И я мысленно повторяю: Я должен приезжать чаще.



Мы говорим о детях, о Мюгетте, немного о моих книгах (первый том «Преступлений под яблонями» лежит на тумбочке у кровати) – и ни слова о моей пенсии (кто может вообразить, что будет однажды говорить о своей пенсии с родителями?). Я с удивлением замечаю, что выдержал почти тринадцать минут. Повисает пауза, мама уверена, что ее сын сейчас встанет и смоется, но я усаживаюсь поудобнее и, откашлявшись, продолжаю разговор:

– Ты подарила Полине лошадку-качалку?

Мама удивлена. Она лепечет сконфуженно, как ребенок, застигнутый с банкой варенья:

– Ну да, подарила, уж ты меня прости. Обычно эту игрушку дарят, когда малыш уже родился. Но я знаю, что у Полины и Станисласа трудности. Все будет, надо только набраться терпения, раз Полине нужен именно такой мужчина. У них будут чудесные дети. Но ведь я старею. Сердце колотится как шальное, боюсь, что уйду раньше, чем появится правнук. Или руки у столяра будут слишком дрожать…

– Столяра?

– Андре. Они с твоим отцом были однополчанами, так, кажется, говорили в старину. Наш свидетель на свадьбе. Он живет в Кань-сюр-Мер. Ты можешь его помнить, вы иногда встречались, а когда тебе исполнилось десять лет, он переехал. Андре делает таких лошадок. Ему под девяносто, но руки золотые. Почти как раньше.

– А другая лошадка, та, что ты подарила к рождению Полины, что с ней сталось?

– Откуда мне знать? Надеюсь, она у вас сохранилась.

Я прокручиваю в голове слова Мюгетты. Лошадка-качалка пылилась на чердаке, почти сгнила, и я распилил ее на куски. Медленно достаю фотографию деревянной игрушки на стенде маковой женщины и протягиваю ее маме:

– Это она?

– Да, она!

– Ты уверена?

– Конечно. Каждая лошадка Андре уникальна, понимаешь? Сделана специально для ребенка, который должен родиться, каждая отличается от других формой ушей, густотой гривы, цветом глаз. Никаких сомнений, Габриэль: это лошадка Полины. Я рада, что вы так хорошо ее сохранили.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в спинку кровати. Мюгетта ни за что не поверит. Мне придется привезти ее сюда, чтобы мама все повторила, чтобы…

– Ты еще приедешь ко мне?

– Конечно, мама.

Я приеду. Я искренне так думаю. Да, я приеду с вещами, с фотографиями, с книгами, и мы поговорим о прошлом и о будущем… И о моей книге тоже. Множество людей, которых я знать не знаю, заговаривают со мной, чтобы обсудить ее, почему же я ни разу не говорил о ней с родной матерью? Я смотрю на зелено-красную обложку лежащего на тумбочке томика, поднимаю взгляд на маму, точно школьник, предъявивший родителям дневник:

– Как она тебе? Мама улыбается.

– А я уж думала, ты никогда не спросишь!

Комментарий Мюгетты

А я, мой Габи? Обо мне ты подумал?
С твоим завещанием все ясно, я усвоила, намотала на ус, выбила на мраморе, мне придется терпеть тебя дома до конца, если ты первым превратишься в развалину…
А как же я?
Что, если мне хочется именно этого – доживать в уютной палате с заботливыми сиделками? Проводить дни в компании старушек, играть с ними в домино или вязать?
Ты не последовал бы за мной? Ты даже не приезжал бы меня навестить, мой Габи? С фотографиями и вещами, чтобы освежить мою память?
Это бабушка надвое сказала, я знаю, все зависит от того, кто первым выживет из ума.
Коль скоро ты так любишь обращаться к читателям, можешь спросить их мнение.
Сдается мне, у тебя есть фора, милый:)))
Я шучу! Видишь, я поставила смайлик, как научила Полина?
Я шучу, Габи. Я очень надеюсь, что мы, не раздумывая и взявшись за руки, прыгнем вместе в безумие безвременья.


9

В дни и недели, последовавшие за описанными выше событиями, я постарался сосредоточиться на втором томе «Преступлений под яблонями». И более-менее преуспел, проклиная безумную историю с ярмаркой-от-всех, которая так и оставалась непроясненной.

Я продолжал расследование тайком, стараясь, чтобы Мюгетта ничего не узнала. Задействовал свою сеть, бывший родительский комитет, друзей по библиотеке, служащих мэрий окрестных поселков. Показывал всем фоторобот, и кольцо вокруг бывшей няни из Мон-де-л’Иф, чьи дети ходили в школу одновременно с Полиной и Флорианом, постепенно сжималось. Я наконец выяснил ее имя: некая Сильви Тонневиль!

От моих источников я также узнал, что Полина могла ходить в цирковой кружок в коллеже с дочкой этой Сильви, что Мюгетта могла быть избрана в родительский комитет одновременно с ней, но что с тех пор она успела развестись, переехала и, скорее всего, снова вышла замуж, потому что никакой Тонневиль не оказалось ни в телефонном справочнике, ни в интернете. В общем, я по-прежнему ничего о ней не знал, кроме того, что наши дети, возможно, вместе учились.

Мало-помалу у меня оформилась безумная гипотеза (и сколько я ни ломал голову, она оставалась единственной правдоподобной): что, если эта женщина и вправду отслеживала нашу жизнь? Как в жутковатом фильме «Одинокая белая женщина»[33]. Только Сильви Тонневиль показалось мало подражать (как делала героиня фильма) одной женщине, которой она болезненно завидовала, нет, она решила подражать целой семье. Чтобы в один прекрасный день послать все к чертям и сбыть на барахолке скопированную жизнь.

Почему? Совесть замучила? Что-то стряслось у Тонневилей? Ушли дети? Бросил муж? Зачем было копировать именно нашу семью? Что в ней завидного? Исключительного? Не было ли у Полины и Флориана особых отношений с детьми Тонневилей?

Мюгетте я ничего говорить не стал. Твердо решил держать все в себе, пока не пролью свет на это дело, но часто жалел об этом. А что, если Мюгетта подвергается опасности? Что, если она дружила с этой Сильви Тонневиль, когда дети были маленькими?

Второй том «Преступлений под яблонями» вышел 30 июня. Все лето я мотался по окрестным книжным салонам и, сбывая любопытным зевакам от десяти до тридцати книг каждый уик-энд, к концу августа превысил цифру продаж в пятьсот экземпляров, так что издатель сразу заказал мне третий том. С одним пожеланием: не расширять географические рамки и по возможности углубиться в прошлое. В идеале – написать криминальную историографию коммуны и окрестностей со времен античности! Выкопать все трупы, спрятанные под домами мирных обывателей в разных геологических слоях, начиная с юрского периода.

Ничего не скажешь, программа обширная. Амбициозная. Заманчивая. Самоубийственная.

Я начал собирать материал. И чем больше я звонил в двери, сидел в архивах, рылся на чердаках, бродил по кладбищам, тем чаще ловил на себе косые взгляды. Казалось, каждый местный житель боялся, что я обнаружу у него прадеда-садиста или предка-педофила.

В День всех святых, на официальной автограф-сессии моего второго тома, устроенной в библиотеке Туфревиля, за широкими улыбками и дежурными поздравлениями мэра и советника по культуре мне почудилось нечто странное. Я кого-то потревожил.

Все связано.

Деревня меня сторонится. Мои источники молчат. Знакомые не здороваются. Друзья отворачиваются. Плевать! Пусть расследование будет стоить мне добрых отношений со всеми соседями – благодаря ему я вновь обрел семью!



В ноябре у мамы случилось просветление и она назвала имя свидетеля-столяра: Андре Ломбар. Я отыскал его в доме престарелых в Манделье. Он продолжал выпиливать и сколачивать деревянные вещицы, однако только сам и знал, кого они изображают, но больше не помнил решительно ничего.

«Не настаивайте, у него в мозгах опилки», – деликатно шепнула мне сиделка. Я также дал объявление о розыске Шарлотты, Лоры, Имани и Келли. Специально открыл страницу в фейсбуке. Безуспешно. Похоже, девочки забывают своих кукол, едва зарегистрировавшись в социальных сетях.

Еще я сделал несколько телефонных звонков ближайшим друзьям Флориана – тем, кому он мог одолжить альбомы Nirvana, Metallica и Death Angel. Через несколько часов проклюнулся Флориан.

– Папа? Я сейчас говорил с Нико. Ты спрашивал, у него ли еще диски, которые я дал ему десять лет назад?

– Гм… Да… Ну, ты же сам сказал, что кто-то не вернул их тебе.

– Ты спятил, пап? Позоришь меня перед моими друзьями!

– Я серьезно, сынок. И, кстати, Нико и другие твои приятели считают, что спятил ты. Им совсем не понравились твои обвинения. Они утверждают, что никогда в жизни не брали у тебя ни единого диска.

Флориан расхохотался.

– Вот паршивцы! А ты – самый нудный отец в мире. Если тебе так дороги эти диски, я хоть сегодня закажу их на «Амазоне», и завтра они будут у тебя.



В середине декабря Полина сообщила нам, что беременна. Мы сразу поехали в Тулузу вместе с Флорианом и Амандиной и впервые провели Рождество по-семейному. Стан просто лопался от гордости: ведь это благодаря его преуспеянию родня жены могла собраться на его тиковой террасе. Чтобы доставить удовольствие зятю, мы с Мюгеттой задержались до начала января. И правильно сделали! Стан в конце концов едва нас не выставил.

За все время пребывания в Тулузе третий том не продвинулся ни на строчку. А Мюгетта на обратном пути перешла в наступление.

Габи, милый, почему бы нам не остановиться в каком-нибудь гостевом доме в горах Пюи? Купим тебе свитер, шарф, ботинки на меху и побродим несколько дней по горным тропам. Совсем небольшой крюк, просто чтобы развеяться. Бесс-ан-Шандесс не так далеко, как Венеция или Санторини.

«Посмотрим, – ответил я. – Там будет видно». Это была отговорка. Для меня вопрос не стоял.

Только прямо.

Сначала разгадать тайну Тонневиль. Потом придет черед тайн юрского периода. Горы подождут.

Комментарий Мюгетты
Ладно, мой Габи, ладно. Я тоже подожду, я терпеливая.
Сначала разгадать тайну Тонневиль.
Я не так глупа, как ты думаешь. Я знаю, чего ты ждешь.
Ты пометил этот день красным в своем ежедневнике.
Воскресенье.
Майское воскресенье.
Если бы я только могла представить…
Ничего, я подожду, обещаю, подожду до этого дня.
А потом, милый, ты будешь мой!


10

Все должно было закончиться, как и началось, в майское воскресенье.

Я сижу в моем кабинете у окна. Ни единого солнечного лучика на горизонте, только бескрайнее серое небо, ни малейший ветерок не всколыхнет листья плакучей ивы и не разгонит мелкий дождик, испещривший каплями воду маленького пруда под моим окном. Ничего! Только дождливый майский день. Пожалуй, слишком ненастный, чтобы не ждать подвоха.

Тридцатисантиметровая кипа газет высится справа от меня, слева от меня стопка из десятка книг, на столе остается чуть-чуть места для ноутбука.

Я, по обыкновению, размышляю, когда раздаются шаги на лестнице.

Мюгетта, кто же еще.

На ней джинсы и толстый шерстяной свитер. Я понимаю, что сейчас она меня гильотинирует.

– Если собралась на прогулку, ничего не выйдет! Бум!

Что я вам говорил?

Если бы было солнышко, ну хотя бы градусов двадцать, я бы сам пришел к Мюгетте с широкой улыбкой и сказал: Я славно поработал, милая, можем прогуляться, если хочешь.

Но сейчас…

– Ты видишь, какие сегодня тучи?

Я беру лежащую поверх архивных материалов газету, не ксерокопию, не древний пожелтевший экземпляр с заголовком о трупе, найденном в петле в сарае старой фермы.

Сегодняшнюю газету.

Воскресенье, 20 мая 2018
Ярмарка-от-всех в День святой Троицы
Муниципальный стадион, Туфревиль-ла-Корбелин
С 9:00 до 19:00
Более 50 участников


– Неужели этот дождичек нас остановит, милая? Мюгетта с тревогой смотрит на капли-камикадзе, разбивающиеся об окно моего кабинета. Она превосходная актриса, но на сей раз я решил положить конец нашему импровизированному матчу. Разумеется, Мюгетта поняла, чего я хочу. Целый год я только и ждал случая вернуться на стадион и походить между стендами. С единственной надеждой – вновь встретить маковую женщину.

– Если это излечит тебя от навязчивой идеи! – смеется Мюгетта.

– Навязчивой? – ощетиниваюсь я. – Сколько месяцев я тебя этим не донимаю?!

– И тайком продолжаешь поиски… Я же не на другой планете живу, Габи. Твоя мать со мной говорила, и Полина, и Флориан. И все соседи.

Разоблачили!

Мюгетта всегда была хитрее меня.



Мы одеваемся по погоде, выходим на улицу, шагаем быстрым шагом по мокрым тротуарам. Зонтики стекаются к стадиону, словно брошенные чьей-то рукой конфетти.

Я продолжаю разговор. Наконец-то можно высказаться.

– Хорошо, Мюгетта, не спорю, я время от времени думал об этой истории. Но признай, что у моих поисков есть и хорошая сторона. Благодаря им я снова навещаю маму, побывал с Флорианом на матче «Олимпик Марсель» – «Стад Малерб Кан»[34]и на концерте рок-группы Les Insus, съездил к Полине. Все, чего я давно не делал…

Мюгетта отвечает улыбкой, истолковать которую выше моих сил. Вот и стадион. Толпа такая же, и дождь никого не напугал. Участники прячутся в импровизированных палатках или под полиэтиленовыми полотнищами, а десятки посетителей шлепают по грязи.

Человек ко всему привыкает, даже к худшим метеоусловиям. Я собираюсь развить очередную теорию, как вдруг все мысли вылетают из головы. Я останавливаюсь как вкопанный, ноги словно увязли в свежем цементе.

Маковая женщина здесь! Через три стенда от нас. На этот раз не в платье, а в вельветовых брюках и зеленом дождевике с капюшоном, но сомнений быть не может. Это она!

Размокшая земля стадиона превращается в быстро схватывающийся цемент. Я каменею с ног до головы. Прошел целый год, я и сам уже поверил, что этой женщины нет в природе, что мне все померещилось и при любом раскладе найти ее не светит, как бывало в молодости, когда не решишься подойти к понравившейся девушке и она исчезает навсегда, оставив по себе бесконечные сожаления.

С тех пор как я с некоторой долей вероятности установил имя неизвестной, Сильви Тонневиль, но так и не сумел напасть на ее след, чутье мне подсказывало, что женщина прячется. Как будто я, сам того не желая, разоблачил аферу, к которой не имел ни малейшего отношения, оказался случайным свидетелем хитрой махинации, и мошенница, перед тем как скрыться, тщательно замела все следы.

Я ошибался с самого начала! Вот она, Сильви Тонневиль, передо мной!

Непринужденная. Приветливая. Беседует с прохожими. Шутит.

И не думает прятаться.



Рядом со мной молчит Мюгетта. От стенда нас отделяют тридцать метров, но я отлично вижу стол перед женщиной. И не узнаю ни одной вещи. Нет ни машинок, ни фигурок, ни кукол, ни дисков, ни лошадки-качалки. Ничего, чем мог бы заинтересоваться ребенок.

Вытаскиваю ноги из топкого месива и шагаю вперед, силясь разглядеть, что же продает в этом году таинственная женщина. Выбор на сей раз победнее. Товар, преимущественно мелкий, занимает едва ли четверть стола.

Я приближаюсь. И наконец вижу.

Не удержи меня Мюгетта за руку, я бы поскользнулся в ручье жидкой грязи, растекающемся под нашими ногами.

Мюгетта подталкивает меня вперед. Мне странен этот жест – приглашение к новому наваждению. На миг мне кажется, что женщина в зеленом дождевике, предполагаемая Сильви Тонневиль, улыбается Мюгетте, более того, она (если только дело не в капле, упавшей с мокрого капюшона) ей подмигивает.

Я делаю еще шаг. Организаторы рассыпали перед стендами опилки, и в непосредственной близости от участников не так скользко.

Почему Мюгетта так крепко сжимает мою руку?

На столе, среди незнакомых безделушек, красуются: старенький путеводитель туристического маршрута № 30 по горной цепи Пюи и Овернским озерам, сильно потрепанный, в точности такой мы с Мюгеттой таскали в рюкзаке двадцать с лишним лет назад;

две венецианские маски, Пьеро и Коломбина, точно такие же мы привезли из свадебного путешествия, и они долго висели над камином; старые программки оперетт Оффенбаха «Прекрасная Елена», «Орфей спускается в ад» и «Парижская жизнь» (мне смутно помнится, что когда-то давно я был на этих спектаклях); стопка почтовых открыток, на первой – вид Санторини, и я мог бы поклясться, что только вчера отправил ее из Тиры, с самого кратера, и на обороте еще написано «Люблю» и нарисованы два сердечка, которые мы с Мюгеттой когда-то переплели.



Под проливным дождем ее рука еще крепче сжимает мою.

Комментарий Мюгетты
Ты прав, милый. Твоя одержимость пошла всем на пользу. Я и не представляла, до какой степени.
Я ломала голову, как вытащить тебя из скорлупы, чтобы ты снова стал отцом твоим детям и сыном твоей маме. Я не нашла лучшего способа, чем использовать твою страсть. Твою любовь к тайнам. Остальное для такой хитрюги и хорошей актрисы, как я, было детской игрой. И спасибо моей старой подруге Сильви.
Сдается мне, Габи, ты пришел в восторг от первого тома «Вида с чердака»!
Надеюсь, что и второй том понравится тебе не меньше.
Запомни хорошенько каждый из этих вещдоков и – главное – ни одного не забывай. Я жду не дождусь твоего нового расследования, мой страстный сыщик.
Чтобы ты умолял меня пойти на все оперетты – вдвоем, только ты и я.
Чтобы ты обманом увез меня в Овернь, в горный поход.
Чтобы ты сделал мне сюрприз и преподнес билеты на ночной поезд в Венецию.
Чтобы ты прошептал, целуя меня утром: «Давай уедем вместе, как в первый раз, уедем любить друг друга на Санторини».


Бегство в рай

Пляж Эрмитаж, Сен-Жиль-ле-Бен

Семь часов после полуночи

Силиан проснулся первым. Стремя в стремя с солнцем. Вничью. Он открывает свою палатку в ту самую минуту, когда первые лучи просачиваются сквозь огромные иглы-ветки казуарин. Обходит большую, давно остывшую жаровню, кастрюли с остатками карри, ступает между бутылками из-под рома, перешагивает через Гибера и Кефрена, уснувших прямо на песке (празднование Нового года затянулось до поздней ночи), и берет с низкого столика маску и трубку Фафана, своего старшего брата.

Силиан живет в деревне До-д’Ан – ну и название, Седельный вьюк осла, – на вулканическом плато-островке в чаше Мафата – самой труднодоступной кальдеры[35]Реюньона. В лагуне он бывает два-три раза в году, не чаще, их привозит автобус от школы или летнего лагеря, ну и 31 декабря… если нет дождя.

Большинство его одноклассников плевать хотели на океан, это развлечение для зореев[36], там акулы, ну его, но Силиан – другое дело. В комнате, которую он делит с Кефреном, Фафаном и Гибером, каждому отведена стена. Гибер украсил свою постером с Джексоном Ричардсоном, Кефрен выбрал Димитри Пайета, Фафан – Валери Бег[37], а вот Гилиан предпочел повесить афишу с рыбами лагуны, купленную в аквариуме Сен-Жиля.

Шаг в воду, второй.

Маска ему великовата.

Ну и ничего страшного. Вокруг ступней уже вьются рыбешки-спинороги. Лагуна Эрмитажа – аквариум, в который можно нырять, хочешь с разбега, а хочешь солдатиком.

Несколько долгих минут Силиан плывет неспешным брассом вслед за желтым светящимся плавником рыбы-хирурга, потом сворачивает к ветвям большого коралла, похожего на цветную капусту. Десятки крошечных синих рыбок-ангелов хотят защитить свой риф, но напасть не решаются – предпочитают спастись бегством. О поверхность лагуны разбиваются первые капли дождя.

Опустив лицо в воду, раскинув руки и ноги на манер морской звезды, Силиан чувствует себя в сердце бездны, над самой глубокой океанской впадиной, где ему открывается тайная подводная жизнь… а ведь здесь нет и метра глубины. Если встать, будет едва по пояс.

Он старается плыть как можно медленнее, чтобы рыбы-клоуны не прятались от него между прозрачными щупальцами актиний.

И как только ребята могут плевать на такие сокровища?

То там, то сям на дне лагуны Силиан видит останки китайских фонариков. Вчера, ровно в полночь, их запускали с пляжа и загадывали желания, но эти высоко не поднялись, огонек погас слишком рано. Вот так и бывает – веришь в приметы, а потом случается облом, и… прости-прощай, голубые мечты!

Силиан мало-помалу удаляется от пляжа, следуя за черно-белыми полосками хирурга-каторжника[38], который держит курс в открытое море. Дно отодвинулось, но Силиан по-прежнему может встать, на цыпочки. Он продвигается осторожно, чтобы не оцарапаться о кроваво-красные кораллы.

И тут видит его.

Прямо под собой. Как отражение в зеркале.

Лежащего плашмя, как и он.

Кафра[39], как и он.

Его первая реакция, парень спит. Все, случается, спят на пляже. Перебрал, компания разошлась поздно, а он уснул, где упал. Только вот почему на дне лагуны?

Расписной спинорог кружит над человеком, путается в черной, цвета морского ежа, шевелюре, обнюхивает тонкие волоски на мускулистом торсе, скользит вдоль согнутой руки, ниже, покачивается над пупком и резко сворачивает, огибая препятствие.

Рукоятку ножа, торчащего из груди.

У Силиана отсроченная реакция: ему кажется, что он тонет, хотя по-прежнему достает до дна; паника берет верх над разумом, он резко опускает ноги, обдирая их о кораллы, и вопит на весь пляж:

– В лагуне мертвец!

Три часа до полуночи

Жюстина ставит свою маленькую палатку «кечуа» на краю пляжа. Тут даже молоток не нужен, колышки сами уходят в песок между корнями казуарин. Закончив, она на несколько секунд замирает, сидя на корточках – смотрит, как солнце садится за коралловый риф. Небо пламенеет, красные облака словно бы собрались нырнуть в лагуну, как бросаются в море сильно обгоревшие курортники; океан стал золотым, пляж – медным, черные силуэты казуарин прямо-таки просятся на почтовую открытку, но Жюстина не фотографирует.

Она – часть пейзажа.

Невероятно, но факт.

Как же все тут прекрасно.

Этот Новый год обещает быть самым необычайным в ее жизни.

Жоана протягивает ей стакан пунша.

«Мы сбежали в рай», – думает Жюстина, чувствуя, как ветер ласкает кожу. Пунш, солнце, вода в море тридцать градусов, а еще вчера вечером она ехала в набитом вагоне RER по линии «Б» в Руасси-Шарль-де-Голль, а часом раньше в торговой галерее на вокзале Сен-Лазар ее рвали на части покупатели, желавшие приобрести шмотки H&M, связанные десятилетними детьми где-то в Азии. Поди объясни девице из центра занятости, что, несмотря на ваш диплом о высшем коммерческом образовании, вы не желаете работать в определенных магазинах из этических соображений.

На неделю Жюстина хочет обо всем забыть. Хотя если бы не H&M, она бы не встретила Жоану.

Ее подруга летает на Реюньон каждый год, платит только за билет. На острове живет вся ее семья, так что прием обеспечен королевский.

Жоана умоляла ее.

Ну давай, Жю, полетим вместе! Да, за билет придется выложить месячную зарплату, но ты прикинь, сколько их еще будет, этих месячных зарплат, до самой пенсии, посчитай, старушка, сорок пять лет помножь на двенадцать… а сколько раз в жизни получится сбежать в рай?

Жоана была права.

Здесь такая красота, просто дух захватывает. Жоана – прелесть. Метиска. Маленькая, тоненькая, спортивная. С курчавыми волосами. И почему-то очень застенчивая. Жюстина впервые увидела ее зимой 2012-го, Жоана к тому моменту была в столице две недели. Париж занесло снегом, какой выпадает раз в десять лет. Жоана стучала зубами, глядя из-под вязаной шапки большими миндалевидными глазами. Она стояла у памятника часам[40]на площади перед вокзалом Сен-Лазар, Жюстина взяла ее за руку. Вернее, за рукавичку. Они заказали по горячему шоколаду в знаменитом «Молларе», Жоана впервые увидела такой роскошный и стильный пивной ресторан: фрески, мозаичный потолок, хрустальные люстры и официанты, похожие на пингвинов – с утра во фраках и белых манишках.

Само собой получилось, что с тех пор они каждое утро завтракают вместе. Уже шесть лет.

Подруги до гроба. Сестры. Близняшки. Они знают друг о друге все.

Поедем, Жюстина, пожалуйста, поедем в этот раз вместе, умоляла Жо.

И поехали!

Жюстина никогда не путешествовала дальше Ла-Транш-сюр-Мер в Вандее, в тот раз она погрузила свой велосипед в скоростной поезд, и ее достали велодорожки через болота, длинные песчаные пляжи и вода не теплее двадцати градусов.

Не то что здесь, где все прекрасно.

Даже парни!

Жоана достает из сумки-холодильника креольские котлетки из лосося и пикули, которые приготовила для них ее мать. Они чокаются – в стаканчиках местный белый ром – и смеются.

– За рай! И за ангелов, которые тут загорают!



В пятидесяти метрах от их палатки разбили лагерь ребята – ну не разбили, просто расстелили полотенца. Квадрат сигнальной ленты между казуаринами обозначает их территорию, так пометили участки все другие семьи, которые много недель готовились к замечательному празднику и теперь толпятся на берегу. Их особенно много сегодня, ведь погоду обещали без дождя.

– Ты принесешь нам удачу, – пророчит Жоана, и они снова чокаются.

Им и правда повезло найти свободный уголок в роще у самого пляжа, среди десятков тысяч островитян, вставших лагерем у лагуны со столами, стульями, холодильниками, плитками и всевозможной техникой, дружно извергающей музыку и новости.

Удача выпала двойная: ближайшие соседи – парни, да какие!

Сексуальные до невозможности. Высокие. Чернокожие. Накачанные.

Их человек пятнадцать. Жюстина не верит своим глазам!

– Как дела, девочки?

Жоана смотрит на окликнувшего их парня и переводит взгляд на три пластиковые ленты, привязанные к деревьям вокруг их палатки.

– Граница на замке, – грозно отчеканивает она. – Частное владение.

Ребята смеются. «Владение» – два метра на два.

– Это Шенген? Может, впустите? Мы беженцы. Жоана собирается спровадить трепачей… Но Жюстина тает от счастья.

Она не красотка, не то что Жоана. Лицо у нее заурядное, тело самое обыкновенное, но у моря на белокожую девушку в купальнике алчно глазеют все эти мускулистые, здоровенные, сексульные парни, у которых одно на уме…

Восемь часов после полуночи

Труп лежит на шезлонге отеля «Риф», первого, к которому они вышли. Ближайшего к пляжу.

«Счастливчик…» – думает Кристос Константинов, младший лейтенант жандармерии Сен-Жиль-ле-Бен.

Все остальные шезлонги свободны, никто не досаждает, и весь бассейн в его распоряжении. Пальмы вокруг все еще переливаются огоньками новогодних гирлянд, безостановочно крутится мигалка скорой.

«Да, он счастливчик… – Кристос массирует виски, – у него-то голова не болит! И его мобильник мог часами звонить в кармане, разрываться, принимая новогодние поздравления, пожелания здоровья и счастья, а он дрых себе спокойненько на дне лагуны».

Бедняга младший лейтенант лег в шесть утра, а разбудили его в семь. Из Сен-Луи в Сен-Жиль его отвез сын. Дориану семнадцать, чтобы получить права, он должен проехать три тысячи километров в сопровождении взрослого. Если этот самый взрослый спит на пассажирском сиденье, потому что злоупотребил пуншем в новогоднюю ночь, это все равно считается.

Кристосу ужасно хочется попросить Габена Пайе, здешнего бармена-виртуоза, приготовить ему коктейль. Уж если оказался в «Рифе», куда только что переманили лучшего купажиста на острове, будет глупо не начать год лучше, чем он закончился, – но Рейнальд Бертран-Ги, директор отеля, зорей, недавно явившийся с Опалового берега на севере Франции, недоверчиво косится на него. Он еще не оправился от теплового удара, но с утра при галстуке, в застегнутой на все пуговицы рубашке и антрацитового цвета костюме. Чем недоволен этот тип? Его бассейн, его стол и его меню появятся крупным планом во всех завтрашних газетах.

Ну же, вперед, до бара двадцать метров.

Он успевает пройти только пять, его окликает рядовой первого класса Морез.

Ламба, другой дежурный жандарм, зараб[41], трезвый, как истинный зараб, уже час как на месте и ждет его, чтобы отчитаться. Парень рвет подметки на ходу.

Он уже установил личность мертвеца. Маню Нативель. Тридцать восемь лет. Не женат. Все еще живет с родителями в Тампоне. Служит в муниципалитете, в департаменте городского озеленения. Пожарный-волонтер. Футболист-любитель. В общем, отличный малый…

Ламба даже нож, который всадили в сердце Маню, успел идентифицировать.

Кухонный нож, собственность Оаро де Сен-Филиппов. Семнадцать членов этой большой семьи праздновали на пляже под казуаринами; нож, по их словам, исчез незадолго до полуночи. Мария-Тереза, ответственная за карри, утверждает, что искала его. Ее еще допросят – официально, в жандармерии, как и всю семью Оаро, – но в темноте, сутолоке, грохоте петард и мигании новогодних фонариков кто угодно мог стащить это оружие с их раскладного стола.

– Отличная работа, Ламба, – признает Кристос. – Дело за малым – найти связь. Как нож Марии-Терезы оказался в груди парня, лежащего на дне лагуны? Есть идеи?

Ламба не отвечает. Не великого ума служака… Мысли Кристоса заняты Габеном – еще пятнадцать метров, и он прочтет будущее в «мутных водах» мохито.

Кристос делает три шага, но его ждет Дориан, сын сидит на пластмассовом стуле с банкой колы в руке. С ним малыш Силиан, паренек, который нашел тело в лагуне.

– Я не ослышался? – спрашивает Дориан. – Ты говорил о Маню Нативеле?

– Знаешь его?

– Как и все. Он был центральным защитником на чемпионате[42].

– Хорошим?

– А то! Он играл за клуб «Марсуен», Сен-Лё. Я не про нынешних попрыгунчиков, а про легендарную команду сезона 2000/2001. Про ту, которая дошла до одной восьмой финала в Кубке Франции, побила «Гавр» в одной шестнадцатой на муниципальном стадионе и только потом проиграла «Васкеалю».

Кристос задумывается над причудами подростковой памяти. Дориан тогда только родился, и нате вам – помнит все это, а сам Кристос почти забыл ту короткую футбольную лихорадку и неожиданную победу команды Сен-Лё над клубом французской первой лиги, но не забыл обидное поражение в следующем туре, когда весь остров болел у телеэкранов.

– Спасибо за информацию, – кивает Кристос, – но ты малость приукрасил. Тоже мне эпопея, счет 4:0 в предместье Лилля при температуре в минус пять. Это скорее похоже на поход Наполеона в Россию. Дай-ка пройти, парень… Беспокоить Габена из-за колы все равно что просить Моцарта сыграть «Макарену».

Кристосу остается два шага до заветной цели, но тут звонит его телефон.

Это Паче, еще один жандарм. Они что, сговорились?

– У нас проблема, лейтенант.

Черт, до бара всего метр.

– Что еще?!

– Две девушки. Пропали. Я в роще у пляжа Эрмитаж, перед их пустой палаткой. Соседи в один голос утверждают, что не видели их с ночи.

Час до полуночи

Они уселись в круг на песке, под казуаринами, у самого пляжа. Окружили три сумки-холодильника. Сидят тесно. Пятнадцать парней и две девушки.

Жо и Жю.

Жюстина немного жалеет, что согласилась, да еще уговаривала подругу. Пойдем, Жоана, ну что тебе стоит выпить с ними, не сидеть же нам монашками до полуночи. Они вроде симпатичные, и ты же сама говорила, что твой остров – это melting-pot![43]

Жюстина разочарована. Нужно было слушать Жоану. Ребята и впрямь ничего, но неотесанные какие-то…

Все пятнадцать щеголяют в фирменных футболках и плевать хотели на возраст шивших их детей. Они передают по кругу бутылку рома и косячок замала[44]. Наверное, в обычные дни они нормальные, веселые, любят свою работу, а с каждым по отдельности и поговорить будет о чем, но… стая каждое слово встречает дружным ржанием.



– Ну же, девчонки, затяжечку, всего одну.

Жюстина соглашается – ладно, один раз попробую. Жоана наотрез отказывается.

Пущена по кругу «трубка мира». Вместе с бутылкой. Действо слегка затянулось. Все разговоры – о тачках… и сексе.

Жюстина давится дымом. Накачанный великан бросается ей на помощь:

– Не пошло, красавица? Глотни – и все пройдет. Жюстина отталкивает руку с бутылкой, Жоана тоже не хочет пить.

А парни и не настаивают. Необидчивые, да и не назойливые.

– Вы здесь одни или друзей ждете?

– А может, подружек?

И снова ржание…

Жюстина только сейчас поняла – их никто не клеит. Все пришли оттянуться со всеми, с парнями, с девчонками, кто присоединится к кругу, – расширять его можно до бесконечности. Это вечер большой кармы, но никак не ночь Камасутры. Для любви никто из них не пригоден, да и уединиться на берегу, где сегодня и яблоку негде упасть, не получится.

Жаль…

Жюстина была бы не против маленького приключения с каким-нибудь расслабленным ромом парнем, чтобы он хвалил ее красивые глаза, называл экзотическим цветком, попросил рассказать про Эйфелеву башню, предлагал потрогать свои железные мускулы. Этакий темнокожий красавчик в джинсах в об-липку, не дурак и не нахал, в меру дерзкий и чуточку застенчивый.

Она обводит круг взглядом.

Есть такой!

Молчаливее других, пожалуй, даже немного замкнутый. И красивый. Она бы не отказалась от ночки с ним.

Только он один смотрит на девушек, а не на пущенные по кругу косяк и бутылку.

Будем точны, поправляет себя Жюстина, он смотрит не на обеих девушек.

А на одну девушку.

Не на нее. На Жоану.

Восемь часов пятнадцать минут после полуночи

– Кристос?

– Ну?

– Это Айя.

Черт, шефиня! Младший лейтенант Константинов прячет за спину мохито, как будто капитан жандармерии Сен-Жиля может по телефону разглядеть, что у него в руках.

– Сегодня вроде не твое дежурство, красавица!

– ЧП, великан!

– А как же твои принцессочки Жад и Лола без мамочки?

– Том о них позаботится. Они едут на новогодний обед к его родителям в Плато-Кайу. Закончу с делами и присоединюсь к ним.

Кристос думает про себя, что ждать семейству шефини придется долго, а она, скорее всего, удовольствуется разогретым земброкалом[45]в пластиковой упаковке.

– Ты где сейчас? – спрашивает младший лейтенант.

– В Университетском клиническом центре Феликса Гюйона, в Сен-Дени. Я нашла вашу пляжную пропажу. Жоана Фонтен и Жюстина Патри здесь, в палате 217.

Ламба и Морез напряженно прислушиваются. Директор отеля тоже. Кристос отходит в сторону. Дело осложняется, а капитан Айя Пюрви не из тех, кто жалеет подчиненных, даже в праздник.

Он смотрит на труп Маню Нативеля, лежащий на шезлонге. Нож. Засохшая кровь.

– Какого черта они там делают? – спрашивает он начальницу. – Они ранены?

– Одна из девушек, Жоана Фонтен, в коме. Врачи не могут понять почему. Ни видимых повреждений, ни следов насилия. Что-то ее сильно травмировало. Эмоциональный шок, она словно закрылась изнутри и не хочет выходить.

– А ее подруга?

– Жюстина Патри? Тоже в шоке, но в сознании. Судя по всему, это она доставила Жоану Фонтен в отделение скорой помощи. Сейчас сидит рядом, ни на шаг не отходит. Я попытаюсь ее допросить и перезвоню тебе. Она выглядит так… – Айя понижает голос, будто не решается договорить, – словно вырвалась из ада.

Тридцать минут до полуночи

Жюстина пропускает между пальцами мелкий песок. Набирает его в ладони. И под ногами тоже песок. Жоана сидит напротив нее на пляже, рядом с палаткой, но уже так темно, что видны только отсветы ее светлого парео и висящий на шее акулий зуб.

Рядом горит огонек: семья по соседству с девушками готовит на газовой плитке карри. За большим котлом присматривает грамуна[46], вооружившись половником, ножами и ложками, разложенными на столике.

Когда между девушками и котлом склоняется длинная тень парня, они оказываются в полной темноте.

Парня зовут Маню.

Он шел за ними.

Жо и Жю покинули круг вскоре после одиннадцати под шуточки оставшихся:

– Что, запах изо рта не нравится?

– Вы ведь не ляжете спать до полуночи?

– А на ночлег в свою палатку не прихватите? Жюстину позабавили их раздосадованные голоса. Приятно было почувствовать голодные взгляды всех этих самцов, которые пялились на ее белые ноги и попку, пока она удалялась, неловко ступая босиком по сухим ветвям казуарин.

Спиртное, жара, экзотика. Жюстина сбежала от сальных шуточек, но чуточку сожалела.

О чем?

Они с Жоаной ушли недалеко, метров на пятьдесят. Парни знают, где ее найти, а ночь будет долгая. Если один из ребят окажется посмелее, не вырубится от возлияний, он, возможно, расстегнет молнию палатки и пригласит ее прогуляться в дюнах. А потом предложит снять платье и станцевать – лежа – под луной. Почему бы нет? На вокзале Сен-Лазар подобное вряд ли случится. Но она молода, свободна, одинока и оказалась за десять тысяч километров от сплетен и пересудов.

Ей не хватает одного – знания кодекса.

Кодекса тропиков.

Могут ли девушки выбирать? Провоцировать? Ждать?

Жо, та знает правила.

Поднявшись, чтобы разорвать круг, Жоана посмотрела в глаза тому самому парню. Только он был способен оставить приятелей, пожать плечами, улыбнувшись на их подначки (ну и олухи же вы, ребята), и уйти как ни в чем не бывало, пусть мучаются комплексами, которые даже в выпивке не удается утопить.

Маню.

Молчун.