В то мгновение по улице неуклюже, но неудержимо, с медлительной решимостью из уст в уста передавался вопрос:

А тут такая неприятность — пара пятен на рукаве.

– Ты видел Менехма, скульптора из Керамика?

— Нужно замыть, чтобы не осталось следов, — подсказала Марианна.

Вопрос захватывал все новых приверженцев, как стремительнейшая религия. Обращенные люди становились пламенными его носителями. Кое-кто задерживался на дороге: они подозревали, где можно найти ответ… Постой-ка, мы не посмотрели в этом доме! Подождите, давайте спросим у старика. Я быстро, только проверю свою догадку!.. Некоторые недоверчивые не присоединялись к этой новой вере, ибо думали, что вопрос лучше сформулировать так: ты видел кого-то, кого ты никогда не видел и никогда не увидишь, потому что пока я спрашиваю тебя об этом, он уже далеко отсюда?… Тогда они медленно качали головами и усмехались, думая: ты полный дурак, если думаешь, что Менехм будет сидеть и ждать, пока…

— Извините! — он развернулся и направился в конец холла, стараясь идти не слишком быстро.

Однако вопрос продвигался вперед.

Так, этому повезло, его смена закончилась гораздо раньше, чем намечалось.

В эту минуту его тяжконогий шаг, затягивавший в водоворот всех вокруг, достиг маленькой лавчонки метека-гончара.

– Конечно, я видел Менехма, – сказал один из людей, рассеянно рассматривавших товар.

Марианна улыбнулась, глядя ему вслед. Она давно уже разгадала тактику поведения подчиненных ее мужа.

Спросивший уже собирался идти дальше – его слух ожидал привычного ответа, – но тут он словно наткнулся на невидимую стену. Он обернулся и уставился на лицо, изборожденное спокойными морщинами, спутанную редкую бороду и несколько прядей серых волос.

– Ты говоришь, видел Менехма? – взволнованно переспросил он. – Где?

На корпоративных банкетах или еще каких-то мероприятиях к ней время от времени подходили его сотрудники, говорили незамысловатые комплименты, завязывали легкий, ничего не значащий разговор, приглашали танцевать. Все это ровным, приветливым тоном.

В ответ мужчина сказал:

Комплименты были дежурные, ничего не значившие, танцы — не больше одного, и все общение продолжалось не больше десяти минут, после чего этот сотрудник ретировался под каким-нибудь подходящим предлогом и в дело вступал следующий. Этакая карусель.

– Я и есть Менехм.

Говорят, он улыбался. Нет, не улыбался. Улыбался, Харпал, клянусь глазами совы Афины! А я черными водами Стикса: не улыбался! Ты был близко от него? Так же близко, как сейчас к тебе, и он не улыбался: он скривился, но это была не улыбка! Улыбался, я тоже его видел: когда вы схватили его за руки, он улыбался, клянусь!.. Он скривился, болван: так, как я сейчас кривляюсь ртом! Что, скажешь, я сейчас улыбаюсь? Ты просто дурак. Ну как, ради бога истины, как ему улыбаться, зная, что его ждет? Но если он знает, что его ждет, почему он сдался, вместо того чтоб бежать из Города?

В общем, чувствовалась опытная организаторская рука.

Вопрос разродился многочисленным потомством, уродливым, бессильным, погибшим с приходом ночи…

* * *

В самом деле, не стоять же жене владельца фирмы, как последняя дурнушка, у колонны, подпирая стену. Как это в старой-престарой песне поется: «Стоят девчонки, стоят в сторонке, платочки в руках теребя…» и так далее.

Разгадыватель загадок сидел перед столом, в раздумье подперев рукой толстую щеку.[76]

Знакомых у нее в фирме никаких нет, она не из тех жен, которые едва ли не каждый день наведываются в офис к мужу, знают всех его сотрудников по именам, задаривают секретаршу духами и конфетами и пьют чай в бухгалтерии с целью выяснить намерения и степень опасности молодых сотрудниц. Как известно, в бухгалтерии все про всех знают.

Ясинтра вошла в комнату бесшумно, так что, когда он поднял голову, она стояла на пороге – силуэт, очерченный тенями. На ней был длинный пеплум, скрепленный на правом плече фибулой. Левая грудь, еле подхваченная краем ткани, была почти обнажена.[77]

– Продолжай работу, я не хочу беспокоить тебя, – сказала Ясинтра своим низким мужским голосом.

Так вот, кто-то и организовал эту трудовую повинность: развлекать жену хозяина.

Казалось, Гераклеса ее визит не побеспокоил.

– Что тебе нужно? – сказал он.[78]

Ничего, десять минут потерпеть можно. А дольше и не нужно, а то еще подумают что-нибудь не то. А так все довольны: и сам хозяин, и сотрудники, и жена его вроде бы при деле. И даже есть у Марианны подозрения, кто это все организовал: бессменная секретарша мужа Антонина Павловна. Ну, эта все сможет и все успеет, за всеми уследит. И не секретарь она вовсе, а главный помощник.

Она пожала плечами. Медленно, словно нехотя, она приблизила к нему свое тело.

– Как ты можешь так долго сидеть тут в темноте? – из любопытства спросила она.

– Я думаю, – ответил Гераклес. – Темнота помогает мне думать.[79]

Марианна изредка представляла себе такую картину: перед очередным корпоративным праздником ребята собираются и разбирают дежурства по жене хозяина: кто первый, кто последний, кто ее развлекает разговорами, кто ее танцует, кто шампанского подливает. А Антонина все аккуратно записывает в блокнотик, и уж будьте спокойны, если что не так пойдет — она все заметит. И припомнит потом, хозяину фирмы шепнет ненароком или просто пропустит в списках на премию. Побаиваются ее сотрудники, это даже Марианна знает, муж как-то проболтался.

– Хочешь, я сделаю тебе массаж? – шепнула она.

Но сегодня что-то ее не видно. Зато мелькнул вдалеке Дронов. Вот уж неприятный тип, хотя лично Марианне он ничего плохого не сделал. Даже не разговаривали они ни разу.

Гераклес молча смотрел на нее.[80]

Она протянула к нему руки.

Дронов числится в фирме заместителем директора по безопасности и не входит в число сотрудников, которым положено развлекать Марианну. Да и хорошо, а то и не представить, что с этим Дроновым можно общаться: взгляд жесткий, волосы черные, гладкие, и одна седая прядь висит надо лбом.

– Оставь меня, – сказал Гераклес.[81]

– Я только сделаю тебе массаж, – игриво промурлыкала она.

Старательно удерживая на лице приветливую улыбку, Марианна отвела взгляд от спины Вячеслава и натолкнулась на взгляд одной девицы из… какого же отдела… да без понятия. Она встречала ее пару раз на прежних корпоративах. Довольно противная, и нос слишком длинный, иногда даже кажется, что кончик шевелится, как будто вынюхивает что-то, как любопытная крыса.

– Нет, оставь меня.[82]

И сейчас увидела, что Марианна осталась одна, и уже сделала шаг к ней, чтобы, надо думать, завести разговор. И ясно о чем: о безобразном поведении мужа.

Ясинтра остановилась.

– Мне бы хотелось подарить тебе наслаждение, – вкрадчиво сказала она.

Марианна поскорее отвернулась, чтобы никто не увидел ее лица.

– Почему? – спросил Гераклес.[83]

– Я в долгу перед тобой, – сказала она, – и хочу расплатиться.

Нет, ну что же это такое! Это переходит уже всяческие границы!

– Не стоит.[84]

– Я так же одинока, как ты. Но, уверяю тебя, я могу сделать тебя счастливым.

Это новая сотрудница, во всяком случае, Марианна ее раньше не видела. Интересная, очень яркая брюнетка, если и моложе самой Марианны, то ненамного, у брюнеток возраст трудно определить, они часто выглядят старше своих лет. Даже, кажется, ее представляли сегодня.

Гераклес всмотрелся: лицо ее не выражало ни одной эмоции.

– Если хочешь сделать меня счастливым, оставь меня на минуту одного, – произнес он.[85]

Ах да, муж что-то там говорил в приветственной речи. Наша Алена… — что-то там она сделала для фирмы. Марианна не поняла, да и не прислушивалась, о своем думала, и только по слишком угодливому, ненатуральному смеху поняла, что что-то не так. Но это потом, когда не могла не заметить слишком явные знаки внимания, которые этой… как ее… Алене оказывал муж.

Она вздохнула. Снова пожала плечами:

– Хочешь поесть? Или попить? – спросила она.

Как только закончилась официальная часть и все, кому положено, произнесли приветственные речи, муж пересел к этой Алене и всю дорогу шептал ей что-то на ушко, подливал ей вина, тискал ее руку и (уж Марианна это точно знала) щупал под столом ее за коленку. И все это под ее, Марианниным взглядом, как будто нарочно посадили эту девку почти напротив! Черт, до чего же противно!

– Ничего я не хочу.[86]

Но, как выяснилось, это были еще цветочки.

Ясинтра повернулась и стала на пороге.

– Позови меня, если что-нибудь понадобится, – сказала она.

Когда вышли из-за стола, Марианна хотела улучить минутку и переговорить с мужем, хотя и знала, что делать этого не следует. То есть он не терпит, когда ему указывают. Она вовсе не собиралась устраивать скандал — еще не хватало, на людях-то. Но просто отвлечь пустяковым разговором, шуткой.

– Позову. А теперь уходи.[87]

Но тут ее, как назло, перехватил Вячеслав, пригласил танцевать, принес шампанского, молол какую-то чушь, и она упустила момент. Теперь же эти двое вели себя просто неприлично. Муж открыто девицу обнимал, мусолил ей ухо и чуть ли не голову сунул в декольте.

– Позови только, и я приду.

– Уходи же![88]

Да что на него нашло? Выпил лишнего? И для чего эта девка так открыто его поощряет?

Дверь затворилась. Комната снова погрузилась в темноту.[89]

Пару раз еще за столом она ловила на себе взгляды этой Алены. Смелые взгляды, уж слишком в себе уверенные. Дура? Да непохоже. Хищный такой взгляд, неужели решила, что хозяин фирмы — это легкая добыча?

Больше всего Марианна возмутилась, что все это происходит на публике. При всем честном народе, как говорится. Вот для чего муж-то все это затеял? Обычно он всегда знает, чего хочет. Увлекся так, что потерял голову и представления о приличиях?

9

Поскольку Менехм, сын Лакона из дема Харисий, обвинялся в преступлениях крови – некоторые говорили «плоти», – суд состоялся в Ареопаге, на холме Ареса, в одном из самых почтенных учреждений в Городе. На его мраморе варились помпезные решения прежних правительств, но после реформ Солона и Клисфена власть его свелась к судебным делам, связанным с умышленными убийствами; приговаривали в них только к смерти, лишению прав или остракизму. Поэтому ни один афинянин не радовался, созерцая белые скамьи, строгие колонны и высокий помост архонтов, стоявший напротив круглой, как тарелка, курильницы, где в честь Афины пенились благовонные травы, аромат которых – так утверждали знатоки – смутно напоминал запах жареной людской плоти. Однако иногда здесь справляли небольшой пир за счет какого-нибудь видного обвиняемого.

Нельзя сказать, что это было для Марианны откровением, она знала, что муж бывает ей неверен. И если честно, то не слишком переживала по этому поводу.

Суд над Менехмом, сыном Лакона из дема Харисий, вызвал большой ажиотаж, но не столько из-за самого обвиняемого, сколько из-за родовитости убитых и жестокости преступлений, потому что сам Менехм был всего лишь одним из многих последователей Фидия и Праксителя, которые зарабатывали себе на жизнь, продавая свои работы знатным меценатам, как мясники продают мясо.

Вскоре после громогласной речи глашатая на знаменитых скамьях не осталось ни одного свободного места: большую часть голодной публики составляли метеки и афиняне, принадлежавшие к обществу скульпторов и керамистов, поэты и военные, но простых любопытных тоже хватало.

Делал он такое редко и никогда специально не афишировал. В первый раз она узнала об этом случайно — прочитала пару эсэмэсок, когда он был в душе. Во второй раз кто-то позвонил женским голосом и наговорил гадостей. Марианна не стала тогда ничего выяснять, просто бросила трубку, а потом только наблюдала.

Когда солдаты ввели худосочного, но крепкого и плотного обвиняемого со связанными руками, глаза сделались как блюда, и послышался одобрительный шепот. Менехм, сын Лакона из дема Харисий, держался прямо и высоко поднимал голову, приправленную прядями серых волос, будто бы ожидал не приговора, а воинских почестей. Он спокойно выслушал смачный перечень обвинений и, воспользовавшись законом, промолчал, когда архонт-оратор обратился к нему с просьбой высказаться по поводу представленных аргументов. Менехм, будешь ли ты говорить? Ни слова: ни да, ни нет. Он стоял, выпятив грудь с упрямым высокомерием фазана. Заявит ли он, что невиновен? Признает ли свою вину? Не прячет ли он ужасную тайну, которую хочет раскрыть в самом конце?

И через некоторое время могла уже с уверенностью сказать, когда у него появлялась новая пассия и когда все заканчивалось.

Прошла череда свидетелей: сначала соседи обсмаковали рассказы о юношах, как правило, бродягах или рабах, которые частенько заглядывали к нему в мастерскую под предлогом попозировать для скульптур. Рассказ зашел о его ночных развлечениях: пикантных криках, приторных стонах, кисло-сладком аромате оргий, ежедневно полдюжины обнаженных, белых, как сливочные пирожные, эфебов. Немало желудков свело от таких разговоров. После несколько поэтов утверждали, что Менехм был добрым гражданином и еще лучшим писателем и что он, не щадя сил, старался возродить старинный рецепт афинского театра, но поскольку они были такими же ничего не стоившими писаками, как и тот, кого они пытались возвысить, архонты не приняли их заявления во внимание.

Обычно это продолжалось не больше месяца, самое большее — полтора, то есть ничего серьезного. Марианна относилась к этому не то чтобы спокойно, но довольно равнодушно. Не трогало ее это, не было никакой ревности.

Настала очередь распотрошить преступления: на свет проступили окровавленные кромки, искрошенное мясо, разжиженные внутренности, жалкие сырые тела. Слово взял начальник приграничной стражи, нашедший Трамаха; выступили астиномы, освидетельствовавшие тела Эвния и Анфиса; вопросы сыпались, как гарнир из потрохов; воображение сдабривало труп кусками ног, лиц, рук, языков, спин и животов. Наконец в полдень, под палящей властью солнечных жеребцов, на ступени помоста поднялась темная фигура Диагора, сына Ямпсака из дема Медонт. Тишина была искренней: все с жадным нетерпением ожидали заявления, считавшегося главной частью обвинения. Диагор, сын Ямпсака из дема Медонт, оправдал их ожидания: его ответы были тверды, ясное произношение безупречно, изложение фактов честно, выводы осторожны, с небольшой горчинкой в конце, временами он был несколько суров, но в целом выступил неплохо. Во время своей речи он смотрел не на трибуны, где восседал Платон и некоторые из его коллег, а на помост архонтов, несмотря на то, что они, казалось, не уделяли его словам ни малейшего внимания, будто приговор для них уже ясен, и его свидетельство – простая закуска.

Иногда ей казалось, что муж в курсе ее наблюдений. Как в старом итальянском фильме: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Там-то все кончилось хорошо…

В тот час, когда голод начал будоражить плоть, архонт-царь решил, что суд уже выслушал достаточно свидетелей. Его чистые голубые глаза обратились к обвиняемому с вежливым безразличием коня:

Марианна очнулась от несвоевременных мыслей и снова перехватила пристальный взгляд той девицы с крысиным носом. Смотрит прямо как подружка закадычная, утешить хочет. Господи, неужели всем все настолько понятно…

– Менехм, сына Лакона из дема Харисий: суд дарует тебе право высказаться в свою защиту, если ты того желаешь.

Марианна сделала неприступное лицо. И куда это Вячеслав запропастился? Весь пиджак в раковине стирает, что ли…

Внезапно весь торжественный круг Ареопага с колоннами, пахучей курильницей и помостом сжался до одной точки, куда устремились ненасытные взгляды публики: сыроватое лицо скульптора, его темная плоть, изрезанная на ломти бороздами зрелости, сдобренные миганием глаза и голова, посыпанная серыми волосами.

В напряженной тишине, словно сопровождавшей возлияние перед банкетом, Менехм, сын Лакона из дема Харисий, медленно раскрыл рот и провел кончиком языка по пересохшим губам.

А она тут должна маячить у всех на виду, как полная дура.

И улыбнулся.[90]

Марианна почти с нежностью подумала о помощнице мужа. Вот была бы Антонина Павловна здесь, уж мигом бы ситуацию разрулила! Не допустила бы такого безобразия.



Ну вот, идет все же сюда эта крыска, не понимает намеков. Куда от нее спрятаться? В туалете найдет, в зале, где стол, горячее накрывают, туда не пройти сейчас.

Это был рот женщины: ее зубы, обжигающее дыхание. Он знал, что рот мог укусить, или съесть, или поглотить, но в этот момент его более волновало другое: трепещущее сердце, сжатое неизвестной рукой. Его не беспокоило медленное продвижение губ самки (ибо то была, конечно, самка, а не женщина), теплое касание зубов к коже, потому что отчасти (только отчасти) эти ласки были ему приятны. Но это сердце… бьющаяся влажная плоть, сжатая сильными пальцами… Необходимо было узнать, что скрывается там, кому принадлежит густая тень, покрывавшая края его видения. Ибо рука не плыла в воздухе, теперь он знал: рука была продолжением появлявшейся и скрывавшейся, как растущая и убывающая луна, фигуры. Вот теперь… немножко… он уже почти мог различить все плечо, а теперь… Вдали какой-то солдат отдавал приказы или что-то говорил или пояснял. Его голос казался знакомым, но слов он расслышать не мог. А они были так важны! Кроме того, его заботило другое: от полета немного давило в груди; нужно запомнить это для будущих расследований. Да, давило, и еще в самых чувствительных местах расплывалось наслаждение. Летать было приятно, несмотря на рот, на слабое покусывание, на растяжение плоти…

Марианна отвернулась и пошла в сторону, рассеянно улыбаясь сотрудникам. Никто на нее особенно не смотрел, все были заняты неформальным общением.

Он проснулся; увидел сидящую на нем верхом тень и, яростно взмахнув руками, резко отпрянул. Ему вспомнилось, что некоторые народы представляют ночной кошмар в виде чудовища с головой кобылицы и женским телом, которая прижимает ягодицы к груди спящего и шепчет ему горькие слова перед тем, как проглотить его. Смешались одеяла и напряженные тела, сплетенные ноги и стоны. Что за темень! О, что за темень!..

– Не надо, не надо, успокойся.

Стараясь увернуться от этой девицы с крысиным носом, она обогнула большое растение в кадке, увидела свое отражение в зеркале, что висело за ним, и ужаснулась несчастному, затравленному выражению собственного лица. Нет, нужно немедленно взять себя в руки, а для этого побыть наедине хоть пять минут.

– Что?… Кто?…

Не получилось. Потому что, когда она сунулась в первую дверь, которая оказалась как раз за зеркалом, то увидела там крошечное помещение, где помещался только стол с выключенным монитором и еще какие-то кнопки и тумблеры.

– Успокойся. Это был сон.

– Хагесикора?

А на столе сидела та самая брюнетка, платье на ней было расстегнуто, и муж одной рукой лапал ее оголенную грудь, а другой — что-то делал с ее ухом. Он стоял спиной к двери, но эта стерва все же дернулась от неожиданности и даже вскрикнула, как потом оказалось, не от страха, а от боли. Он уколол ей ухо, поскольку пытался вдеть в него серьгу. И очевидно что-то почувствовал, потому что повернулся круто и встретился взглядом с Марианной.

– Нет, нет…

— Что это, что? — Потом она простить себе не могла, что не развернулась и не ушла сразу же.

Он содрогнулся. Ощутил свое собственное тело, лежавшее лицом вверх на его собственной кровати опять же в его собственной (теперь он мог в этом убедиться) спальне. Значит, все было в порядке, кроме этой горячей нагой плоти, волнующейся рядом с ним, как сильный, нервный жеребец. Так что рассуждение осветило его разум огарком свечи, и, зевая, он не без удивления начал новый день.

– Ясинтра? – заключил он.

Казалось бы, чего проще — надеть пальто да и уйти прочь, пускай муж потом сам разбирается. Или даже не связываться с пальто, просто выскочить на улицу, найти их машину и велеть водителю Юре ехать домой. На улице, хоть и холодно в конце ноября, но все же не мороз, до машины дойти можно.

– Да.

Гераклес приподнялся, напрягая мышцы живота, словно только что поел, и протер глаза.

Но эти здравые мысли пришли потом, ночью, даже утром или вообще на следующий день. А сейчас Марианна просто застыла в дверях в полной растерянности. Что там ни говори, а она не ожидала все же от мужа такого свинства.

– Что ты здесь делаешь?

Муж повернулся и уставился на нее с наглой усмешкой.

Ответа не было. Он почувствовал, как она задвигалась около него, горячая и влажная, будто ее плоть сочилась соками. Ложе прогнулось в нескольких местах; он ощутил движение и качнулся. Тут же послышались приглушенные удары и шлепок босых ног о пол, который ни с чем нельзя было спутать.

— Что это такое? Сама не видишь? Мозгов и на это не хватает?

– Куда ты? – спросил он.

Ее оскорбили не столько его слова, смысл которых до нее дошел только потом, сколько его тон. И эта усмешка, а главное — взгляд этой стервы. Полный презрения торжествующий взгляд.

– Не хочешь зажечь свет?

Он услышал царапанье кремня. «Она уже знает, где я оставляю по вечерам лампу и где искать трут», – отметил он в каком-то месте своей обширной ментальной библиотеки. Вскоре перед глазами его возникло ее тело – свет лампы смазал половину плоти медом. Гераклес заколебался, можно ли описать ее состояние как наготу. По правде говоря, никогда он не видел настолько обнаженной женщины: без краски, без украшений, без защиты прически, лишенной даже хрупкой, но действенной туники стыда. Совершенно нагая. Сырая, подумалось ему, как обычный кусок мяса, брошенный на пол.

Теперь невозможно было просто уйти, поскольку ноги ее приросли к полу. Голова закружилась, перед глазами поплыли красные пятна, она просто не смогла бы сделать ни шагу. И сосредоточилась только на одном: чтобы не упасть вот тут, прямо у их ног.

– Умоляю, прости меня, – произнесла Ясинтра. Он не заметил в ее мальчишеском голосе ни малейшего беспокойства насчет того, простит ли он ее на самом деле. – Я услышала из моей комнаты, как ты стонал. Мне показалось, ты мучаешься. Я хотела разбудить тебя.

— Что стоишь, что смотришь? — муж отошел от стола и сделал шаг к ней. Комнатка была маленькая, так что он оказался достаточно близко. — Шпионишь? Выслеживаешь? Подсматриваешь за другими? Больше ни на что не способна?

– Это просто сон, – сказал Гераклес. – Кошмар, который снится мне с недавнего времени.

– Через сны, которые повторяются, с нами обычно говорят боги.

— Как ты смеешь, как ты смеешь так разговаривать со своей женой… — она хотела сказать это твердо, но только прошелестела что-то невразумительное.

– Я в это не верю. Это неразумно. Сны невозможно объяснить: это произвольно созданные образы.

Она ничего не ответила.

Но он понял. Понял и расхохотался:

Гераклес хотел было позвать Понсику, но вспомнил, что накануне рабыня попросила у него позволения пойти в Элевсин на братское собрание верующих в священные мистерии. Так что он был в доме один с гетерой.

– Хочешь умыться? – спросила она. – Принести воды?

— Женой? Ты сказала — женой? Да ты никто и звать никак, если захочу — завтра же выгоню тебя голой!

– Нет.

Тогда Ясинтра вдруг спросила:

Она хотела сделать шаг назад, но проклятые ноги не двигались. Муж поднял руку, чтобы вытолкать ее за дверь, ей показалось, что сейчас он ее ударит, с непонятной силой она толкнула его в грудь, поскольку сама не могла отойти. Он отшатнулся назад и задел стол, с которого упало на пол что-то маленькое и блестящее.

– Кто такая Хагесикора?

Гераклес уставился на нее, не понимая, о чем речь, а потом промолвил:

— Ах так… — протянул муж не своим низким, а каким-то свистящим, змеиным голосом. — Тогда запомни, запомни крепко: я буду делать все, что захочу! И ты мне никогда не сможешь помешать! Поняла — никогда! А теперь подними! — он кивнул на пол и приблизил свое лицо, так что на нее пахнуло несвежим запахом спиртного и еще чего-то дикого, звериного, страшного.

– Я называл это имя во сне?

– Да. И еще какую-то Этис. Ты думал, что я – это они.

И тогда она увидела его глаза — совершенно белые от ярости. И еще там была абсолютнейшая уверенность, что он верит в то, что говорит. Что так и будет, он сделает с ней все, что захочет, и никто не сможет ему помешать.

– Хагесикорой звали мою жену, – сказал Гераклес. – Она уже давно заболела и умерла. Детей у нас не было.

— Подними, я сказал! — повторил он, и она поняла, что если этого не сделает, он ее ударит. И будет бить: кулаком по лицу и в живот, а потом, когда она упадет, ногами.

Он помолчал и добавил таким же поучительным тоном, будто поясняя ученице скучный урок:

– Этис – одна старая подруга… Любопытно, что я назвал оба имени. Но, как я уже сказал, я считаю, что сны ничего не значат.

Он никогда этого не делал раньше, но она знала, что так будет. Что он может это сделать, если пожелает, и никто ему не помешает. И все это сделает он на глазах у своей девки. И если еще кто-то будет рядом, это его не остановит.

Последовало молчание. Лампа, озаряя девушку снизу, скрашивала ее наготу: трепещущая черная упряжь окружала грудь и лобок; тонкие сбруи обвивали губы, брови и веки. Гераклес с минуту старательно рассматривал ее, желая узнать, что скрывают ее формы, кроме крови и мышц. Как не похожа была эта гетера на его оплаканную Хагесикору!

И она наклонилась, игнорируя пульсирующий шум в ушах и боль в висках, и не сразу нашла на полу серьгу, поскольку в глазах двоилось, но все же сжала ее в кулаке и разогнулась. И протянула ее мужу, раскрыв ладонь. И увидела.

Ясинтра проговорила:

— Но это же… это…

– Если ты больше ничего не хочешь, я пойду.

– Далеко еще до рассвета? – спросил он.

Веточка тонкой старинной работы, белое золото и два камушка в виде плодов, два изумруда: сверху поменьше и более светлого оттенка, снизу — побольше, густого сочно-зеленого цвета, цвета моря в районе островов в Адриатике.

– Нет. Ночь серого цвета.

— Не может быть… — рука ее предательски задрожала, сережка снова упала на пол.

«Ночь серого цвета, – подумал Гераклес. – Наблюдение достойное этого создания».

– Тогда не гаси свет, – попросил он.

Марианна шагнула назад к полуоткрытой двери и упала без чувств на руки той самой девицы с крысиным носом, которая подслушивала под дверью.

– Хорошо. Да даруют тебе боги отдых.

Олеся, менеджер из отдела продаж.

Он подумал: «Вчера она сказала: «Я в долгу перед тобой». Но почему она старается вынудить меня принять такую плату? Это действительно был ее рот на?… Или это мне приснилось?»

– Ясинтра.



– Что.



В ее голосе не слышалось ни малейшего следа волнения или надежды, и это – о ненасытная мужская гордость! – больно задело его. И его задело, что это его задело. Она просто остановилась и повернула шею, обратив к нему лицо с обнаженным взглядом, произнося свое «что».

– Менехма арестовали за убийство еще одного эфеба. Сегодня в Ареопаге суд. Тебе уже нечего его бояться. – И, помолчав, добавил: – Я думал, тебе будет интересно узнать

Марианна очнулась от тихих, деликатных шагов. Кто-то ходил рядом, звякнуло стекло, проскрипели шторы. Такие знакомые звуки, значит, она дома, в собственной спальне.

об этом.

– Да, – ответила она.

С трудом она открыла глаза, что-то липкое склеило ресницы. И кожу на лице стянуло, как будто день провела на морозе.

И закрывшаяся за ней дверь проскрипела то же «да».



Марианна пошевелилась и невольно застонала. Голова взорвалась резкой болью.

Он пролежал в постели все утро. После обеда поднялся, оделся, проглотил целую миску сладких смокв и решил пойти прогуляться. Он даже не потрудился посмотреть, сидит ли Ясинтра в выделенной ей комнатке для гостей или, напротив, ушла, не попрощавшись: дверь была закрыта, и, как бы там ни было, Гераклес не боялся оставить ее одну дома, ибо не считал ее ни воровкой, ни, по правде говоря, дурной женщиной. Он спокойно направил свои шаги к Агоре и уже на площади встретил несколько знакомых и многих незнакомцев. Он предпочел обратиться с вопросом именно к ним.

– Суд над скульптором? – сказал человек с загорелой кожей и лицом сатира, подглядывающего за нимфами. – Клянусь Зевсом, неужели ты не знаешь? Весь Город только об этом и говорит!

Тотчас вспыхнул нестерпимо яркий светильник под потолком и подскочила Лизавета.

Гераклес пожал плечами, будто извиняясь за свое невежество. Обнажив огромные зубы, мужчина добавил:

– Его приговорили к пропасти. Он признал себя виновным.

— Марианна Петровна, вы проснулись?

— Убери немедленно свет, — Марианна сама не узнала свой голос, — и дай воды.

– Признал себя виновным? – переспросил Гераклес.

— Сейчас! — Лизавета, как всегда, слишком много суетилась, однако все сделала, как велели.

– Именно.

– Во всех преступлениях?

От холодной воды Марианне немного полегчало. Не то чтобы в голове полностью прояснилось, однако можно было осмотреться и даже сесть на кровати.

– Да. Все как в обвинении благородного Диагора: убийство трех юношей и старого педагога. И он заявил это перед всеми, с улыбкой: «Я виновен!» – или что-то вроде того. Люди поразились его наглости, и не зря!.. – Похожее на Фавна лицо омрачилось, когда он добавил: – Клянусь Аполлоном, для этого негодяя мало пропасти! В этот раз я согласен с тем, чего требуют женщины!

– А чего требуют женщины?

Лизавета подскочила, чтобы предложить помощь, но Марианна отмахнулась — сама. Это плохо ей удавалось, но все же она смогла сесть и оглядеться. Собственно, смотреть было не на что — знакомая до мелочей ее спальня.

– Делегация жен пританов просила архонта, чтобы перед смертью Менехма подвергли пыткам…

– Мясо. Они жаждут мяса, – произнес мужчина, с которым фавн разговаривал до того, как их прервал Гераклес: крепкий, низкий и широкоплечий, слегка приправленный светлыми волосами на голове и в бороде.[91]

Лизавета порядок навела, только вот на столике у кровати какие-то пузырьки и лекарствами пахнет.

Фавн кивнул и снова показал свои конские зубы.

— Что со мной? — невольно спросила Марианна, хотя Лизавета вовсе не тот человек, с которым хотелось ей откровенничать.

– Я бы им угодил, хотя бы в этот раз!.. Эти ни в чем не повинные эфебы!.. Скажи, ведь?… – Он обернулся к Гераклесу, но наткнулся на пустое место.

— Ой, Марианна Петровна! — Лизавета всплеснула руками. — Вам вчера в ресторане плохо стало, сознание вы потеряли, хотели там прямо «Скорую» вызвать, но Андрей Сергеич сам вас в чувство привел и велел домой везти. Вот Юрка вас и привез, а тут уж вызвали Вильяма Шакировича, он ночью приехал, укол вам сделал и посидел еще часик, пока вы не заснули. А потом, говорит, не будите, пока сама не проснется. Вот я и хожу тихо, чтобы не беспокоить…

Разгадыватель удалялся, неуклюже уклоняясь от болтающих на площади людей. Он был потрясен, чувствовал что-то вроде головокружения, словно он долго спал и проснулся в незнакомом городе. Но возничий его мозга еще крепко удерживал вожжи стремительно мчавшихся мыслей. Или что-то не отвечало логике с самого начала, и именно теперь ошибка стала очевидной…



— Который час? — Марианна спросила просто так, чтобы остановить Лизаветину болтовню, от которой звенело в ушах.

Он задумался о Менехме. Представил, как он в лесу избивает Трамаха до потери сознания или до смерти, оставляя его потом на съедение зверям. Представил, как он убивает Эвния и из страха или из хитрости изрезает и переодевает тело, чтобы скрыть преступление. Представил, как он дико уродует Анфиса и, не удовлетворившись этим, принимается за раба Эвмарха, которого он наверняка застал за подглядыванием. Представил, как он стоит на суде, улыбается и признает себя виновным во всех убийствах: вот он я, Менехм из Харисия, и должен сказать, я сделал все, чтобы вы не поймали меня, но теперь… плевать! Я виновен. Я убил Трамаха, Эвния, Анфиса и Эвмарха, я бежал, а потом сдался. Осуждайте меня. Я виновен.

— Одиннадцать без пяти…

Анфис и Ясинтра обвиняли Менехма… Но даже сам Менехм отдавал Менехма на смерть! Он сошел с ума, это несомненно… Однако если это так, с ума он сошел недавно. Он не вел себя как безумец, принимая предосторожности и заманивая Трамаха в лес, подальше от Города. Он вел себя не как безумец, изображая видимость самоубийства Эвния. В обоих случаях его поведение было верхом хитрости, он был соперником, достойным разума Разгадывателя, но теперь… Теперь казалось, что ему на все плевать! Почему?

Для нее это было позднее утро, никогда так долго не спала. Да и сегодня не сон это был вовсе, а как провалилась куда-то в черную дыру. Что ей вкололи? Наркотик какой-то?

Чтс-то в этой подробной теории не работало. И это что-то… это все. Чудесное здание размышлений, каркас выводов, гармоничная структура причин и следствий… Он ошибался, ошибался с самого начала, но больше всего его мучила уверенность в том, что выводы были правильны, что он не упустил ни одной важной детали, проверил все и каждую улику в этой загадке… В этом и заключалась причина гложущей его тоски! Если его рассуждения были верны, почему он ошибся? Неужели правда, что, как утверждает его заказчик Диагор, есть иррациональные истины?

Она выпила еще воды, посидела немного, ожидая, когда комната перестанет кружиться, как детская карусель. Очень просто: нужно сидеть тихо и ждать, тогда вещам вокруг надоест хулиганить и они успокоятся. Вот еще бы Лизавету приструнить, чтобы не стрекотала как сорока. Но это сложнее.

Эта последняя мысль озаботила его намного более, чем все остальные. Он остановился и поднял взгляд к геометрической, белой и блестящей под вечерними лучами солнца вершине Акрополя. Оглядел чудо Парфенона, стройную точную анатомию мрамора, прекрасную скрупулезность форм, дань целого народа законам логики. Неужели возможно существование истин, противных этой сжатой и абсолютной красоте? Истины, горящие собственным светом, неровные, уродливые, абсурдные? Истины, темные, как пещеры, внезапные, как молнии, непокорные, как дикие кони? Истины, которые нельзя постичь глазами, свести к написанным словам или образам, нельзя понять, выразить, перевести, даже предчувствовать, иначе как посредством сна или безумия? Его окатило холодной волной, закружилась голова; он споткнулся посреди площади, охваченный невероятным ощущением отчуждения, как человек, который вдруг сознает, что перестал понимать родной язык. На одно ужасное мгновение он почувствовал, что его приговорили к внутреннему изгнанию. Потом снова взял в руки вожжи своего сознания, пот высох у него на коже, биение сердца утихло, и вся его греческая целостность вернулась в форму личности: он снова был Гераклесом Понтором, Разгадывателем загадок.

— Андрей Сергеевич ушел уже? — спросила она, хотя ей очень не хотелось этого делать.

Волнение на площади привлекло его внимание. Несколько мужчин одновременно кричали, но голоса их стихли, когда один из них, поднявшись на камни, провозгласил:

Само имя мужа не хотелось произносить, с трудом заставила себя шевелить губами.

– Если Собрание не помогает, крестьянам поможет архонт!

– Что происходит? – спросил Гераклес у ближнего человека, пахнувшего лошадьми старика с серой одежде и шкурах, чей небрежный облик дополнял белесый глаз и неравномерное отсутствие нескольких зубов.

— Да что вы, он спит еще… — затараторила Лизавета. — Сегодня же воскресенье! Оттого банкет назначили на субботу, чтобы можно было отдохнуть потом!

– Что происходит? – процедил старик. – То, что если и архонт не защитит крестьян Аттики, то уже никто этого не сделает!

— Ах да… — в голове всплыли обрывки воспоминаний, постепенно складываясь в целостную картину.

– Уж никак не афинский народ! – вмешался другой человек, не очень-то отличавшийся от первого своим видом, но помоложе.

– Крестьян загрызают волки! – добавил первый, вперяя в Гераклеса свой единственный здоровый глаз. – Уже четверых за эту луну!.. Л солдаты ничего не делают!.. Мы пришли в Город, чтобы говорить с архонтом и просить у него защиты!

Вот она стоит в холле с бокалом шампанского и видит вдали мужа с какой-то брюнеткой… вокруг шум, блеск, сотрудники смеются, кто-то танцует… дальше все очень плохо.

– Один из них был моим другом, – сказал третий, тощий, изъеденный чесоткой. – Его звали Мопсис. Я нашел его тело!.. Волки выгрызли ему сердце!

— Может, снова приляжете? — заботливо спросила Лизавета. — Что-то вы побледнели. Доктор сказал — вам сегодня лучше полежать, отдохнуть… раз такое дело, что в обморок вы упали…

Троица кричала и кричала, будто считая Гсраклсса виновником всех бед, но он уже их не слышал.

— Не помню, — на всякий случай сказала Марианна, — из вчерашнего вечера ничего не помню.

Перед ним начало вырисовываться нечто весьма смутное – некая идея.

— Доктор сказал — это вполне может быть! Очень даже запросто! Такое часто бывает! — Лизавета тараторила без умолку, как сорока.

И вдруг показалось, что перед ним наконец раскрылась Истина. И его заполонил ужас.[92]

Чтобы остановить ее, Марианна попыталась встать, невзирая на протесты горничной.

Диагор решил уйти из Академии незадолго до сумерек. Хоть занятия отменили, он чувствовал необходимость укрыться в точном спокойствии любимой школы, чтобы вновь обрести равновесие духа и еще потому, что знал: будь он в Городе, на него посыпалось бы множество вопросов и немало праздных замечаний, а этого в данный момент ему меньше всего хотелось. Пустившись в путь, он тотчас порадовался своему решению, ибо, едва выйдя из Афин, он почувствовал облегчение. Стоял прекрасный вечер, жара сменялась прохладным закатом, и птицы одаряли его песнями, не требуя, чтобы он останавливался их слушать. Дойдя до леса, он набрал полную грудь воздуха и смог улыбнуться… несмотря ни на что.

Он не мог выбросить из головы то тяжкое испытание, которому только что подвергся. Публика благосклонно приняла его свидетельство, но что подумают Платон и его товарищи? Он не спросил их. По правде говоря, он почти не говорил с ними по окончании суда, а быстро ушел, не решившись искать ответа даже в их глазах. К чему это? В глубине души он уже знал, что они думают. Он плохо выполнил роль учителя. Он допустил, чтобы трое юных жеребцов сбросили вожжи и понесли. Мало того, он еще сам нанял Разгадывателя и ревностно скрывал результаты расследования. И это не все: он солгал! Он решился нанести серьезный удар по чести семьи, чтобы защитить Академию. О Зевс! Как такое могло случиться? Что, в самом деле, заставило его бесстыдно заявить, что бедный Эвний сам нанес себе увечья? Воспоминание об этом пылающем поклепе пожирало его спокойствие.

Кое-как она доползла до собственной ванной и уставилась в зеркало. Вид был ужасный, но, как оказалось, просто потому, что не смыла вечером косметику. Лицо после лосьонов и тоника выглядело бледным и осунувшимся. Что ж, это нормально.

Подойдя к белому портику с двойной нишей и таинственными лицами, он остановился. «Да не пройдет не знающий геометрии» – гласила надпись на камне. «Да не пройдет не любящий Истину», – подумал измученный Диагор. «Да не пройдет умеющий подло лгать и вредить людям своими наветами». Решится он войти или отступит? Достоин ли он пересечь этот порог? Влажная теплота заскользила по его покрасневшей щеке. Он зажмурил глаза и яростно стиснул зубы, как конь закусывает удерживаемые возницей удила. «Нет, я не достоин», – подумал он.

Марианна прикинула свои реальные возможности и решила, что душ не потянет, свалится прямо в кабинке. Так что просто умылась холодной водой и расчесала волосы. И снова вернулась в постель, оправленную Лизаветой.

Вдруг он услышал, как его окликнули:

— Вам завтрак принести? Или просто кофе?

– Диагор, постой!

Это был подходивший к портику Платон. Похоже было, он следовал за ним всю дорогу. Глава школы приблизился большими скачками и обвил плечи Диагора своей крепкой рукой. Они вместе миновали портик и вошли в сад. Среди олив черная как смоль кобыла оспаривала отвратительные куски мяса у двух дюжин мух.[93]

При мысли о кофе Марианна ощутила сильнейшую тошноту и отказалась. Лизавета наконец убралась, принеся стакан воды со льдом и лимоном, и Марианна дала волю воспоминаниям.

– Закончился суд? – сразу спросил Платон.

Отчего-то ей казалось важным восстановить в мельчайших деталях и подробностях все события вчерашнего вечера. Значит, так: вчера муж вел себя безобразно. Начать с того, что он лип к этой брюнетке… как же ее звали…

Диагор подумал, что он над ним издевается.

– Ты был среди публики и знаешь, что закончился, – ответил он.

От напряжения голова снова взорвалась болью, но усилия не прошли даром, Марианна вспомнила имя — Алена. Она посчитала это хорошим знаком, и, действительно, дальше дело пошло быстрее.

Платон тихонько засмеялся, хотя этот смешок прозвучал в его необъятном теле, как обычный хохот.

– Я говорю о суде не над Менехмом, а над Диагором. Он закончился?

Диагор понял и восхитился проницательной метафорой. Он попытался изобразить улыбку и ответил:

– Думаю, да, Платон, и подозреваю, что судьи склоняются к обвинительному приговору.

– Не стоит судьям быть столь строгими. Ты сделал то, что считал правильным, а это все, к чему может стремиться мудрец.

– Но я слишком долго скрывал то, что знал… а расплачиваться за это пришлось Анфису. И семья Эвния никогда не простит мне, что я очернил наветами аретэ, добродетель их сына…

Платон прищурил большие серые глаза и заметил:

– Зло иногда влечет за собой полезное и благодетельное добро, Диагор. Я уверен, что дела Менехма не раскрылись бы, не соверши он это последнее ужасное преступление… С другой стороны, Эвний и его семья вновь обрели свою аретэ, и даже возвысились в глазах других людей ибо теперь мы знаем, что наш ученик был не виновником, а жертвой происшедшего.

Он помолчал и набрал в грудь воздуха, будто собирался закричать. Глядя на чистое, позолоченное закатом небо, он произнес:

– Однако хорошо, что ты прислушиваешься к жалобам своей души, Диагор, ибо, так или иначе, ты скрыл истину и солгал. Оба эти действия повлекли за собой благие последствия, но не стоит забывать, что сами по себе они, в сущности, дурны.

– Я знаю, Платон. Поэтому я не считаю себя более достойным искать Истину в этом священном месте.

– Напротив: теперь ты можешь искать ее лучше всех нас, ибо ты познал новые пути, ведущие к ней. Ошибка – одна из форм мудрости, Диагор. Неправильные решения – суровые учителя, наставляющие решения еще не принятые. Предупреждать о том, чего делать не следует, важнее, чем скупо дать совет о правильном выходе: а кто познал то, чего делать не следует, лучше того, кто сделал это и вкусил горькие плоды последствий?

Диагор замедлил шаг и втянул в легкие напитанный ароматом воздух сада. Он был спокойнее и чувствовал себя менее виноватым, ибо слова основателя Академии действовали как целебные мази, облегчающие болезненные раны. Кобыла, стоявшая от него в двух шагах, казалось, ухмыльнулась, обнажив свои частые зубы, и снова принялась жадно пожирать мясо.

Сам не зная почему, Диагор вдруг вспомнил поразившую его улыбку, изогнувшую губы Менехма, когда он признал на суде свою вину.[94]

И из чистого любопытства да еще из желания сменить тему он спросил:

– Что может толкнуть людей поступать, как Менехм, Платон? Что низводит нас до уровня животных?

Кобыла фыркнула, набрасываясь на последние окровавленные куски.

– Нас заполоняют страсти, – на минуту задумавшись, ответил Платон. – Добродетель, по большому счету, – приятное и полезное упражнение, но страсти – это мгновенные желания: они ослепляют нас и лишают рассудка… Те, кто, как Менехм, отдается во власть быстрых удовольствий, не осознают, что добродетель – наслаждение намного более долговечное и благодатное. Зло – это невежество, простое, обычное невежество. Если бы все мы знали о преимуществах добродетели и умели вовремя мыслить, никто добровольно не избрал бы зло.

Кобыла снова фыркнула, между ее зубов сочилась кровь. Ее губы, казалось, кривились в хохоте.

Значит, она стояла с очередным дежурным сотрудником мужского пола, потом он куда-то испарился, и она, не в силах вынести насмешливые взгляды сотрудников, попыталась спрятаться, а вместо этого застала мужа с этой… с этой… опять имя вылетело из головы.

Диагор задумчиво заметил:

– Иногда мне кажется, Платон, что зло смеется над нами. Иногда я теряю надежду и начинаю верить, что зло одержит над нами победу, что оно насмеется над нашими усилиями, что будет поджидать нас в конце, и ему будет принадлежать последнее слово…

Господи, какая же она дура! Нужно было уйти из этого чертова ресторана сразу, как только вышли из-за стола. И ничего не говорить мужу. Какое ей дело, в конце концов, до того, что подумают его сотрудники! Да она их видит раза три в год!

«И-и-го-го», – сказала кобыла.

– Что это за шум? – спросил Платон.

Марианна откинулась на подушки и закрыла глаза.

– Вон, – показал Диагор, – это дрозд.

«И-и-го-го», – снова сказал дрозд и взлетел.[95]

И тут же перед ней предстала та же картина: как муж с совершенно белыми от ярости или от безумия глазами надвигается на нее и выплевывает прямо в лицо ужасные слова. И эта его уверенность в том, что он может сделать с ней все, что угодно, и ему никто не помешает. И ее страх. Страх, потому что она ощутила тогда абсолютную свою беспомощность перед этим человеком. Что с ним случилось? За что он с ней так? Ведь она же ничего ему не сделала…