватил гнев.

В этот момент король совершенно забыл, чем обязан Жанне. Он твердо решил не давать ей солдат и поклялся не ездить к Парижу.

Монсеньор Реньо всячески успокаивал короля. Надо во всем положиться на волю Божию. Главное – договор о новом перемирии уже готов к подписи. А после его утверждения все сделается само собой. Нет, его величество не может отказываться от поездки в Сен-Дени. Напротив, он обязательно должен быть там. Это необходимо для успешного проведения плана, составленного советом.

8[64]

Подписав договор, Карл сразу же переехал в Санлис, а 7 сентября уже обедал в Сен-Дени. Вместе с королем прибыла оставшаяся армия.

В последние дни Ленейских праздников обычный ритм жизни Города замедлялся.



В то солнечное утро Дипилонские ворота перекрывал плотный ряд повозок торговцев; слышалась брань и приказы, но движение от этого не ускорялось. В Пирейских воротах передвижение было еще более заторможенным, и полный оборот колеса телеги мог занять четверть клепсидры. На улицах перекрикивались несущие амфоры, сообщения, связки дров или мешки с пшеницей рабы, требуя, чтобы им дали дорогу. Народ просыпался поздно, и собрание в театре Диониса Элевтерия откладывалось. Из-за того, что присутствовали не все пританы, нельзя было перейти к голосованию. Речи текли вяло, и редкая публика дремала на скамьях. Теперь послушаем Янократа. И тяжконогий Янократ, владелец крупных имений в предместьях Города, неровным шагом переносил свое пышное тело к ораторской трибуне и начинал неспешно декламировать никому не нужную речь. В храмах из-за отсутствия жрецов, готовивших последние процессии, откладывались жертвоприношения. Вокруг памятника Героям Эпонимам лениво склонялись головы, чтобы прочитать указы или новые распоряжения. Положение в Фивах застыло без изменений. Ожидалось возвращение Пелопида, изгнанного кадмейского генерала Царя спартанцев Агесилая не признавали почти нигде в Элладе. Граждане, наша политическая поддержка Фивам крайне важна для стабильности… Но, судя по усталому выражению лица читавших, никто не считал, что в тот момент вообще что-либо могло быть «крайне важным».

В этот день перестрелка была особенно жестокой. Бургундские пушкари выбились из сил. У всех северных ворот английские капитаны держали большие отряды, готовые к внезапной вылазке. С городских стен раздавались проклятия и угрозы по адресу «арманьякской блудницы». Всем было ясно, что штурм близок.

Двое мужчин, погруженных в разглядывание табличек, неспешно обменивались словами:

Штурм Жанна назначила на следующее утро.

– Гляди-ка, Анфик, тут пишут, что дозор, который будет истреблять волков на Ликабетте, полностью еще не набран; им еще нужны добровольцы…

8 сентября по календарю был большой христианский праздник. Многие капитаны сомневались, следует ли в такой день браться за оружие. Но Дева рассеяла сомнения. Разве их победа не была угодна Богу? И разве годоны были изгнаны из-под Орлеана не в воскресенье? Дело не в дне, а в подготовленности. Если люди, оружие и осадные приспособления в полном порядке, если силы достаточны, а настроение боевое – значит, следует начинать и все пройдет успешно.

– Мы медлительнее и неповоротливее спартанцев…



– Мы изнежены миром: не хотим идти добровольцами даже на волчью травлю…

Войско покинуло лагерь на рассвете. Жанна разделила армию надвое. Первый корпус должен был овладеть частью стены у ворот Сент-Оноре. Его возглавила сама Дева. Второй корпус, подчиненный герцогу Алансонскому, был оставлен в резерве. Эту часть войска Жанна расположила на Монмартре под надежным прикрытием. В задачу второго корпуса входило наблюдать за действиями врага и в нужный момент поддержать атаку.

Еще один мужчина рассматривал таблички с таким же отупевшим интересом, как все остальные. По отрешенному выражению его лица, прилепленного к округлой лысой голове, можно было подумать, что мысли его были неуклюжи и неповоротливы. Однако на самом деле в ту ночь он просто почти не отдыхал. «Пора уже наведаться к Разгадывателю», – подумал он. Он отошел от памятника и медленно направил шаги к кварталу Скамбониды.

Войско Девы благополучно прошло через предместье и добралось до рва. Ров был сухим. Несмотря на огонь бургундских батарей, Жанна и ее солдаты спустились в ров и выбрались на большую двухскатную насыпь. Здесь Деву ожидал страшный удар.

«Что случилось с днем? – спрашивал себя Диагор. – Почему кажется, что все вокруг тяжело тащится с неуклюжей приторной медлительностью?»[65] Повозка солнца завязла в небесной пашне; время казалось тягучим медом; создавалось впечатление, что богини Ночи, Зари и Утра отказались сменять друг друга и тихо стояли вместе, сплавляя тьму и свет в вязкий сероватый сумрак. Диагора заполоняли смятение и леность, но волнение придавало ему энергии. Волнение лежало камнем в желудке, медленно просачивалось потом на ладонях, подгоняло его, как овод подгоняет скот, заставляя, не задумываясь, двигаться вперед.

За насыпью оказался второй широкий ров, доверху наполненный водой.

Расстояние до дома Гераклеса Понтора показалось ему таким же нескончаемым, как пробег до Марафона. Сад онемел: тишину скрашивало только медлительное, назойливое кукование. Он громко постучал в дверь, подождал, услышал шаги и, когда дверь отворилась, произнес:

Жанна знала, что за ней наблюдают воины. Не подав и виду, что она поражена случившимся, девушка измерила древком знамени глубину воды и отдала приказ нести все возможное для обеспечения переправы.

– Я хочу видеть Гераклеса По…

Потянулись бесконечно тяжелые часы.

Это была не Понсика. Курчавые спутанные волосы свободно вились вокруг угловатой кожи лица. Она не была красива в прямом смысле этого слова, но от нее веяло таинственностью, загадкой, как от иероглифа на камне: светлые кварцевые немигающие глаза, полные губы, тонкая шея. Пеплум был натянут на ее выдающейся вперед груди почти без складок, и… Зевса ради, теперь он вспомнил, кто она!

Так как водной преграды никто не учитывал, средства переправы заранее подготовлены не были. Началась беготня. Отряды бойцов метались туда и сюда, тащили бревна, доски, поваленные деревья. И все это под непрерывным жестоким огнем. Особенно удобную мишень представляли люди, трудившиеся на двухскатной насыпи. По ним били почти без промаха. Сколько тут полегло народу, и сказать трудно…

– Входи, Диагор, входи, – сказал Гераклес Понтор, высунув голову из-за плеча девушки. – Я ждал другого человека, поэтому…



– Я не хотел бы тебе мешать… если ты занят. – Глаза Диагора попеременно оглядывали Гераклеса и девушку, будто ожидая ответа от них обоих.

В этих приготовлениях прошел весь день. Люди превратились в тени. Бесстрашные и безропотные, они подчинялись четким приказам Девы. Медленно, но точно, теряя силы, но не теряя мужества, они завершали свою работу.

– Ты мне не мешаешь. Ну же, входи. – На мгновение все неуклюже замялись: девушка молча отодвинулась в сторону, Гераклес кивнул на нее: – Ты уже знаком с Ясинтрой… Входи. Нам будет удобней поговорить на террасе в саду.

Англичан и бургундцев, дежуривших на стене, охватил панический страх. Они били из пушек, кулеврин и арбалетов, они видели, как падают враги, но армия нападавших не уменьшалась. Да это, право, какие-то черти! Недаром во главе их ведьма! Вот уже тащат осадные лестницы! Все пропало!..

Некоторые капитаны и стрелки бросали стены и спешили в церковь. Парижские купцы срочно закрывали лавки. Кое-где ползли слухи, что арманьяки уже в городе…

Диагор последовал за Разгадывателем по темным коридорам; он почувствовал – оглянуться он не захотел, – что ее сзади не было, и вздохнул с облегчением. Снаружи солнечный свет вновь сильно ослепил их. Было жарко, но не слишком. Среди яблонь, склонившись на белокаменный сруб колодца, стояла Понсика, вытаскивая воду тяжелым ведром; ее вызванное усилием постанывание отзывалось под маской слабым эхом. Гераклес провел Диагора до края стены, обрамлявшей террасу, и пригласил присесть. Разгадыватель был доволен, даже восторжен: он потирал толстые руки, улыбался его пышные щеки краснели – краснели! – во взгляде блестел новый хитрый огонек, удивлявший философа.



– О, ты не поверишь, но эта девушка мне очень помогла!

В первый момент Жанна не почувствовала боли. Стрела угодила в бедро, пробив кольчугу в месте, свободном от лат. Ерунда! Царапина. Она уже имеет опыт в этом деле…

– Конечно, поверю.

Девушка зажмурила глаза, вырвала стрелу и, подняв кольчугу, сдавила края раны рукой. От страшной боли присела на землю. Кровь сочилась по пальцам…

Гераклес, казалось, удивился, когда осознал подозрения Диагора.

Нет, только не падать духом! Только не прерывать…

– Бога ради, это не то, о чем ты подумал, любезный Диагор… Позволь рассказать тебе, что случилось вчера вечером, когда я вернулся домой, удовлетворительно завершив всю мою работу…

К ней подошли несколько бойцов. Лишь тут Жанна заметила, что уже совсем темно. В сентябре сумерки наступают быстро…



Девушка знала, как тогда, под Турелью, что еще немного, еще небольшая выдержка, несколько усилий и победа будет одержана. Наведение переправы заканчивали, уже несли первые лестницы. Защитники города прекратили грязную ругань, которой весь день осыпали Жанну. Они устали и стихли. Они и стреляют через силу, без прежней уверенности.

Совсем как тогда, под Турелью…

Сияющие сандалии Селены уже перенесли богиню за половину небесного свода, вспахиваемого ею каждую ночь, когда Гераклес вернулся домой и вошел в знакомую темноту своего сада под сень древесных листьев, посеребренных холодными лунными струями, которые тихо покачивались, не нарушая легкого сна закоченевших от холода пташек, дремавших на тяжелых ветвях, сбившись в тесных гнездах…[66]

И рог в вечерней мгле прозвучал точно так же, как тогда.

И тут он заметил ее: тень, стоявшую среди деревьев, рельефно выкованную луной. Он резко остановился и пожалел, что не имеет привычки (при его профессии иногда это просто необходимо) носить нож под плащом.

Рог? Жанна встрепенулась, как подстреленная птица.

Но силуэт не шевелился, стоял темной пирамидой с широким неподвижным основанием и круглой вершиной, украшенной расшитыми блестящим серым светом волосами.

Кто смеет трубить отход? По какому праву?

– Кто это? – спросил он.

Но рог беспощаден. Он трубит и трубит. Ему уже вторят несколько других в разных местах.

– Я.

Усталые бойцы в недоумении смотрят друг на друга. Многие, бросая лестницы и спрыгивая с насыпи в сухой ров, бегут по направлению призыва глашатаев.

Голос юноши, возможно, эфеба. Но эта интонация… Он уже слышал ее, в этом он был уверен. Силуэт шагнул к нему.

– Стойте! Ведь поле боя ваше! Еще несколько усилий, и стена будет взята!

– Кто это «я»?

Крик Девы почти не слышен. Она слишком много кричала сегодня…

– Я.

Но вот ее окружают. Ей что-то говорят. Ее хватают под руки и хотят поднять. Она сопротивляется, как бешеная. Но их много, а она ранена. Вот она замечает ехидное лицо де Гокура. Он улыбается. Наверное, он сейчас чувствует, что отыгрался за свой позор в Орлеане.

– Кого ты ищешь?

Девушка умоляет подождать, подождать всего несколько минут, она клянется закончить дело.

– Тебя.

Герцог Алансонский отворачивается. Ее поднимают, чтобы перенести через ров и посадить на коня.

– Подойди поближе, чтобы я мог тебя разглядеть.

«…В эту ночь, – записал летописец, – велика была радость как в совете французского короля, так и в совете английского регента…»

– Нет.



Ему стало не по себе: казалось, незнакомец боялся и одновременно не боялся; что он был опасным и в то же время – нет. Он тут же подумал, что такие противоречия свойственны женщине. Но… кто? Краем глаза он заметил, что по улице приближалась горстка факелов; люди нескладно пели. Возможно, это уцелевшие после последних ленейских процессий: иногда они возвращались домой, заразившись услышанными или пропетыми во время церемонии песнями, подгоняемые неподвластной разуму волей вина.

Герцог Алансонский ничего не рассказал Жанне. Он не признался ей, что вчера, простояв на Монмартре десять часов подряд, испытал приступ малодушия. Не сообщил он и о том, как хитрый Гокур, подобно коварному змею, напевал ему о необходимости прекратить операцию, нечестиво начатую в Божий праздник, напевал до тех пор, пока не добился своего. Юный герцог был легковерен и слаб, и теперь ему было безумно стыдно перед Девой.

– Я тебя знаю?

Поэтому, когда, ранним утром войдя к нему в палатку, Жанна властно потребовала собирать войска, он не стал спорить и тут же пошел отыскивать капитанов.

– Да. Нет, – ответил силуэт.

Девушка была тверда как кремень. Что не удалось вчера, удастся сегодня. Так было и с Турелью. Главное – настойчивость и упорство. Людей достаточно, вчерашний опыт многому научил, сегодня дело пойдет быстрее.

Как это ни странно, именно этот загадочный ответ открыл ему, кто она.

И правда, все пошло быстро. Герцог собрал бойцов буквально за полчаса, люди были бодры и полны решимости. Жанна забыла о своей ране. Легко вскочив на лошадь, она обернулась, махнула рукой и громко сказала:

– Ясинтра?

– Я вернусь не иначе, как взяв город.

Силуэт чуть замешкался с ответом. Факелы действительно приближались, но за это время, казалось, не сдвинулись с места.

Эти слова были признаны за хорошее предзнаменование.

– Да.

– Что тебе нужно?



– Помощь.

Под самым Парижем наступающих ждал приятный сюрприз.

Навстречу шла большая группа людей во главе со стариком, закованным в железо. Кто это? Парламентеры?

Гераклес решил подойти поближе, и его правая нога сделала шаг. Пение сверчков стихло. Пламя факелов двигалось вяло, как тяжелые занавеси, колышимые трясущейся старческой рукой. Левая нога Гераклеса шагнула на еще один элейский отрезок. Снова запели сверчки. Огоньки факелов изменили форму так же неуловимо, как меняются облака. Гераклес поднял правую ногу. Сверчки умолкли. Огни вздыбились и застыли. Нога опустилась. Исчезли все звуки. Пламя не двигалось. Нога застыла на траве…[67]



Старик подошел к Жанне и герцогу Алансонскому. Это был барон де Монморанси, один из крупных феодалов Ильде-Франса. Барон привел с собой отряд воинов, желавших сражаться под французскими знаменами. Он сообщил, что в Париже у них много сторонников, которые посылают армии освобождения привет и горячее пожелание удачи.

Диагору казалось, что он слушает Гераклеса уже целую вечность.

Жанна со слезами на глазах крепко обняла старого воина. Она не ошиблась в расчетах. Сегодня они вернутся победителями!



Командиры строили полки. Все было готово к наступлению.

– Я предложил ей свое гостеприимство и пообещал помочь, – пояснял Гераклес. – Она напугана, потому что недавно ей угрожали, и не знала, к кому обратиться: наши законы не благоволят к женщинам ее профессии, ты же знаешь.

И вдруг снова, как вчера, прозвучал рог. Кто-то закричал:

– Но кто ей угрожал?

– Именем короля!

К осаждавшим спешили двое всадников.

– Те же, кто угрожал ей до нашего с ней разговора, поэтому она от нас бежала. Но терпение, я все тебе объясню. Думаю, у нас есть немного времени, потому что теперь нам остается лишь ждать новостей… Ах, эти последние мгновения в разгадке тайн особенно отрадны для меня! Хочешь чашу чистого вина?

Запыхавшийся граф Клермон приблизился к герцогу Алансонскому.

– Сейчас хочу, – пробормотал Диагор.

Из раструба железной перчатки он вытащил бумагу и громко ее прочел.

Когда Понсика удалилась, оставив на ограде террасы тяжелый поднос с двумя чашами и кратером неразбавленного вина, Гераклес произнес:

…Его величество Карл VII своим именем приказывал, чтобы все командиры и солдаты немедленно возвращались в Сен-Дени…

– Слушай и не перебивай, Диагор: если я буду отвлекаться, объяснения затянутся.

Небо померкло перед глазами Жанны. Она хотела что-то сказать – и не смогла. Она оцепенела.

И он начал рассказ, медленно и тяжконого передвигаясь с одного конца террасы на другой, направляясь то к стенам, то к сверкающему саду, словно репетируя речь для Народного собрания. Его тучные руки охватывали слова медлительными жестами.[68]

Герцог Алансонский, бледный, растерянный, отдавал распоряжения капитанам. Старик Монморанси, ничего не понимая, смотрел на Клермона…

Не повиноваться королевскому приказу было нельзя.

Трамах, Анфис и Эвний знакомятся с Менехмом. Когда? Где? Неизвестно, но это и неважно. Ясно, что Менехм предлагает им позировать для своих статуй и играть в театральных представлениях. Но, кроме того, он влюбляется в них и приглашает их участвовать в распутных вечеринках с другими эфебами.[69] Однако, он оказывает больше знаков внимания Анфису, чем двум другим юношам. Они начинают ревновать, и Трамах угрожает Менехму все рассказать, если скульптор не будет уделять одинаковое внимание всем троим.[70] Менехм напуган, он устраивает свидание с Трамахом в лесу. Трамах притворяется, что идет на охоту, но на самом деле отправляется в условленное место и спорит со скульптором. Тот, то ли по заранее обдуманному плану, то ли в порыве умопомрачения избивает его до смерти или до потери сознания и оставляет тело на растерзание зверям. Узнав об этом, Анфис и Эвний пугаются и однажды ночью требуют у Менехма объяснений. Менехм бесстрастно признается в преступлении, возможно, для того, чтобы запугать их, и Анфис решает бежать из Афин под предлогом службы в армии. Эвний, который не может вырваться из власти Менехма, пугается и хочет его выдать, но скульптор убивает и его. Все происходит на глазах у Анфиса. Тогда Менехм решает жестоко исколоть труп Эвния ножом, а потом обливает его вином и переодевает в женскую одежду, чтобы все думали, что это просто сумасшедшая выходка пьяного подростка.[71] Вот и все.[72]

Все рушилось. Плоды неимоверных усилий, гибель многих сотен людей, горение дней и недель – все было брошено, растоптано, развеяно в прах…



Королевские советники действовали со знанием дела, не оставляя ни малейших сомнений.

– Все, о чем я поведал тебе, любезный Диагор, – мои умозаключения, сделанные до и сразу после разговора с Менехмом. Я был почти уверен в его виновности, но как мне было убедиться окончательно? Тогда я подумал об Анфисе: он был самым слабым местом на ветке, которое могло сломаться под легчайшим нажимом… Я составил простой план: за ужином в Академии, пока все вы тратили время за разговорами о поэтической философии, я следил за нашим прекрасным виночерпием. Как ты знаешь, виночерпии подают гостям вино в положенном порядке. Когда я был уверен, что Анфис подойдет к моему ложу, я достал из плаща клочок папируса и молча отдал ему, сопроводив письмо более чем красноречивым жестом. Там было написано: «Я все знаю о смерти Эвния. Если не хочешь, чтоб я заговорил, не возвращайся с вином для следующего гостя: подожди минутку на кухне, один».

За несколько дней до этого у Сен-Дени по приказу Жанны был сооружен мост. Девушка оставляла его как последнюю надежду: если бы штурм правобережья не удался, можно было попытаться перейти на левый берег и быстро нанести удар в месте, где французов не ожидали.

– Как ты мог быть так уверен в том, что Анфис присутствовал при смерти Эвния?

Теперь оказалось, что моста больше не существует. Королевские люди трудились целую ночь для того, чтобы его разобрать и уничтожить.

Гераклес вдруг расплылся в довольной улыбке, как будто именно этого вопроса он и ждал. Он прищурил глаза и ответил:

Все было ясно. Слова и жалобы не имели значения. Жанна ничего не стала говорить, а ее никто ни о чем не спрашивал.

– Я не был уверен! Мое письмо было наживкой, но Анфис на нее клюнул. Когда я заметил, что он долго не несет вино следующему гостю… этому твоему приятелю, который движется так, словно у него не кости, а речной тростник…

Карл VII пробыл в Сен-Дени до 13 сентября. В этот день, разослав по главным городам севера циркуляры, в которых он объяснял свой внезапный отъезд желанием собрать за Луарой большое войско, король двинул на юг.

– Каликлу, – кивнул Диагор. – Да, теперь я вспомнил, что он на минутку вышел…

21 сентября армия освобождения после трехмесячного похода снова вступила в город Жьен.

– Да. Он пошел на кухню, озадаченный тем, что Анфис не подал ему вина. Он чуть не застал нас врасплох, но, к счастью, мы уже поговорили. Ну вот, как я сказал, когда я заметил, что Анфис не возвращается, я поднялся и пошел на кухню…



Гераклес медленно, с наслаждением потер руки и приподнял седую бровь.

Архиепископ Реймский глубоко сидел в мягком уютном кресле, вытянув ноги к решетке камина. В комнате был полумрак. В этот холодный осенний вечер, когда вихрь рвал крыши с домов, а ливень хлестал мостовую, прикорнуть здесь, у камина, было особенно приятно.

Да, он сильно постарел. Кровь не так быстро, как прежде, текла по жилам. Подагрические ноги требовали тепла. Ему все труднее выполнять государевы поручения, все тяжелее неделями трястись в дороге.

Но эту, последнюю, миссию он провел от начала до конца, не чувствуя усталости. Это было его детище…

– Ах, Диагор! Что сказать тебе об этом хитром прекрасном создании? Уверяю тебя, твой ученик может многому научить нас обоих! Он ждал меня в углу, дрожал, и его большие глаза блестели. Цветочный венок на его груди колыхался от тяжелого дыхания. Поспешными жестами он позвал меня за собой и повел з маленькую кладовую, где мы смогли поговорить наедине. Вот первое, что он сказал мне: «Это не я, клянусь вам священными богами домашнего очага! Я не убивал Эвния! Это он!» Я смог выведать у него все, что он знал, заставив его поверить, что уже все это знаю, но на самом деле так оно и было, потому что его ответы подтвердили все мои теории. Закончив свою повесть, он просил, умолял меня со слезами на глазах никому ничего не рассказывать. Его не волновало, что случится с Менехмом, но он не хотел быть во все замешанным: нужно думать о семье… об Академии… В общем, это было бы ужасно. Я ответил, что не знаю, до какой степени смогу выполнить эту просьбу. Тогда он многозначительно приблизился ко мне, тяжело дыша, опуская глаза. Он заговорил шепотом. Его слова, его фразы стали нарочито медлительными. Он обещал оказать мне множество услуг, ибо (сказал он) он умеет угодить мужчинам. Я спокойно ответил ему с улыбкой: «Анфис, до этого дело не дойдет». Вместо ответа он двумя быстрыми движениями сорвал фибулы с хитона, и одежда сползла к его лодыжкам… Я сказал «быстрыми», но мне они показались очень медленными… Внезапно я понял, почему из-за этого юноши разгораются страсти и даже самые разумные люди теряют голову. Я почувствовал на моем лице его ароматное дыхание и отпрянул. Я сказал: «Анфис, передо мной две совершенно разные проблемы: с одной стороны, твоя невероятная красота, а с другой – мой долг вершить правосудие. Разум принуждает нас восхищаться первой и исполнять второй, а не наоборот. Не смешивай же свою достойную восхищения красоту с исполнением моего долга». Он ничего не ответил и не сделал, лишь взглянул на меня. Не знаю, как долго он стоял и смотрел на меня недвижно, в тишине, одетый лишь в венок из плюща и цветочную гирлянду на плечах. Свет в кладовой был неярким, но я смог различить насмешливое выражение на его красивом лице. Думаю, он хотел показать мне, до какой степени осознает свою власть надо мной, несмотря на мой отказ… Этот мальчишка – ужасный тиран для мужчин, и он знает об этом. Потом оба мы услыхали, что его зовут: это был его товарищ. Анфис неспешно оделся, словно его тешила опасность, что его застанут в таком виде, и вышел из кладовой. Потом вернулся и я.

Сейчас никто, в том числе и король, не понимает в полной мере того, что произошло.

Об этом когда-нибудь расскажет история.

Гераклес отхлебнул вина. Лицо его слегка покраснело. Лицо же Диагора, напротив, было бледным, как камень. Разгадыватель сделал двусмысленный жест и сказал:

Архиепископ беззвучно рассмеялся.

– Не вини себя. Наверняка это Менехм совратил их.

Это была превосходная западня, талантливо и ловко расставленная. Конечно, такое не могло пройти без потерь. Потери уже есть, в дальнейшем они увеличатся. Война, которая была близка к концу, теперь затянется еще на некоторое время… Впрочем, в данных условиях это даже к лучшему.

Диагор бесстрастно возразил:

Сделано самое главное.

– Я не осуждаю, что Анфис отдается таким образом тебе, или даже Менехму, или любому другому мужчине. В конце концов, что может быть восхитительнее любви эфеба? Не любовь ужасна, а причины любви. Отвратительно любить только ради физического удовольствия, и отвратительно любить ради того, чтобы купить твое молчание.

Будущее знати и всех благородных обеспечено.

Его глаза увлажнились. Тихим, как закат, голосом он добавил:

Подлая чернь притихнет на долгое время. Как же он добился этого?

– Тому, кто любит по-настоящему, нет нужды даже касаться возлюбленного: одного созерцания ему достаточно, чтобы быть счастливым и достичь мудрости и совершенства души. Я сочувствую Анфису и Менехму, ибо они не познали несравненную красоту настоящей любви. – Он вздохнул и добавил: – Но оставим эту тему. Что мы будем делать теперь?

Все было просто до предела. Прежде всего он сумел добиться перемирия – перемирия, текст которого сам и состряпал.

Гераклес, с любопытством наблюдавший за философом, ответил не сразу:

Пока что многие статьи этого перемирия хранятся в тайне. Именно сохранение их в тайне и дало возможность устроить западню…

– Как говорят игроки в бабки: «Теперь все броски должны быть хороши». Виновные у нас уже есть, Диагор, но спешить было бы ошибкой, потому что как узнать, рассказал ли нам Анфис всю правду? Уверяю тебя, что этот юный чаровник не менее хитер, чем сам Менехм, а может, и хитрее его. С другой стороны, нам все еще нужно публичное признание или доказательство, чтобы напрямую обвинить Менехма или их обоих. Но мы уже сделали важный шаг: Анфис очень напуган, и это нам на руку. Что он предпримет? Несомненно, самое разумное: предупредит приятеля, чтобы тот бежал. Если Менехм покинет Город, ни к чему нам будет публично обвинять Анфиса. А я уверен, что Менехм предпочтет изгнание смертному приговору…

Согласно тайным условиям договора на весь его срок, от 28 августа до Рождества текущего года, король Франции брал на себя обязательство не делать попыток взять Париж силой. Мало того, в договоре указывалось, что любой город в районе Сены и к северу от этой реки, в случае его захвата во время перемирия, подлежал отдаче прежнему владельцу.

– Но тогда… Менехм сбежит!

Если учесть, что договор был подписан как раз в день, когда армия Жанны прибыла под Париж, станет ясно, какой смысл имели эти статьи.

Гераклес медленно покачал головой, хитро улыбаясь.

Недаром архиепископ не препятствовал Жанне в ее планах.

– Нет, добрый Диагор: за Анфисом следят. Эвмарх, его бывший наставник, по моему приказу не отходит от него по ночам ни на шаг. Вчера вечером, уйдя из Академии, я разыскал Эвмарха и отдал ему указания. Если Анфис пойдет к Менехму, мы узнаем об этом. И если понадобится, я поставлю еще одного раба следить за мастерской. И Менехм, и Анфис ни пальцем не смогут пошевелить без нашего ведома. Я хочу дать им время, чтобы они пали духом, почувствовали, что их загнали в угол. Если один из них решит прилюдно обвинить другого, чтобы спастись самому, проблема будет решена наиболее удобным образом. Если же нет…

Недаром он заставил короля последовать за ней.

Он выгнул свой тучный указательный палец и медленно показал на стену дома.

Деве позволили начать штурм, затратить много усилий и потерять сотни людей.

– Если они не выдадут себя сами, мы используем гетеру.

Ее спровоцировали на обещание взять столицу.

– Ясинтру? Как же?

А затем, когда ценою всех этих усилий и потерь штурм должен был увенчаться успехом, его во исполнение тайных статей договора не дали довести до конца.

Гераклес поднял тот же указательный палец вверх, подчеркивая свои слова:

Западня захлопнулась.

На поверхности теперь все выглядело так: Дева зарвалась, слишком много о себе возомнила; она не слушала опытных людей и ни с кем не советовалась; она кощунственно начала штурм в святой праздник, загубила массу людей, надавала массу обещаний и ничего не выполнила.

– Гетера еще одна большая ошибка Менехма! Влюбившись в нее, Трамах посвятил ее во все подробности своих отношений со скульптором и признался, что эта личность внушала ему одновременно и любовь, и страх. А за несколько дней за своей смерти твой ученик поведал ей, что готов на все, даже на то, чтобы рассказать своей семье и менторам про ночные развлечения, чтобы избавиться от пагубного влияния Менехма. Но он также сказал, что боится мести скульптора, который поклялся ему, что убьет его, если он заговорит. Мы не знаем, как Менехм узнал о существовании Ясинтры, но можем предположить, что раздосадованный Трамах сам выдал ее. Скульптор сразу понял, что она опасна для него, и послал в Пирей пару рабов запугать ее, чтобы она не заговорила. Но после нашего разговора с Менехмом он разнервничался, решил, что гетера предала его, и снова пригрозил убить ее. Именно тогда Ясинтра узнала, кто я, и вчера вечером, напуганная, пришла просить о помощи.

Это значит, что Бог отвернулся от Жанны.

– Значит, она – наше единственное доказательство…

Это значит, что престиж ее пал.

Гераклес кивнул, широко раскрыв глаза, будто Диагор сказал нечто чрезвычайно удивительное.

Остальное докончит время…

– Именно так. Если наши двое хитрых преступников не хотят говорить, мы прилюдно обвиним их на основе показаний Ясинтры. Я знаю, что слово куртизанки ничего не стоит против слова свободного гражданина, но это обвинение, возможно, развяжет язык Анфису, а быть может, и самому Менехму.

Архиепископ зевнул и поправил плед на ногах. Его веки сомкнулись. Его благообразное лицо выражало одухотворенность и покой.

Диагор взглянул в сторону сверкающего на солнце сада и заморгал. Рядом с колодцем кротко и простодушно паслась огромная белая корова.[73] Гераклес оживленно заметил:

– С минуты на минуту прибудет Эвмарх с вестями. Тогда мы узнаем, что собираются делать эти варнаки, и будем действовать соответственно…

Глава 4

Он снова глотнул вина и медленно смаковал его с довольным видом. Вероятно, он почувствовал себя неловко, заметив, что Диагор не разделяет его оптимизм, потому что вдруг уже другим тоном несколько резко сказал:

ПРЕДАНА И ПРОДАНА

– Ну, что думаешь? Твой Разгадыватель решил задачку!

И пошли один за одним мрачные, безрадостные дни.

Диагор не отводил взор от сада, глядя в даль, за мирно жующую корову.

Серые будни осени 1429 года.

– Нет.

Казалось, удача покинула Францию.

– Что?

Сразу по возвращении в Жьен королевские советники распустили армию. Двор, переезжая из замка в замок, прочно осел на Средней Луаре. Жанна, печальная и подавленная, следовала за королем.

Диагор покачал головой в сторону сада, так что казалось, он обращается к корове.

В эти дни с ней навсегда расстался спутник ее многих походов герцог Алансонский. После провала операции под Парижем юный принц, чувствуя подоплеку всей игры, не пожелал более оставаться при дворе. Он уехал в свое виконтство Бомон. В дальнейшем герцог рассчитывал организовать давно задуманный им поход в Нормандию в целях вызволения своих земель и доходов.

– Нет, Разгадыватель, нет. Я хорошо помню; я видел это в его глазах: Трамах был не просто обеспокоен, он был до смерти напуган. Ты хочешь, чтобы я поверил, что он собирался рассказать мне о своих непристойных играх с Менехмом, но… Нет. Его секрет был гораздо ужаснее.

К этому времени королевский кузен значительно поостыл к Деве. Неудача под Парижем навела суеверного принца на мысль, что Божественные силы отвернулись от Жанны; а если так, то и в его глазах она уже теряла прежнюю цену.

Гераклес лениво покачал головой, словно набираясь терпения, чтобы говорить с маленьким ребенком. Он возразил:

Все же перед началом похода он письменно пригласил Деву принять в нем участие. Но королевские советники господа Реньо де Шартр, де Тремуйль и де Гокур отказали принцу. У них были иные планы. Не желая выпускать девушку из своего поля зрения, эти сеньоры решили бросить ее на мелкие операции в пределах «Буржского королевства».

– Трамах боялся Менехма! Он думал, что скульптор убьет его, если тот его выдаст! Вот откуда страх, который ты видел в его глазах!..



Если благодаря энергичным ударам мая – июня Средняя Луара была полностью освобождена от врага, то верхнее течение реки до сих пор удерживалось бургундцами. В их руках находились укрепленные пункты Кон, Сен-Пьер-ле-Мутье, сильная крепость Ля-Шарите. Это обстоятельство не то чтобы уж очень сильно смущало советников Карла VII, однако теперь, когда двор прочно утвердился к югу от Луары, было все же неплохо избавиться от непрошеных соседей, постоянно угрожавших тылу.

– Нет, – ответил Диагор с таким бесконечным спокойствием, будто его усыпили вино или вялый полдень.

В дождливый октябрьский день Жанна переехала в Бурж, где должна была готовиться армия. Значительного войска собрать не удалось. С ничтожными силами в начале ноября Дева оказалась под Сен-Пьер-ле-Мутье. Здесь она сотворила еще одно «чудо».

…Штурм был в полном разгаре. Люди валились, как снопы. Многие, считая, что все потеряно, ударились в бегство. Д\'Олон, раненный в ногу, тоже собирался покинуть поле боя. Оглянувшись, он замер от ужаса: перед крепостной стеной орудовала Жанна, окруженная жалкой горсткой солдат.

А затем добавил, произнося слова так медленно, будто он говорил на другом языке и должен был старательно выговаривать их, чтобы можно было сделать перевод:

Превозмогая боль, воин направил коня к отчаянной девушке:

– Трамах был до смерти напуган… Но его страх выходил за пределы понимания… Это был сам Ужас, Идея Ужаса: нечто, чего твой разум, Гераклес, не в силах даже представить, ибо ты не заглянул в его глаза, как сделал это я. Трамах боялся не того, что мог сделать ему Менехм, а… чего-то гораздо более ужасного. Я знаю это. – И он прибавил: – Я не очень понимаю, почему я знаю это. Но я это знаю.

– Немедленно трубите отход! Разве вы не видите, что с вами никого не осталось?

Гераклес презрительно спросил:

Жанна сняла каску и вытерла пот с лица:

– Ты хочешь сказать, что мое объяснение неверно?

– Никого не осталось? Неправда! За мною армия в пятьдесят тысяч человек! Мы не отступим, пока не войдем в крепость!

– Предложенное тобой объяснение логично. Весьма логично. – Диагор все смотрел на сад, где жевала жвачку корова. Он глубоко вдохнул. – Но я не думаю, что оно истинно.

Сила бесстрашного примера еще раз сделала свое дело. Боевой клич Девы проник в трепещущие сердца. Беглецы остановились. И крепость была взята.

– Оно логично, но не истинно? Что за песню ты теперь заводишь, Диагор Медонтский?

Но под Ля-Шарите все обернулось иначе. Жанна, видя, что у нее нет войска, обратилась за подмогой к Риому, Буржу и Орлеану. Магистраты откликнулись на призыв девушки, но большой помощи оказать не смогли.

Маленькая армия, лишенная провианта и осадных приспособлений, расстреливаемая врагом, томимая голодом и холодом, буквально таяла на глазах, и в конце ноября Дева, несмотря на всю свою решимость, оказалась вынужденной снять осаду.

– Не знаю. Моя логика говорит: «Гераклес прав», но… Быть может, твой друг Крантор сможет объяснить это лучше, чем я. Вчера вечером в Академии мы много спорили об этом. Возможно, Истину нельзя постичь разумом… Я хочу сказать… Если бы я сказал тебе нечто абсурдное, например: «Гераклес, в саду пасется корова», ты счел бы меня сумасшедшим. Но не может ли случиться так, что для кого-то другого, не для тебя, и не для меня, это утверждение будет истиной? – Диагор прервал возражение Гераклеса: – Я знаю, что неразумно говорить, что в твоем саду есть корова, потому что ее нет и быть не может. Но почему истина должна быть разумной, рациональной, Гераклес? Может быть, можно допустить существование… иррациональных истин?[74]

Это была ее вторая неудача после Парижа.

– Так вот что рассказывал вам вчера Крантор! – Гераклес едва сдерживал гнев. – Философия сведет тебя с ума, Диагор! Я говорю тебе о ясных, логичных вещах, а ты… Загадка твоего ученика – не философская теория: это логическая цепь происшествий, которые!..

Между тем внимание всей Франции вновь оказалось прикованным к северу. Героем дня на этот раз был город Компьень.



Он прервал слова, заметив, что Диагор снова качает головой, не глядя на него, а продолжая созерцать пустой сад.[75] Диагор сказал:

Когда французские войска покидали районы Иль-де-Франса и Шампани, они оставили в бассейнах Сены и Уазы линию крепостей, прикрывавших освобожденную территорию. Это были города, принесшие в августе присягу на верность французскому королю: Крей и Санлис, Пон-Сент-Максанс, Компьень и Суассон.

– Я помню, как ты сказал: «В этой жизни есть странные места, где ни я, ни ты никогда не бывали». Это правда… Мы живем в странном мире, Гераклес. В мире, где ничто нельзя полностью понять или постичь рассудком. В мире, который подчас подчиняется не законам логики, а законам сна или литературы… Сократ, великий своими рассуждениями, утверждал, что «демон», дух вдохновлял его на постижение самых глубоких истин. А Платон считает, что безумие неким образом является загадочным способом постижения знаний. Вот что сейчас происходит со мной: мой «демон», мое безумие говорят мне, что твое объяснение неверно.

Герцог Бургундский был серьезно обеспокоен. И правда, что дала бы ему должность правителя Иль-де-Франса и Шампани, которую он намеревался вырвать у Бедфорда, если он не мог осуществить реальных прав, связанных с этой должностью? В своей гордой мечте создать монолитное государство от Северного моря до Савойи герцог Филипп натолкнулся на клин, вбитый Жанной в самое сердце его будущей державы. Этот клин представлялось необходимым исторгнуть, не останавливаясь ни перед чем.

– Мое объяснение логично!