Очевидец событий, каноник из Листера, писал в своей хронике: «И вот по королевскому повелению был послан судья Роберт Трезильян для следствия над восставшими против мира и для наказания их. Разъезжая повсюду, он никому не давал пощады и произвел великое кровопролитие. Ибо над всеми, кто был обвинен перед ним в вышесказанном деле, справедливо ли или из неприязни, он немедленно произносил смертный приговор. Одних он приказывал обезглавливать, других просто вешать, иных велел волочить через весь город, затем обезглавить, четвертовать и вешать в четырех концах города, у иных же приказывал выпускать внутренности и сжигать их на глазах у них, пока они были еще живы, а затем четвертовать их и вешать в четырех частях города, воздавая каждому по заслугам его».

Трезильян, главный судья королевства, печально прославился как самый жестокий палач. Остальные усмирители, впрочем, мало в чем ему уступали. Самый яркий пример – некогда богатая и зажиточная деревня Поверелл. После того как туда нагрянул очередной карательный отряд, из пятисот жителей в живых остались только четыре семейства.

Виселицы стояли повсюду. Когда король узнал, что родственники жертв потихоньку снимают с них покойников и хоронят их, он приказал приковывать тела казненных к виселицам железными цепями. Это распоряжение было отменено только через год.

По подсчетам известного английского историка XIX в. Д. Грина, всего было казнено около семи тысяч человек. Для тогдашней Англии с населением примерно в два с половиной миллиона человек это немало. В ноябре 1381 г. Ричард объявил амнистию почти всем участникам восстания, но вовсе не по благородству души, а оттого, что в королевстве катастрофически не хватало рабочих рук. Это произошло еще и из-за эпидемии чумы, прокатившейся по Англии чуть раньше, в середине столетия. Казнить народ и дальше было просто-напросто экономически невыгодно.

Посередине помещения был укреплен на рамах начатый портрет женщины. На нем уже довольно четко выделяющиеся черты лица напоминали Милдред Меад. Последнее время мне пришлось многократно видеть ее изображение.

Джон Уиклиф репрессии избежал. Очень многие из его прежних доброжелателей, в том числе герцог Ланкастер, от него отвернулись, когда выяснилось, что труды этого человека послужили идейной основой восстания, но этим дело и ограничилось. В 1382 г. церковь осудила его как еретика, но и тут обошлось без последствий. Папа Урбан Шестой приказал Уиклифу явиться в Рим на церковный суд, откуда тот наверняка не вернулся бы живым, но знаменитый проповедник это решение проигнорировал.

На этот раз я невольно задержался перед картиной Лангсмена. Старый художник стал рядом со мной и усмехнулся:

— Да, это Милдред! — ответил он на мой вопросительный взгляд. — Милдред Меад. Я начал этот портрет почти сразу же после нашего с вами телефонного разговора… Соблазнила меня навеянная вами мысль изобразить на полотне Милдред еще раз… Ведь я уже в том возрасте, когда необходимо сразу же воплощать в жизнь все искушения и желания…

Он прожил после восстания еще три года, и власти не решились его тронуть, опасаясь нового серьезного мятежа. Уиклиф был крайне популярен во всех слоях общества. Какое-то время сторонником его идей был даже один из дядей короля, но от этого открестился, когда резко поменялась политическая конъюнктура.

Правда, злопамятные церковные иерархи не оставили Уиклифа в покое и после смерти. В 1428 г. некий «возмущенный народ» выкопал его останки из могилы и сжег, а пепел бросил в реку Свифт.

— Она, вероятно, позировала вам прежде неоднократно, не так ли? До этого портрета на начатой вами картине?

Он внимательно посмотрел на меня, потом задумчиво ответил:

Лолларды на двадцать лет ушли в подполье. Это уже была не только нищая братия. К ним примкнуло большое количество мирян, причем не только ремесленников, мастеровых и крестьян, но и дворян, порой весьма знатных. Власти охотились на них со всем усердием, особенно церковные. Его последователи развивали идеи Уиклифа, проповедовали, что в делах веры людям следует руководствоваться исключительно Священным Писанием. С его помощью любой человек может спасти душу без всякого посредничества священнослужителей, которые, в общем, и не нужны.

— Сейчас ее здесь, конечно же, не было… если вы хотите именно это знать. Я не видел ее уже двадцать лет. Впрочем, я уже говорил это вам по телефону, — добавил он уже гораздо суше.

Проповедями в укромных местах лолларды не ограничивались. Они еще и перевели Библию с латинского на английский язык, что в те времена тоже считалось ересью и категорически запрещалось. Некоторые историки считают, что эту работу начал сам Уиклиф.

— Вероятно, вы часто писали ее, ведь так?

В 1395 г. почтенные господа, члены парламента, направляющиеся на очередное заседание, обнаружили воззвание лоллардов, прибитое к парадной двери Вестминстер-Холла, дворцового здания, где работал этот орган власти. После этого репрессии еще более усилились.

— Да, она являлась моей излюбленной натурщицей… Жила у меня долгое время… Затем уехала в другой конец штата. После этого я уже ее больше не видел.

Именно лолларды первыми в Англии стали подвергаться новому для этой страны виду казни – сожжению на костре. Так власти поступили со священниками Соутри и Уайтом, портным Бредли и кожевником Клейдоном. Хуже всего пришлось Бредли. Когда он стал кричать от боли, должностные лица велели палачам притушить костер и принялись уговаривать его публично отречься от своих убеждений, обещая взамен и жизнь, и свободу, и деньги. В ответ Бредли то ли отказался в высокопарных выражениях, то ли попросту покрыл мучителей ядреным английским матом. Второй вариант куда более правдоподобен. Человеку, обожженному огнем, как-то не до высоких слов. Костер подожгли вновь и больше уже не тушили.

Когда он заговорил о Милдред как о своей самой лучшей натурщице, в его голосе художника зазвучали нотки радости, даже гордости, но почему-то они сразу же сменились сожалением и тоской. После минутной паузы он тихо добавил:

В 1414 г. ситуация взорвалась серьезным восстанием. Это был первый в истории Англии, но не континента, мятеж, вызванный исключительно идейными причинами. Точнее сказать, религиозными, но это, в принципе, одно и то же. Во главе его оказался человек весьма родовитый и известный всей Англии, сэр Джон Олдкастл, крупный землевладелец, участник войн во Франции, член палаты лордов и личный друг короля Генриха Пятого. Он был искренним, убежденным сторонником учения Уиклифа и лоллардов.

— Другой мужчина предложил ей более выгодную материальную связь… Но я не винил ее тогда и не виню сейчас! Она ведь взрослела, заметно старела с годами… А я, должен в этом признаться, не относился к ней внимательно все эти годы…

— Она все еще в Аризоне? — решился я наконец прервать его тягостные воспоминания о прошлом своим чисто земным вопросом.

Власти нашли у Олдкастла трактаты лоллардов, обвинили его в пособничестве ереси и отдали под церковный суд. Тот признал лорда виновным, но предложил полное прощение в обмен на публичное отречение от своих убеждений, что дало бы церковникам великолепную возможность использовать этот факт в своей агитации. Олдкастл гордо отказался.

— Пожалуй, что так… Год назад она прислала мне поздравительную записку к Рождеству. С тех пор я уже ничего о ней не слышал и не знаю.

Казнить лорда, словно какого-то простолюдина, было как-то неудобно, и Олдкастл угодил в Тауэр. Друзья устроили ему побег. Скрываясь у единомышленников, он разработал довольно авантюрный, но все же имевший некоторые шансы на успех план, решил занять Лондон, захватить короля и все его семейство, провести реформу церкви, все земли и прочие богатства у нее конфисковать и передать мирянам, поделив по справедливости.

Он уткнулся задумчивым взглядом в тянувшуюся за окном пустыню, напоминавшую море в относительно спокойную погоду. Помолчав с минуту, он добавил:

Эти соображения незамедлительно стали претворяться в жизнь. По всей Англии распространялись послания с призывом к мятежу, и в конце концов к Лондону подошла огромная толпа народа, состоявшая из ремесленников, мастеровых и вилланов. Впрочем, к ним примкнуло немало мелких землевладельцев и рыцарей. Олдкастл планировал занять столицу с помощью лондонских единомышленников из городских низов, да и не только их.

— Откровенно говоря, я бы охотно связался с ней вновь… Хоть мы оба уже достаточно стары, как трухлявые пни… Но все же…

В общем, не такая уж и авантюра. Однако король заранее узнал о планах восставших и нанес удар первым. Сначала он велел запереть все лондонские ворота и бросить в тюрьмы всех подозрительных личностей. Потом на людей, собравшихся под городом, набросился сильный отряд всадников, закованных в железо. Он быстро, без малейших потерь для себя рассеял неорганизованную, вооруженную чем попало толпу, многих убил и переранил. Мятежники, оставшиеся в живых и не попавшие в плен, бежали, в том числе и сэр Олдкастл.

— Где же она живет в настоящее время? — спросил я, возвращая его к действительности.

Власти объявили его вне закона и назначили за поимку большую награду. С помощью многочисленных друзей он скрывался целых три года, потом все же был выслежен и захвачен тяжело раненным. Лорд Олдкастл был повешен на том самом пустыре под Лондоном, где три года назад собирались мятежники. Чтобы и следа от него не осталось, тело его было сожжено, а пепел развеян по ветру.

— Все там же, в каньоне Хантри, в горах Хиринахуда, неподалеку от границы с Нью-Мексико.

После того как лолларды лишились всех своих ярких лидеров и сильных вождей, это движение быстро пошло на убыль. Совсем оно не исчезло, но ограничилось очень узким кругом ремесленников – кузнецов, плотников и ткачей. Угроза для церкви исчезла, и масштабная охота на лоллардов прекратилась.

Для ясности он нарисовал кусочком угля очертания территории Аризоны и объяснил, как туда проехать, следуя в сторону юго-востока штата.

Однако искорки этого учения слабо тлели по укромным углам. Через пару столетий они вспыхнули могучим пожаром, покончившим с прежней английской церковью.

— Лет двадцать тому назад Бемейер купил для Милдред большой дом Хантри… Он стоит у самой горы. В том старом доме Милдред и живет…

— Вы имеете в виду Джека Бемейера? — осторожно уточнил я.

— Да… И Феликса Хантри, который, собственно, и построил этот дом, а потом привел в действие шахту медных разработок поблизости. Милдред прямо-таки влюбилась в тот дом Феликса Хантри, да и в его шахту тоже… Намного больше, чем в самого Феликса… Тогда она сказала мне, что жить в том доме было давней мечтой всей ее жизни. Вскоре она стала любовницей Феликса Хантри, и даже родила ему внебрачного сына. Но пока Феликс был жив, он не позволял Милдред там находиться. Он сам жил в нем с женой и сыном, родным сыном…

— Значит, с малышом Рихардом Хантри? — спросил я с нарастающим интересом.

Алая роза, белая роза, черная легенда

Симон Лангсмен утвердительно кивнул головой, потом продолжил:

— Рихард вырос и стал хорошим художником. Я должен это признать, хотя и ненавидел его отца… Впрочем, все это не имеет какого-то значения. Художник, отрекающийся от своей профессии на середине своей карьеры, — как это вдруг сделал Рихард Хантри, — уже мертв во всех отношениях! Рихард Хантри был настоящим талантом, но полностью его не использовал. Ему не хватило выдержки. А в нашей профессии она крайне необходима.

Столетие, прошедшее после смерти Джона Уиклифа – точнее сказать, без малого сто один год, но круглая цифра, как и в случае со Столетней войной, выглядит намного красивее, – так и подмывает назвать Злосчастным веком. На то есть веские основания. Судите сами.

— Вы думаете, Рихард Хантри все еще жив?

На семерых королей, правивших в течение этого столетия, обрушилось больше бед и невзгод, чем на всех их предшественников за предыдущие триста лет. Трое были свергнуты и убиты в темнице. Четвертый погиб в бою с войском очередного претендента на трон, вдобавок после смерти был невероятно оклеветан. Пятый, кстати, свергнувший первого, молился в церкви и скоропостижно скончался то ли от инфаркта, то ли от инсульта. Тогда, да и очень долго впоследствии их именовали попросту ударом. Шестой во время военного похода подхватил на чужбине какую-то заразу, видимо, дизентерию, и там же умер довольно молодым. Только один из этих семи королей мирно умер в своей постели, правда, не от старости, а от болезни, довольно-таки преждевременно. Так что и его судьба не выглядит особенно счастливой.

— Как раз это же спросил у меня Фред Джонсон! Отвечу вам: не думаю! Рихард по-моему умер, как и его брат… Но это не так уж важно, раз он сам бросил свою основную работу, свое предназначение в жизни. Поэтому я считаю, что он в любом случае мертв! Да и я наверняка умру, как только брошу работать, перестану рисовать, — добавил он твердо и решительно.

За это время одна за другой пресеклись три династии – Плантагенеты, Ланкастеры, Йорки, и на престоле оказалась новая – Тюдоры. На протяжении всего столетия Англию сотрясали гражданские войны, одна из которых затянулась на тридцать лет. Как будто всего этого мало, произошло еще кое-что, совершенно уникальное для Европы. Королевский трон дважды пустовал не считаные дни или недели, а долгие годы. Вообще-то нельзя сказать, что он был совершенно свободен, номинальный король имелся, но это ни на что не влияло. Чем не Злосчастный век?

— А что же стало с внебрачным сыном Феликса Хантри? — спросил я с нескрываемым интересом.

Поневоле начинаешь думать, а не было ли там какого-нибудь проклятия, наложенного, скажем, кем-то из мятежников Уота Тайлера, казненных во времена кровавого террора, развязанного против них? Вдруг какой-нибудь странствующий монах или просто деревенский кузнец что-то такое знал? Никаких документальных свидетельств об этом нет, но казненных было около семи тысяч, а хронисты донесли до нас предсмертные речи лишь двух-трех. Что-то важное, произнесенное в глухой провинции, могло быть проигнорировано окружающими и осталось неизвестным широким массам из-за отсутствия поблизости ученого книжника.

— С Вильямом? Он рано умер. По существу, Вильям был единственным из той семьи, которого я очень любил и достаточно хорошо знал. Он жил у меня вместе с матерью, Милдред, в течение нескольких лет с перерывами. Учился в местной академии изящных искусств… под моей фамилией. Но уйдя в армию, взял уже имя матери, и числился как Вильям Меад. Под этой фамилией он и умер…

Я никак не могу назвать себя особенно суеверным человеком и уж тем более мистиком. Более того, к всевозможным проклятьям и широко известным пророчествам – ладно, к большинству таковых – я отношусь крайне скептически. Потому как давно обнаружил одну любопытную штуку. При скрупулезном изучении сплошь и рядом оказывается, что многие истории о знаменитых вещунах и вещуньях являют собой прямую фальсификацию, красивую выдумку, сочиненную спустя годы после смерти данных особ.

— Погиб во время войны? — уточнил я новым вопросом.

— Вильям умер в армейской форме, хотя находился тогда в отпуске… — тихо проговорил Симон Лангсмен с нескрываемой печалью в голосе. — Его тогда избили до смерти, а тело занесли в пустыню… В том самом районе, где сейчас проживает его мать, Милдред Меад…

Именно так обстояло дело со знаменитой французской гадалкой мадам Ленорман, по заверениям людей, писавших о ней, не предсказавшей разве что высадку американцев на Луне. С писателем Казоттом, предвидевшим кровавый террор Французской революции. С русским монахом Авелем, заранее знавшим судьбы российских самодержцев, от матушки Екатерины до Николая Второго. Всякий раз мы имеем дело с позднейшими выдумками. Причем если Ленорман и Казотт существовали в действительности, то никаких реальных следов монаха Авеля в исторических документах мне обнаружить так и не удалось. Впрочем, об этой троице я подробно писал в одной из предыдущих книг. К тому же они не имеют никакого отношения к нашей главной теме.

— Выяснилось тогда, кто его избил, фактически убил?

Точно так же обстоит дело и с многочисленными предсказаниями о грядущем конце света. В старые времена некоторые из них вызвали нешуточную панику по всей Европе, но ни одно, как видите, так и не сбылось. Самый яркий пример, не успевший еще изгладиться из нашей памяти – история с пророчеством майя, якобы предвещавшим апокалипсис в 2012 г. Шумиха была поднята превеликая, немало авторов сенсационных статей и целых книг заработали приличные денежки, Голливуд снял недурственный блокбастер с отличными спецэффектами. Однако конца света не случилось. Поживем еще, судя по всему.

— Нет, это по сей день так и не установлено… Но если вы хотите знать подробности, то могу посоветовать связаться с шерифом Бротертоном из Копер-Сити. Это он вел тогда расследование. Я же не знаю всех деталей. Мне тогда было не до этого, так как я сильно переживал смерть Вильяма…

И все же не стоит безоговорочно отметать с порога все до одной истории с проклятиями и предсказаниями. Некоторым из них так и не нашлось рационалистического, материалистического объяснения, и на теорию вероятности этот факт не свалишь. Что было предсказано, то и произошло. Кто был проклят, тот и кончил плохо. А иногда и его потомки.

Помолчав пару минут, Симон Лангсмен угрюмо посмотрел через окно на мрачные пески пустыни, и лишь потом продолжил свой тяжелый для него рассказ:

Например, никак не выглядит сочиненным задним числом знаменитое проклятие тамплиеров. О нем упоминают современники событий. 18 марта 1314 г. великий магистр ордена тамплиеров Жак де Моле был сожжен на костре. По любопытному совпадению именно в этот день через пять с половиной столетий была провозглашена кровавая Парижская коммуна. Из разгоравшегося пламени он крикнул, что проклинает трех своих главных обидчиков: римского папу Климента, французского короля Филиппа Красивого и епископа Гийома де Ногарэ, руководившего операцией по захвату замков тамплиеров. Магистр обещал, что встретится с ними на том свете, на суде Божьем, причем очень скоро, «не пройдет и года». Он успел сказать еще, что судьба всех наследников Филиппа будет весьма незавидной.

— Когда Милдред опознала останки Вильяма, она была сильно потрясена, около недели молчала, ни с кем не обмолвившись ни единым словом. Тогда и теперь я живо представляю, как она все это пережила, что должна была чувствовать… что испытать… Вильям не был моим родным сыном, я не видел его долгое время, пока он служил в армии. Но я чувствовал себя в те дни так горько и тяжело, словно потерял своего собственного, единственного ребенка… А его родная мать, Милдред, тем более…

Как к этому ни относись, а все сбылось. Буквально через две недели скончался папа Климент. Считается, что виноваты в этом его придворные врачи. К захворавшему папе они применили метод лечения, считавшийся тогда передовым, напоили его порошком из растолченных алмазов, размешанным в микстуре. Легко представить, что произошло с кишечником понтифика.

Старый Лангсмен тяжело вздохнул, его рассказ не раз прерывался, когда он углубился в воспоминания тех лет. Он сидел печальный и отрешенный… Потом поднял свою седую голову, горько усмехнулся и продолжал:

Еще через несколько месяцев железного короля Филиппа, которому было всего сорок шесть лет, на охоте хватил удар, от которого он уже не оправился и последовал за папой Климентом. Вскоре умер и Ногарэ по неизвестной до сих пор причине. В течение следующих четырнадцати лет преждевременно скончались три сына железного короля и его внук. Династия Капетингов, правившая Францией триста с лишним лет, пресеклась и сменилась другой, Валуа.

— Я хотел сделать из Вильяма художника, как я сам. По правде говоря, ранние работы Вильяма были даже лучше, чем у Рихарда, его сводного брата. И не только я, но и сам Рихард признавал это, даже иногда подражал стилю Вильяма. Однако все так получилось, что именно Вильяма положили в могилу, где его избитое тело съели черви… — резко и все еще горько проговорил старый художник. Он повернулся и гневно посмотрел на меня: ведь это именно я привел к нему в дом старую горечь и печаль, напомнив о холодных тисках смерти…

Одним словом, темное это дело – пророчества и предсказания. Очень похоже на то, что иногда они имеют свойство сбываться.

Прошло несколько минут, прежде чем Лангсмен вновь заговорил, но уже без прежней горечи:

Мне снова предстоит длинный рассказ о войнах и мятежах, казнях и интригах, предательстве и клевете. Чтобы ненадолго отвлечься от грязи и крови, расскажу о совершенно мирной и крайне любопытной загадке, связанной со второй половиной Злосчастного века, с географией и мореплаванием.

— Скоро костлявая опять появится здесь! Теперь она уже придет за мной. Да и пора, наверное! — он улыбнулся светлой улыбкой величавого старца. — Однако перед этим я хочу закончить портрет моей Милдред! Вы скажете ей об этом, хорошо?

— Да, конечно! — искренне заверил я. — Но почему бы вам самому не сделать этого? Ведь так было бы гораздо лучше, — снова личное общение!

Так уж случилось, что в Англии, из-за ее островного положения не затронутой большими войнами, сохранилось гораздо больше исторических документов, чем где бы то ни было в континентальной Европе. Что-то, безусловно, погибло во времена чисто английских междоусобиц и мятежей. Есть все основания подозревать, например, что мятежники Тайлера, в большинстве своем читать не умевшие, под горячую руку спалили вместе с книгами повинностей и судейскими бумагами немало и других, бесценных для историков документов. Даже монахи, владевшие книжной премудростью, не проводили сортировку, когда жгли архивы поместий и юридических корпораций в Лондоне. Тем не менее Англии в этом плане повезло гораздо больше, чем другим европейским странам.

— Что ж, может быть я так и сделаю…

Огромный ущерб понесли немецкие архивы. Сначала в ходе Тридцатилетней войны, опустошительной для Германии, а потом свою страшную роль сыграли англо-американские бомбардировки Второй мировой. Эскадрильи в сотни, а то и тысячи самолетов уделяли очень мало внимания военным объектам и оружейным заводам, зато порой выжигали дочиста не самые маленькие города.

Во Франции много исторических документов было целенаправленно уничтожено сначала во времена резолюции, а потом и Парижской коммуны. В те времена очередная банда радикалов уничтожила немало памятников архитектуры, в том числе и те, где располагались архивы.

Он вновь посмотрел на начатый портрет, потом взглянул через окно наружу, мне показалось, что Симон Лангсмен хочет поскорее выпроводить меня еще до захода солнца, чтобы поработать над картиной вечером.

Перед уходом я показал Симону Лангсмену фотокопию пропавшего у Бемейеров портрета, который исчез благодаря неосторожности или намеренным действиям Фреда Джонсона.

В России они понесли нешуточный ущерб в результате княжеских междоусобиц, когда враждующие стороны жгли и грабили как города противника, так и монастыри. Потом свой вклад внесло Смутное время. В восемнадцатом столетии многое погибло исключительно из-за варварского отношения чиновников к архивам. Старинные документы грудами сваливались куда-нибудь в подвалы, где гибли от сырости, непогоды и мышеядия. В результате современные историки, например, не располагают абсолютно никакими сведениями о некоторых годах царствования Ивана Грозного. Нам совершенно неизвестно, чем в это время занимался Иван Васильевич и что вообще происходило в стране.

— Посмотрите, пожалуйста, на эту фотографию, копию пропавшей картины. Это действительно Милдред? — уточнил я на всякий случай.

Так вот, в Англии, в частности в портовом городе Бристоле, сохранилось немало документов о чисто бытовой, прозаической деятельности тамошних моряков. Это таможенные декларации, отчеты о плаваниях, списки груза и продовольствия, взятого на борт. Лет сорок назад профессор Фобс Тейлор изучил множество этих бумаг и подметил в них любопытные несуразности. Согласно декларациям, многие капитаны плавали с торговыми целями в Ирландию, но тратили на это необычно много времени.

— Да, это она, конечно же! — уверенно подтвердил Симон Лангсмен.

Один из многочисленных примеров – некий капитан Морис Таргат. По его отчету выходит, что он сплавал в Ирландию и обратно за 115 дней. Как ни учитывай всевозможные шторма и штили, этого времени хватило бы на то, чтобы совершить такое плавание трижды.

— А не смогли бы вы определить по этой фотокопии, кто мог нарисовать портрет?

Так куда же плавали бравые моряки? Профессор Тейлор вполне серьезно предполагал, что в Америку, за несколько десятилетий до Колумба. Там можно было разжиться немалыми ценностями. Вряд ли практичные моряки и купцы, открывшие «грибные и рыбные места», горели желанием поделиться своими секретами с ученым миром. Традиция засекречивать прибыльные торговые маршруты берет начало в глубокой древности, еще от финикийцев.

Другая не менее любопытная загадка связана с происхождением названия «Америка». Традиционно принято считать, что оно произошло от имени известного итальянского ученого, картографа Америго Веспуччи. Вот только этот уникальный в истории географии пример выглядит крайне сомнительно. В первую очередь именно из-за своей уникальности.

— Точно сказать, пожалуй, не смогу, — ответил он, внимательно всматриваясь в снимок. — Во всяком случае, утверждать что-то уверенное по одному маленькому, да еще черно-белому снимку просто невозможно.

— Но не напоминает ли этот снимок вам картины Хантри? — не отставал я.

Не счесть случаев, когда новооткрытые земли капитаны называли в честь своих императоров, королей и царей. Русские моряки окрестили Антарктиду, открытую ими, Землей Александра Первого, и это название какое-то время продержалось на географических картах. Нередко какое-то время оставались там и имена государственных деятелей, иногда по их реальным нешуточным заслугам – архипелаг Бисмарка, в другой раз исключительно в силу подхалимажа, по причине высокого положения, занимаемого этими деятелями.

— Пожалуй, напоминает… И в то же время похож на мои ранние работы…

Некоторое время Гавайские острова назывались Сандвичевыми. Лорд Сандвич, имя которого они носили, был личностью совершенно бесцветной. Он остался в истории исключительно благодаря тому, что изобрел, так сказать, блюдо, которое в английском языке до сих пор называется «сандвич», хотя в других странах, в том числе и в нашей, давно прижилось другое, немецкое название – «бутерброд». Лорд был заядлым картежником, по-современному говоря, натуральным игроманом, за зеленым сукном просиживал долгими часами, а кушать-то хотел. Вот для пущего удобства он и придумал вкладывать меж двумя ломтями хлеба кусок мяса. Идея понравилась другим картежникам, они ее подхватили. Потом она пошла в народ, и повара ее творчески развили, стали делать сандвичи уже не только с мясом.

Симон Лангсмен поднял голову и внимательно посмотрел на меня. В его взгляде смешивалось теперь уважение с какой-то искрой смешливости.

Вот только Сандвич был еще и первым лордом адмиралтейства, то есть морским министром. Великий мореплаватель капитан Кук, открывший эти острова, самую чуточку сподхалимничал. Знаменитостям это качество тоже свойственно.

— До этого времени я не знал того, что я оказал влияние на манеру писать не только Вильяма, но и Рихарда Хантри… Не подлежит сомнению, что тот, кто нарисовал этот портрет, хорошо был знаком с моими ранними портретами Милдред, — и он задумчиво посмотрел в сторону своей начатой, стоявшей на штангетах картины, будто бы этот уже выразительный набросок головы и лица натурщицы мог подтвердить правоту его слов.

Достаточно примеров, когда какие-то места получали названия в честь самих капитанов. Проливы – Магелланов, Берингов, Лаперуза, заливы – Гудзонов. Особенно много на картах островов, окрещенных по именам мореплавателей, открывших их. Классический пример – Тасмания.

— Но на этой фотокопии портрет Милдред не вашей работы? — все еще допытывался я, подступая теперь к интересующему меня вопросу с разных позиций.

На этом фоне история с Америго Веспуччи выглядит довольно странно. Картограф-то он, конечно, был весьма известный, но сам в Новый Свет плавал лишь однажды, в 1499 г., на корабле испанца Алонсо де Охеды. Эти земли были уже открыты и нанесены на карты.

— Нет, конечно! — уверенно ответил Лангсмен. — Выходит, я могу рисовать лучше…

Предположим, карта Веспуччи была лучше всех, но это еще не основание называть в его честь огромный континент. Гораздо логичнее было бы ожидать, что он будет назван, допустим, Землей Фердинанда и Изабеллы, по имени монархов, отправивших Колумба в плавание. Или, чем черт не шутит, Колумбией.

— …чем Рихард Хантри?

Тот же профессор Тейлор выдвинул другую версию, которая лично мне кажется гораздо более убедительной. В конце пятнадцатого столетия, уже после Колумба, за океан трижды плавал капитан Джон Кабот – точнее, итальянец на английской службе Джованни Кабото. Его экспедиции финансировали как раз бристольские негоцианты, а самую большую сумму вложил в это дело купец и таможенный старшина, человек в городе не последний, по имени Ричард и по фамилии Америк!

Мог ли Кабот назвать земли, обследованные им, именем своего главного спонсора? Вполне. А потом это название как-то незаметно прижилось на картах. Примеры тому были.

— Пожалуй… Впрочем, это же естественно! Ведь я не исчез на три десятка лет, как он, а продолжал все эти годы трудиться… Только вот не смог прославиться, как этот исчезнувший вдруг художник Рихард Хантри. Я пережил его, Бог этому свидетель, и картины мои тоже переживут его творчество. Портрет Милдред, который я сейчас рисую, будет жить дольше, чем то, что сделал Хантри…

Тем более что в распоряжении историков есть «Хроника всего света», написанная поляком Мартином Бельским и впервые изданная в 1551 г. Там черным по белому: «Амъерикус (Веспуччи. – А. Б.) прозван именем от великого острова Америка». Значит, бытовала в старину и такая версия. Бельский наверняка не сам ее придумал, сослался на расхожее мнение. Вот это уже гораздо ближе к реальности. Есть немало примеров, когда путешественники получали прозвища в честь тех земель, которые изучали: Муравьев-Амурский, Лоуренс Аравийский.

Симон Лангсмен держался и говорил сейчас уверенно, живо, как-то по-молодому свежо и приятно. Даже его изможденное морщинами лицо оживилось и порозовело. Да и взгляд засверкал твердо и уверенно.

У меня невольно сложилось впечатление, что даже теперь соперничество пожилого Симона Лангсмена с другими мужчинами за внимание и обладание красивой натурщицей Милдред Меад все еще продолжается по сей день!

А теперь вернемся в Англию. В Злосчастный век, как я уже говорил, гражданские войны приняли качественно иной характер. Прежде все было проще. Король ходил войной на строптивых баронов, либо они – на него. Единственное исключение – история Стефана и Матильды, когда за трон дрались два претендента, имевших на него приблизительно равные права.

Все гражданские войны Злосчастного века носили уже именно этот характер – борьбы претендентов на трон. Этому крайне благоприятствовали специфические английские условия. Именно там, а не в континентальной Европе, количество претендентов на трон, в той или иной степени законных, на квадратный метр прямо-таки зашкаливало. В результате многочисленных браков между членами трех владетельных домов – Английского, Нормандского и Анжуйского – к определенному моменту насчитывалось несколько десятков человек с той или иной долей королевских кровей в жилах. Причем не каких-нибудь бастардов, а вполне себе законных близких и дальних родственников, всяческих принцев, королевских братьев и сестер, дядюшек и тетушек. Любой из них теоретически мог претендовать на трон в случае пресечения правящей династии или слабости очередного монарха. Иные так и поступали и порой добивались успеха.

Глава 17

Кроме того, подобных претендентов, если сами они оказывались вдруг вялыми и нерешительными, всегда мог использовать в своих интересах какой-нибудь сильный и энергичный лорд. Таковым был, например, знаменитый граф Уорвик, по заслугам прозванный Делателем королей. Он не одного монарха как возвел на трон, так и сбросил с него.

Я направился на юго-восток штата, к каньону Хантри, по маршруту, указанному старым художником. Это был путь по краю пустыни. Движение здесь было совсем слабым, поэтому я ехал достаточно быстро, с учетом, конечно же, состояния местных дорог.

В девять часов вечера, подъехав к Копер-Сити, я миновал уже шахту медных разработок. При слабом вечернем освещении все выглядело здесь каким-то древним городом, который когда-то забросили великаны или их дети.

Итак, после победы над Уотом Тайлером Ричард Второй еще долго был лишен реальной власти. Всем заправлял его родной дядя герцог Глостер, а против него активнейшим образом интриговал другой королевский дядюшка, герцог Ланкастер, каковой сам втихомолку метил на престол. Еще во времена, когда Тайлер занял Лондон, агенты Ланкастера шныряли возле вожаков мятежников и зондировали почву. Не хотят ли те сменить короля Ричарда на другого, куда более достойного? Это у них не выгорело. Обломались и другие наполеоновские планы Ланкастера.

Вскоре я отыскал полицейский участок, представился дежурному капитану, продемонстрировав ему фотокопию своей лицензии частного детектива. На мой вопрос о шерифе капитан сообщил, что Бротертон находится сейчас в одном из соседних супермаркетов, где обычно собираются по вечерам большинство местных мужчин, чтобы потолковать за рюмкой о последних новостях и местных событиях.

А вот Глостер набрал такую силу, что однажды пробил через парламент решение предать суду и казнить нескольких фаворитов и министров Ричарда. Этот вельможа к тому времени располагал войском в сорок тысяч человек, поэтому депутаты и судьи особенно и не роптали. Дружная была семейка, аж слеза умиления прошибает.

Я сразу же направился по указанному адресу. Отыскав этот магазин-таверну, вошел внутрь и огляделся.

Между прочим, одного из помянутых фаворитов мне нисколечко не жалко. Это был тот самый коронный судья Роберт Трезильян, который залил кровью мятежников не одно графство.

Задняя стена большого помещения показалась мне почти черной от копоти и табачного дыма. Я увидел большую группу мужчин, которые пили пиво прямо из бутылок, а некоторые играли в биллиард на видавшем виды биллиардном столе, обтянутом сморщенным, требующим в ряде мест штопки, синим сукном. Никто из них не потрудился снять свою широкополую шляпу.

Однако Глостер вскоре прежнего положения лишился. Набрав силу, Ричард решил освободиться из-под опеки дядюшки. Хронисты эту историю описали подробно.

На заседании так называемого Великого совета король с самым простецким видом спросил:

– Дядюшка, а который мне год?

Ко мне сразу же подошел лысоватый мужчина, отметивший, как я неуверенно обводил взглядом помещение.

Герцог, ничего не подозревая, ответил:

Мы вежливо поздоровались, затем я спросил:

– Двадцать второй.

— Скажите, пожалуйста, далеко ли отсюда до каньона Хантри? Как туда проехать?

– Да неужто? – вскричал король. – Ну, тогда я со своими делами и сам управлюсь! Благодарствуйте за прошлые услуги, милый дядюшка, и вам спасибо, любезные милорды, но больше я в вас не нуждаюсь.

— Надо свернуть в другую сторону, налево от шоссе, примерно в миле на север. Потом еще четыре мили по той же дороге, до развилки-пересечения. Затем повернуть налево — и через две мили доберетесь к каньону. Вы, наверное, из тех, кто купил этот большой дом, не так ли? — с любопытством спросил он.

Вокруг здания в немалом количестве стояли и позвякивали оружием королевские солдаты.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — ответил я, покачав головой.

Не в силах сопротивляться, Глостер уехал в свое поместье и восемь лет сидел там тихо как мышка. Держись он так и дальше, остался бы жив, но его сгубили длинный язык и скука по большой политике.

— Извините, но я забыл, как называют этих людей. Они ремонтируют старый дом, хотят переделать его в какую-то религиозную миссию…

Повернувшись в сторону зала и повысив голос, он крикнул:

В то время как раз умерла супруга Ричарда, королева Анна. Король решил жениться на французской принцессе Изабелле. С политической точки зрения решение было весьма неглупое, оно потом обеспечило мир между Англией и Францией на четверть века. Но в Англии новым браком короля были недовольны многие, как простые люди, так и знатные. Патриотизм взыграл, изволите ли видеть. По мнению этих персон, королю следовало бы жениться на своей, на англичанке, а не искать невесту в чужих землях, тем более у чертовых лягушатников, неоднократно англичанами битых.

— Шериф, как называют тех странных парней, которые купили дом Хантри?

Вот тут в душе у дядюшки Глостера и ожила прежняя страсть к большой политике. Он заявился в Лондон и принялся ораторствовать на тамошних майданах. Мол, Изабелку – геть!

Один из мужчин, игравших в биллиард, прервал игру, прислонил кий к стене и не спеша подошел к нам. Ему было за пятьдесят, его седоватые усы были подкрашены как у военных.

Вот только времена стояли не прежние. Племянник без церемоний велел дядюшку арестовать и для пущей надежности посадить не в английскую тюрьму, а отправить за Ла-Манш, в город Кале, тогда еще принадлежавший англичанам. В этом Ричарду самым деятельным образом помогал его двоюродный брат Генрих Болингброк, сын герцога Ланкастера. Я же говорю, дружная была семейка, душа радуется, на нее глядючи.

— Это члены общества «Взаимной любви», — ответил он на ходу.

Тут как нельзя более кстати вынырнул какой-то мелкий судья, который принялся всех уверять, что именно ему Глостер в тюрьме признался, что всячески злоумышлял против короля. Ричард сокрушенно схватился за голову. Дескать, да кому же в этом мире можно верить, коли уж родной дядюшка!.. Судья, служитель Фемиды, врать не будет!

Увидев меня, шериф подошел ко мне и с любопытством спросил:

— Вы их ищете?

Специально обученные люди быстренько состряпали дело о государственной измене, по которому туго пришлось двум графам, самым сильным сторонникам Глостера. Одному отрубили голову, второго изгнали из Англии. Имения Глостера перешли в казну, называя вещи своими именами – в руки короля, а ему самому грозил суд по тому же делу. Однако гонец, посланный за ним, вернулся с ответом: «Предписание сие невыполнимо, ибо герцог Глостер скончался в заключении».

— Нет, вовсе не их, — ответил я. — Разыскиваю некую Милдред Меад, проживающую в этих местах. Я являюсь частным детективом.

Такое вот печальное совпадение. Или же нечто иное. Мало кто верил, что герцог умер своей смертью, но темой для всеобщих дискуссий это событие не стало. Было озвучено мнение, что король к ним отнесется крайне неодобрительно. Кое-где по углам, за бутылочкой англичане вяло дискутировали о чисто технических деталях. Мол, а как оно было? Палачи удавили герцога веревкой или задушили меж двумя перинками, как говорил слуга коменданта крепости, человек, безусловно, информированный? Особенного народного ропота не случилось. Глостер, в общем, уже мало кого интересовал. Людям своих житейских забот хватало.

Ознакомившись с фотокопией моей лицензии, шериф покачал головой:

Король Ричард видел, что дела идут гладко, жизнь удалась, и совсем распоясался. Выражение не мое, а Чарльза Диккенса. Основным его занятием стали турниры и пиры. За стол якобы усаживалось до десяти тысяч человек. Это, конечно, преувеличение, но пиры, безусловно, были многолюдными. Для пущего гламура Ричард возжелал, чтобы все его слуги, вплоть до самых мелких, были разодеты в пух и прах, что, понятно, требовало приличных денег.

— Вы все перепутали, дорогой! Милдред все здесь продала. Прошло уже месяца три, как она уехала в Калифорнию. Ей было трудно выносить уединение и одиночество. Так, во всяком случае, она сказала мне перед отъездом отсюда. Я пытался отговорить ее, доказывал, что у нее здесь есть много знакомых, подруг, друзей, а на новом месте ей будет очень трудно и тоскливо. Но она не согласилась с моими доводами, решив, как сказала, провести остаток лет в Калифорнии.

Король добывал их способами незатейливыми и порой весьма дурно пахнувшими. Постоянно повышал налоги. Как-то под надуманным предлогом обвинил в разнообразных нарушениях закона сразу семнадцать графств и с каждого содрал крупные штрафы. Провел через парламент, ставший прямо-таки ручным, решение, по которому в его карман отныне шли все торговые пошлины на вывоз шерсти. Англия экспортировала ее много, так что суммы были весьма внушительными. Одним словом, грабастал так, что просто удивительно, почему ему при тогдашнем обычае давать королям клички, не всегда и лестные, подданные не назвали его, скажем, Ричард Хапуга. Он такого вполне заслуживал, что уж там. И прецеденты случались.

— А где конкретно? — спросил я с нотками досады в голосе.

Наш родной князь, Юрий Долгорукий, кстати говоря, получил прозвище вовсе не за особенную длину рук, а за то, что при малейшей возможности подгребал к себе земли ослабевших соседей. Тогда все так делали.

У меня мелькнула мысль, что я проделал весь этот путь напрасно, так как не отыскал Милдред Меад, которая могла мне сообщить что-нибудь интересное о картине, для которой она, возможно, позировала. Покачав головой, шериф ответил мне:

— Она не сказала, куда точно едет.

В конце концов Ричард заигрался, присвоил себе имения умершего герцога Ланкастера до последней сотки. Законным наследником был сын, тот самый Генрих Болингброк, немало сделавший для Ричарда. В благодарность тот отправил его в изгнание во Францию на десять лет.

— А как зовут людей, к которым она поехала? — спросил я.

Узнав, что его форменным образом раскулачили, Генрих остервенел, как и мы бы с вами, наверное, на его месте. У него оставались кое-какие деньги и сторонники. Он стал собирать войско, готовился повторить подвиг Французской Волчицы и Роджера Мортимера. Это было уже совсем серьезно.

— Не знаю я и этого, — снова покачал головой шериф.

К тому времени в Англии простой народ продолжал в массе своей оставаться в плену прежнего наивного заблуждения. Мол, царь хороший, а бояре плохие. Если бы Ричарду не мешали очередные дурные советчики, он давно облегчил бы нам жизнь. На эту легенду работало и то, что после кровавого подавления восстания Тайлера ненавистный поголовный налог был все же отменен, чтобы не доводить людей до крайности и новых бунтов. Но вилланы считали это проявлением заботы доброго короля о простом народе.

— Они ей родственники?

Однако постоянное повышение других налогов настроило против короля городских ремесленников, купцов, мелких дворян, а умаление роли парламента – дворян покрупнее, к тому же насторожившихся после раскулачивания Болингброка. Мол, сегодня его, а завтра кого? Уж если король так поступает со своими близкими родственниками, то тех людей, которые ему ни с какого боку не родня, он и вовсе ограбит в два счета.

— Не имею понятия… Ведь Милдред никогда не распространялась о своей прежней жизни и о семье. Мне уже пришлось объяснять сегодня почти то же самое одной парочке молодых людей, побывавших здесь несколько раньше вас…

Одним словом, если использовать современные термины, рейтинг Ричарда упал ниже плинтуса. Это особенно опасно, когда имеется сильный соперник.

— Это молодой человек с рыжеватыми усами и девушка-блондинка, не так ли? Они ехали в подержанном голубом «форде»?

Когда Ричард отправился в Ирландию подавлять очередное восстание, Болингброк усмотрел подходящий для себя случай и высадился в Англии со своим воинством. Не исключено, что его планы не простирались очень уж далеко, и он намеревался только потребовать назад свои поместья. Такой поступок был бы вполне обычным для средневекового знатного лорда.

— Вот-вот! — подтвердил шериф. — Значит, вы путешествуете вместе с ними?

Однако очень быстро оказалось, что Ричард всем осточертел. Города встречали Болингброка восторженно. Отряд королевских войск, высланный против него, постоял-постоял и тихонечко отступил. Несколько могущественных лордов явились на подмогу со своими дружинами. Тут уже можно было замахнуться на что-то посерьезнее.

— Нет, но заодно хочу встретиться и с ними, — уклончиво ответил я, не желая компрометировать эту известную мне парочку.

Болингброк занял Лондон, где первым делом повесил четырех министров Ричарда. Такие популистские меры имели большой успех не только в те времена. Электорату и теперь очень нравится, когда кто-то прилюдно вешает министров.

— Думаю, вы отыщете их у каньона Хантри. Они выехали отсюда после заката солнца. Я предупреждал их, что там будет сложно: их будут пытаться обратить в свою веру. Я точно не представляю, во что они там верят, но один из их новичков рассказал мне, что они там просто купаются в деньгах. Это общество заплатило Милдред за ее старый дом и землю более ста тысяч долларов. Представляете?! Учтите это и крепко держитесь за свой кошелек при общении с такими странными людьми, — добавил он с улыбкой, но серьезным тоном.

Ричард услышал о таких вот новостях политической жизни, вернулся в Англию так быстро, как только мог, и оказался в одиночестве. Войско, приплывшее с ним из Ирландии, быстро разбежалось. Валлийцы поначалу собирались было за него драться, но чуть подумали и разошлись по домам. Два родных брата Ричарда, Эксетер и Суррей, поехали выяснить, что, собственно, Болингброку нужно от жизни. Эксетер угодил за решетку, а Суррей верно оценил расстановку сил и быстренько переметнулся. В знак преданности он убрал со своего герба оленя, эмблему Ричарда, и заменил его розой, символом Болингброка.

— Спасибо, шериф, буду внимателен, — заверил я.

Оставшись без всякой поддержки, Ричард сдался одному из сподвижников Генриха и поторопился официальным образом отречься от престола. Видимо, он полагал, что после этого победитель оставит его в живых и содержать за решеткой будет с комфортом.

— Кстати, меня зовут Бротертон, — представился он наконец.

— А меня Лу Арчер, — ответил я. Мы дружелюбно пожали друг другу руки.

В августе 1399 г. Болингброк короновался под именем Генриха Четвертого и тут же назначил принцем Уэльским, то бишь наследником престола, своего сына, чем заложил мину под прежние порядки. Безусловно, кое-какие права на трон он в силу происхождения имел. Но согласно старинному наследственному праву гораздо больше таковых было у Эдмунда Мортимера, графа Марча, к тому же официально признанного бездетным Ричардом наследником престола.

Поблагодарив шерифа за сведения, я пошел к выходу. Он пошел вслед за мной. На дворе мы остановились и посмотрели друг на друга.

Генрих отправил графа за решетку. Сделать это оказалось тем более просто, что Мортимеру было всего восемь лет, и взрослыми влиятельными сторонниками он попросту не располагал. Все увидели, что старинное наследственное право больше не действует. Его заменил другой принцип – кто смел, тот и съел. Отсюда берут начало войны за престол Злосчастного века.

— Я, конечно же, не хочу вмешиваться в ваши дела… Ваши и Милдред… — задумчиво, с некоторым колебанием проговорил шериф. — Но я ее близкий друг, откровенно говоря. Не могли бы вы сказать, зачем вы ее ищете?

Уже через несколько месяцев Ричард отдал богу душу. Тюремщики с честнейшими глазами уверяли, что обнаружили утром бывшего короля мертвым, но люди не верили им уже тогда. Живой Ричард представлял для Генриха смертельную опасность. Он стал бы знаменем для всех, кто попробовал бы восстановить его на престоле, чтобы получить за это немало сладких пряников.

— Я не столько хочу встретиться с ней, — уклончиво ответил я, — сколько с теми двумя молодыми людьми, которые недавно спрашивали вас о ней… Родители той девушки, которая путешествует с парнем, просили меня поскорее вернуть ее домой…

Такая попытка произошла еще при живом Ричарде, буквально в первые месяцы царствования Генриха. Составился заговор, во главе которого стоял близкий родственник Генриха из Йоркского дома. Я же говорю, дружная семейка. Заговорщики планировали пригласить новоявленного короля в Оксфорд на рыцарский турнир, да там и зарезать. Согласно хроникам, главу заговорщиков выдал Генриху собственный отец. А потому мне нисколько не верится, что Ричард умер естественной смертью, от тоски, по Марку Твену: «Здесь разорвалось сердце несчастного узника». Ему просто не полагалось оставаться в живых.

— У меня, признаться, уже мелькала мысль о том, не убежала ли та молоденькая блондинка из дому… — признался шериф.

Тело Ричарда, выставленное на всеобщее обозрение, видимых повреждений не имело. Мало ли способов отправить человека на тот свет, не оставляя следов?

— Я бы так резко не ставил вопрос, — покачал я головой. — Но питаю надежду, что мне удастся уговорить и отвезти девушку домой, к родителям. Ей уже 20 лет, она относительно самостоятельна… Но по возрасту, конечно, а не по поступкам и рассудку…

Стоит заметить, что простонародье, как это порой случалось не только в Англии, в смерть Ричарда не очень-то поверило. Долго ходили слухи, что убит был кто-то другой, похожий на него. Добрый король-батюшка с помощью верных друзей бежал и скитается теперь по стране переодетым.

На этом мы и попрощались. Шериф возвратился в помещение, а я сел в машину и отправился дальше, чтобы найти в темноте каньон Хантри.

В подобных случаях частенько как из-под земли выскакивают самозванцы, иногда в немалом количестве. У нас в России государей императоров Петров Федоровичей объявилось не менее сорока, и это еще по неполным подсчетам. В Англии фальшивого Ричарда не нашлось, и Генрих Четвертый просидел на престоле почти четырнадцать лет.

Через некоторое время я все же добрался до нужного мне места, хотя пришлось попотеть, чтобы достичь цели. С высоты каньона были видны далекие огоньки Копер-Сити, множество домов с освещенными окнами…

Личностью он оказался совершенно бесцветной, и его правление ровным счетом ничем не примечательно. Происходило все то, что случалось уже не раз: войны с мятежными баронами и шотландцами, подавление очередного восстания валлийцев, на сей раз под предводительством деятельного вождя охватившее весь Уэльс. Знаменит сей король одним, и то с необходимой приставкой «печально». Именно при Генрихе Четвертом в 1401 г. был принят статут «De Heretico Comburendo», что в переводе с латинского означает «О сожжении еретиков».

Я огляделся вокруг. Самым высоким зданием был старый, но довольно прочный, по-своему красивый величественный дом, увенчанный широким резным крыльцом. Дорогу, ведущую к его входу, перегораживали металлические ворота и высокий забор. Когда я подъехал ближе и вышел из машины, чтобы попытаться самостоятельно открыть эти массивные ворота, до моего слуха донеслись звуки довольно громкой песни, какой мне еще никогда не приходилось слышать.

Этот статут был в первую очередь направлен против лоллардов. Других еретиков в тогдашней Англии просто не было. В нем говорилось, что всякий человек, упорствовавший в ереси, подлежал наказанию, неизвестному прежде в королевстве – сожжению на костре. Приговор выносил исключительно церковный суд. Обвиняемый не мог подавать апелляцию светским властям. Порой певцы прав и свобод любят подчеркивать, что в Англии не было инквизиции. Да, не было – как организованной структуры. Ее функции выполняла церковь, вооруженная этим статутом.

Осмотревшись, я заметил в полутьме стоявший неподалеку старенький голубой «форд» Фреда Джонсона. Когда я с интересом приблизился к машине, из нее вылез сам Фред и медленно пошел по направлению к горящим фарам моей машины. Его рыжеватые усы были почему-то мокрыми, а борода, похоже, в крови. Не узнав меня в полутьме, он долго всматривался в меня, не проронив ни слова.

Упомяну и о другом событии, если можно так выразиться, с обратным знаком. Впервые в истории Англии высокопоставленный церковный иерарх был предан светскому суду и приговорен к смерти. Речь идет о Ричарде Скроупе, архиепископе Йоркском. Когда против короля выступили мятежные лорды – некоторые из них помогли ему раньше занять престол, – Скроуп неосмотрительно к ним примкнул. Он явно рассчитывал на то, что в случае чего по традиции будет подвергнут суду церковному, а эта каста своих не выдавала, что бы они ни наворотили.

— Что случилось? — спросил я резко и нетерпеливо.

Однако король поступил по-другому. Он явно желал указать церковным иерархам их место в новой системе отношений.

Фред пошевелил заметно опухшими губами, прежде чем внятно ответить на мой вопрос:

Между прочим, Скроуп вместе с архиепископом Кентерберийским участвовал в коронации Генриха. Но чего стоит услуга, которая уже оказана?

Именно Генрих Четвертый и был тем самым королем, которого хватил удар во время молитвы в Вестминстерском аббатстве, перед гробницей святого Эдуарда Исповедника. Он свалился, был перенесен в трапезную, там через пару часов и скончался, не приходя в сознание.

— У них там моя девушка… — тихо проговорил он. — Они пытаются обратить ее в свою веру…

В эту минуту громкий псалом оборвался на полуслове, словно тонущий корабль с поющими на нем людьми вдруг неожиданно пошел под воду. Наступила резкая тишина.

Чарльз Диккенс, относившийся к нему без малейшего респекта, прокомментировал это с присущим ему юмором: «Существовало предсказание, что Генрих умрет в Иерусалиме, каковой, вестимо, не есть Вестминстер. Но поскольку трапезная аббатства издавна называлась Иерусалимской палатой, народ говорил, что это один черт, и был вполне удовлетворен свершившимся».

С крыльца начал сходить мужчина, внимательно посматривающий в сторону моей машины. В эту минуту до нашего слуха донесся наполненный страхом голос вскрикнувшей девушки.

Новым королем под имением Генриха Пятого стал законный сын покойного, официальный наследник престола. Все вроде как произошло по закону, однако по новому, отменившему старинное правило наследования. Так что теперь для каждого обладателя доли королевской крови теоретически существовала возможность занять престол, если сложатся подходящие обстоятельства и отыщется достаточное количество солдат.

Фред резко дернул головой.

Со смертью бездетного Ричарда Второго династия Плантагенетов пресеклась. Остались ее дальние родственники, но они уже не играли никакой роли, влиятельной силы не составляли. На шахматной доске прочно утвердились два ферзя – роды Ланкастеров и Йорков. Их представители имели примерно равные права на трон. Оба семейства происходили по прямой линии от младших сыновей короля, совершенно законных, никаких бастардов. Ни один из них не собирался добровольно отойти в сторонку и уступить сопернику. Такое просто-напросто не в человеческой природе.

— Она… там!.. — воскликнул он.

Пока что на троне довольно прочно утвердились Ланкастеры. Однако Йорки, как кошка за мышкой, зорко следили за родственничками и готовы были вступить в игру при первом удобном случае.

Я двинулся к багажнику машины, чтобы вынуть оттуда чемодан, в котором находился и мой пистолет. Тут же вспомнил о том, что оставил его в моей машине на стоянке аэропорта в Санта-Тереза. С чувством досады я повернулся на шум вблизи и лишь теперь заметил, что мы с Фредом окружены шестью-семью бородачами в рабочих комбинезонах. Несколько женщин стояли в стороне, внимательно и холодно посматривая на нас. На них были темные, длинные юбки, черные кофты, а лица худые и аскетично безразличные.

Внутри страны Генрих Пятый не совершил ничего достойного внимания, но заслуженно прославился как полководец. Еще будучи принцем Уэльским, он командовал армией, подавившей тот самый мятеж Глендовера, охвативший весь Уэльс. Потом довольно быстро разбил мятежных лордов Перси. Это многочисленное знатное семейство обитало на границе с Шотландией. Благодаря тамошней вольной жизни, не стесненной никакими законами, оно в грош не ставило королевскую власть.

— Вы нарушаете нашу вечернюю службу! — сердито обратился ко мне один из бородачей, видимо, старший. Ему было лет сорок, он говорил как-то монотонно.

Чуть позже я подробно расскажу об этой очень интересной области Англии и отморозках, обитавших там.

— Мне жаль, если наше появление здесь, у ворот, чем-то вам помешало. Но я ищу здесь мисс Бемейер, молодую девушку-блондинку. Я частный детектив и работаю по поручению ее родителей. Шериф знает, куда и зачем я отправился.

Потом Генрих провел три крупные военных кампании во Франции в рамках бесконечной как песня табунщика Столетней войны. Такое впечатление, что противники порой вели ее исключительно по привычке. Деды воевали, отцы воевали, традиция, однако.

— Мы не признаем здесь его власти! — резко бросил бородач. — Тут теперь святая земля, освященная нашим духовным пастырем. Единственным авторитетом для нас является голос гор, неба и нашей совести!

Именно Генрих блестяще выиграл одно из самых знаменитых сражений Столетней войны – битву при Азенкуре, состоявшуюся 25 октября 1415 г. Итог впечатляющий: десятитысячная английская армия самым форменным образом расколошматила двадцатитысячное французское войско. Главную роль в этом сыграли как раз простолюдины. Английские лучники из крестьян буквально выкосили ливнем стрел блестящую французскую рыцарскую конницу. Английские потери составили 1600 человек, французские – 5000.

— Тогда обратитесь к своей совести и быстренько позовите сюда своего пастыря, — проговорил я строго, но с некоторыми нотками насмешки в голосе.

Сделаю филологическое отступление для эрудитов. В последнее время появилось несколько публикаций, авторы которых пишут «Азенкур» как «Аженкур», уверяя, что по правилам французской грамматики так правильнее. Истине это никоим образом не соответствует. Французы всегда писали «Азенкур» через «з». Деревня Аженкур во Франции существовала с незапамятных времен, но располагалась далеко от Азенкура и к событиям Столетней войны никогда никакого отношения не имела.

— Вам следует говорить о нем с большим уважением… Сейчас он занят, выполняет важный обряд.

Чуть позже союзник Генриха, герцог Бургундский, взял Париж и передал его англичанам. Это был пик английских успехов во Франции.

В эту минуту до нас вновь донесся крик девушки. Фред сразу же направился к воротам, я последовал за ним, решительно и непреклонно.

Чувствуя себя победителем – к чему у него были, надо признать, все основания, – Генрих выставил французскому королю Карлу Шестому пакет серьезных требований. Он заявил, что тот должен признать законным наследником французского престола именно его, а не дофина Карла, отдать Англии герцогство Нормандское, только что занятое Генрихом. Наконец, на сладкое, французская принцесса Екатерина должна была стать женой Генриха и получить в приданое два миллиона золотых крон.

Бородачи теснее сгрудились, преграждая нам путь.

Я немного отступил, набрал в легкие побольше воздуха и громко закричал, адресуя свои слова темному дому:

Карл все это подписал без особых дискуссий. Задачу Генриху облегчило то, что Карл, в чем не сомневается ни один историк, был сумасшедшим на всю голову. В редкие периоды просветления, или ремиссии, как выражаются психиатры, он не становился ни умнее, ни деятельнее. Называя вещи своими именами, скажу, что Генрих просто-напросто загнал слабоумного дурачка в угол и помахал у него под носом кулаком в латной перчатке. Такова обыкновенная дипломатическая практика, без особых изменений сохранившаяся до наших дней.

— Эй, шеф, выходи сюда, сто чертей тебе в глотку! Я разыскиваю мисс Бемейер, и не отступлю так просто! Я нанят ее отцом! Этот дом и все здесь вокруг когда-то принадлежало ему!

Неизвестно, как сложилась бы судьба Франции, осталась бы она вообще самостоятельным государством, проживи Генрих еще хотя бы лет десять. Ему было всего тридцать четыре года.

— Сейчас все это наше! — возразил мне старший бородач, и тут же поправился: — Оно принадлежит нам. Обществу. А вы нарушаете право частной собственности.

Конечно, продолжительность жизни была тогда гораздо меньше. В романах XIII в. можно прочесть пассажи вроде: «Вошел человек с совершенно седыми волосами и бородой, старик пятидесяти лет». Нынешние пятидесятилетние дядьки, прочитав такое, искренне похохочут. Иные из них тут же натянут джинсы и футболочку, сядут за руль и покатят на свидание с двадцатилетней студенткой.

Остальные мужчины хором одобрения подтвердили слова говорившего, выражая свою солидарность.

Автор этих строк, написав сие, специально сходил к зеркалу и лишний раз удовлетворенно убедился, что в его шестьдесят три седины в волосах и бороде не более половины.

— Мы заплатили за дом и эту землю большие деньги, — продолжал говорить старший из них. — Теперь это особое место, которое охраняет наш покой и нас самих в это неспокойное, смутное время. И мы не желаем, чтобы к нам сюда проникало зло со стороны!

И все же для тех времен тридцать четыре года – относительная молодость. Но Генрих подхватил какуюто заразу, скорее всего, дизентерию, в ту войну наносившую особенный урон обеим враждующим сторонам, и вскоре умер.

— Хотите спокойствия, тогда приведите сюда мисс Бемейер! — твердо и резко возразил я ему в ответ.

Вскоре произошло событие, поначалу не оцененное по достоинству заинтересованными лицами. Вдова Генриха Екатерина, женщина исключительно красивая и молодая – всего двадцать один год, – отнюдь не собиралась уходить в монастырь и хоронить себя в четырех стенах. Наоборот, она намеревалась отдать должное радостям жизни и недвусмысленно дала понять вельможам, окружающим ее, что хочет замуж – здесь, в Англии, и не за иностранца.

— Эта бедная девушка принимала наркотики, — заявил незаметно подошедший со стороны дома пастырь Общества. — Поэтому теперь ей необходима моя помощь. Сейчас она стонет третий раз в волнах страха…

Ситуация возникла щекотливая и доселе невиданная. Любой потенциальный муж при таких условиях был бы вассалом королевы, а таких браков прежде не случалось.

— Я не уйду отсюда без этой девушки! — твердо проговорил я, приближаясь к воротам.

Парламент срочно собрался на внеочередное заседание и чуть ли не год ломал голову насчет того, какой по этому поводу сочинить закон. В конце концов он был принят, причем достаточно жесткий. Во-первых, вдовствующая королева имела право вновь выйти замуж только с согласия правящего короля, которому должно быть не менее четырнадцати лет. Сыну Екатерины, провозглашенному государем Генрихом Шестым, шел лишь седьмой годочек. Во-вторых, по происхождению супруг Екатерины не должен был ей уступать, то есть быть человеком королевской крови, иначе брак не допускался как «оскорбительный для королевской короны». В-третьих, даже если кандидат полностью соответствовал второму пункту, после венчания все его владения полагалось конфисковать в казну.

— То же самое заявил и я им недавно! — вскричал Фред, вмешиваясь лишь теперь в разговор. — Они просто избили меня… — в его голосе послышались нотки разочарования и жалости к себе.

Суров был закон не по-детски, но так и остался пустой бумажкой. Что-что, а уж подобные пустяковины не в состоянии остановить влюбленную женщину. Екатерина отмахнулась от знатных ухажеров, круживших вокруг нее, влюбилась по уши в молодого валлийского дворянина по имени Оуэн Тюдор и вскоре с ним обвенчалась. Брак считался тайным, но о нем знали буквально все. Тем более что от второго мужа Екатерина родила четверых детей, а уж такое дело в секрете не удержать. Парламент это как-то проглотил, мало того, новым указом признал детей Екатерины полноправными членами королевского семейства, крайне многочисленного к тому времени.

— Это он давал девушке наркотики, — сердито откликнулся пастырь. — Она сама рассказала нам недавно об этом. Я чувствую себя просто обязанным искоренить в ней это страшное зло!

И Ланкастеры, и Йорки с высоты могущества и происхождения отнеслись к новоявленным родственничкам благодушно, даже откровенно пренебрежительно. Никакой сильной партии за молодыми Тюдорами не стояло, они были сами по себе. А потому их оставили в покое. Пусть живут как хотят, мало ли в Англии людей с королевской кровью, ровным счетом ничего собой не представляющих.

Я начинал уже злиться. Мне захотелось хорошенько отделать этого пастыря, хоть я и отдавал себе отчет в том, что выполнить это сейчас очень трудно. Вернее, не было ни реальной возможности, ни смысла вступать в драку вдвоем с трусливым Фредом против множества крепких мужчин-бородачей.

Кто бы мог подумать, что через полсотни лет именно Тюдор станет и основателем новой династии, и могильщиком Ланкастеров и Йорков, кого в переносном, а кого и в самом прямом смысле.

Резко повернувшись, я направился к своей машине.

Смело можно сказать, что Генрих Шестой был самым невезучим из всех английских королей. В этом убеждает даже беглое знакомство с его биографией. Как выражались Стругацкие о другом герое, «за что бы он ни брался, все проваливалось».

Глава 18

Он стал единственным из английских королей, кто был по всем правилам коронован и французской короной, но именно при нем Англия лишилась практически всех владений во Франции. Невзгоды пошли чередой. Сначала умер герцог Бедфорд, лучший английский полководец того времени. Потом пришлось сдать Париж французам. Появилась Орлеанская дева, Жанна д’Арк, нанесла англичанам ряд чувствительных поражений, вынудила их оставить некоторые области и стратегически важные города. С Англией порвал ее многолетний и сильный союзник – герцог Бургундский. Англичане потеряли Нормандию.

Наконец,15 апреля 1450 г. они потерпели сокрушительное поражение в полузабытой, но решающей в истории Столетней войны битве под Форминьи. После чего Англия из всех владений на континенте сохранила только город Кале еще на сто восемь лет. Потом французы и его отняли.

Нервный, психически надломленный Фред Джонсон, по-моему, не был сейчас в состоянии вести свой «форд». Он безмолвно мне подчинился и сел в мою машину, обескураженный и тихий, как нашкодивший ребенок. Опустившись на сиденье, он склонил голову на свою запачканную кровью рубашку. Я был уверен в том, что теперь он не сделает даже попытки ускользнуть от меня, чтобы куда-нибудь скрыться.

В 1450 г. в Англии полыхнуло очередное крупное восстание, вызванное в том числе и постоянным повышением налогов из-за военных расходов. Мятежники снова ненадолго стали хозяевами Лондона.

Мы с ним сразу же отправились в обратный путь…

* * *

Предводителем восстания стал некий Джек Кэд, личность, во многом так и оставшаяся загадочной. Достоверно известно, что он воевал во Франции, не исключено, что получил хорошее образование. Не зря один из его врагов, лорд Сэквилл, сказал потом: «Каково бы ни было происхождение Кэда, его познания дают ему полное право называться джентльменом».

Шериф Бротертон поджидал моего возвращения, ерзая в своей машине вблизи дорожной полиции. Как только я въехал в Копер-Сити, то сразу же заметил его машину и поспешил припарковаться рядом.

Образование играло тогда огромную роль в жизни человека и давало ему нешуточные права. К примеру, было время, когда от наказания за любое уголовное, но не политическое преступление автоматически освобождался всякий англичанин, имевший право быть рукоположенным в священники, то есть умевший читать и писать, даже при отсутствии у него духовного образования. Легко представить, сколько всего наворотили образованные люди, надежно защищенные от уголовного суда.

Не зря со временем закон был изменен. Теперь этой привилегией можно было воспользоваться один-единственный раз. Чтобы избежать рецидивов, каждому грамотею, попавшемуся на какой-то уголовной статье, ставилось на палец особое клеймо. Судьи предупреждали его о том, что в следующий раз он уже не отвертится от наказания и получит по всей строгости.

Мы оба вышли наружу, Фред Джонсон оставался в моей машине, безмолвно дожидаясь, пока я все расскажу представителю местной власти.

Происхождение Кэда так и осталось неизвестным. Сам он упрямо твердил, что зовут его Джон Мортимер. Была такая весьма знатная англо-шотландская фамилия. Так этот человек и подписывался, когда возникала такая необходимость.

Шериф с любопытством наклонился над окошком моей машины и внимательно всмотрелся в покрытое засохшими следами крови лицо Фреда Джонсона.

— На вас напали; — спросил он официальным тоном полицейского.

Некоторые историки считают, что именно претензии Кэда на знатное происхождение обеспечили ему поддержку многих рыцарей и мелкопоместных дворян графства Кент, в чьих руках было управление на местах. Случилась вещь, для восстаний уникальная. Жители многих деревень примкнули к мятежникам Кэда не в результате агитации, а потому, что получили приказ это сделать от властей графства. Высказывается предположение, что за спиной Кэда стояли сообщники, так и оставшиеся неизвестными, располагавшие и военными специалистами, и значительными суммами. Неподалеку от Лондона, в Блэкхите, мятежники построили самый настоящий укрепленный лагерь по всем правилам тогдашней фортификации, со рвами и оборонительными сооружениями. Для такого дела одного энтузиазма мало. Необходимы и опытные люди, и деньги.

Мятежники разбили отряд королевских войск, посланный против них. После этого они через посредников передали королю «Перечень жалоб и требований народа Кента», состоящий из полутора десятков пунктов.

— Я ударил одного из них… — признался Фред тихим голосом. — Он ответил тем же… — теперь в его голосе чувствовалась даже гордость от недавнего приключения. — В общем-то не стоит, по-моему, особенно говорить об этом происшествии…

Шериф Бротертон был явно разочарован таким оборотом дела. Ему, похоже, хотелось сразу же крепко прижать эту религиозную Общину, чтобы показать, кто здесь хозяин во всем районе.

На сей раз там не было ничего о правах и вольностях вилланов. Чистейшей воды финансы и экономика. Мол, короля окружают продажные фавориты, которые без зазрения совести грабят государственную казну и покрывают свое воровство непосильными налогами, накладываемыми на народ. Защитить свои права в суде можно только с помощью взяток и обмана. Приближенные короля не платят долгов, сделанных ими во время поездок по стране. Честные люди несправедливо обвиняются в измене, чтобы знатные бароны и дворцовая челядь могли на законном основании присвоить их земли и собственность. Народ стонет от произвола слуг короля, алчущих безгранично увеличить свое богатство. Система налогообложения несправедлива и разорительна для народа.

— Вы отказываетесь написать на них жалобу? — спросил он с нотками удивления и досады в голосе.

Особых славословий в адрес короля как отца и заступника народа на сей раз не было. Правда, вновь всплыл вопрос о дурных советчиках, которых король должен был удалить и заменить лояльными лордами.

— Да! — подтвердил Фред.

Как всегда и случается, восстание стало раскручиваться уже без малейшей агитации со стороны мятежников. Люди собирались в отряды и приходили в лагерь Кэда. Другие ограничивались тем, что на свой манер наводили справедливость на местах. Так в Уилтшире взбунтовавшиеся вилланы вытащили из церкви и убили епископа Солсберийского, жестоко их притеснявшего.

— Подумайте хорошенько над этим, — посоветовал ему шериф. — Ваш нос все еще кровоточит… Зайдите в дом, в нашу резиденцию. Мой помощник сделает вам первую перевязку.