Она сегодня просто переполнена разговорами.

— Сначала ноги покажи. — Докторша осматривает мои многострадальные ноги и качает головой. — Нужен кипяток, я ромашки принесла, сейчас заварим и сделаем ванночку. На ночь вот этой мазью намажешь, и все успокоится.

Она ставит на плиту воду в невесть откуда взявшейся миске и снова садится на табурет. Плита работает, газ горит голубоватым пламенем, и я зачарованно смотрю на это.

— Чаем-то угостишь? Сиди, я сама себе налью. — Она включает мой новый чайник и сыплет в чашку чай. — Весь день я думала о нашем утреннем разговоре, и кое-что вспомнила.

— Да?

— Да. — Докторша сурово смотрит на меня. — Негодная девчонка, никакого почтения к старшим!

— Ага, вообще никакого.

— Молчи лучше. — Докторша налила в чашку кипятка, а я снова принялась за компот. — Наверху жила у нас старуха, Мироновна. Там сейчас Юзек живет, бабка ему какой-то дальней родней приходилась, а как состарилась совсем, Юзека отец за ней ухаживал, и квартира ему досталась, а он ее сыну отдал. Ну, это все неважно, а важно другое. Там квартира такая: одна основная комната, вторая в мансарде — вот такая же, как у тебя наверху, только там из прихожей было две двери, в одной комнате жила Мироновна, а маленькую время от времени сдавала. И одно время там квартирантка жила, Полина. Приехала не то из Торинска, не то из Суходольска, точно-то я не помню, а работала на кондитерской фабрике, конфеты приносила всем соседям. Хорошая была женщина, очень красивая, но судьба как-то не задалась, и она приехала сюда. А жить-то где, общежитие не дали, квартиру отдельную снимать — дорого, вот и жила у Мироновны в этой комнате злополучной. Жила тихо, никого не трогала, а потом вдруг вспыхнул жуткий скандал — местные бабы обвинили Полину, что она путается с их мужьями. Тут во дворе флигель, там жила Лешкина мать, Галина Митрофановна — ну, того Лешки, что Зойкин муж, которого убили недавно. А тогда еще и его отец жил, на тот момент ему под шестьдесят было, а Лешка был подростком, он поздний у них, долгожданный, и семья была хорошая, а тут этот скандал, и Василия Сергеевича, отца Лешкиного, тоже припутали, что он, дескать, ходил к Полине, Митрофановна тогда, помню, даже выгнала Василия Сергеевича из дома. Зойкиного отца тоже туда подвязали, и Ленькиного — того Леньки, что убили недавно, и еще кое-кого. Колотились тогда бабы к Мироновне в квартиру, даже милиция приезжала, а Полина вдруг пропала, как в воду канула. Ну, Рустам говорил — что ей, сама-одна, что курай в степи, снялась с места и уехала подальше от сплетен и скандалов. Ни родни у нее, ни детей. И никто ее, конечно, не искал — уехала и уехала, что ж теперь. Я сразу и не вспомнила о ней — вот так, с ходу, потому что было это очень давно, я даже фамилии ее не помню. И я думаю — а что, если это она там… ну, в твоем отсеке? Никто не видел, как она съезжала, Мироновна тоже, и кое-какие вещи ее остались, а теперь я думаю — возможно, что никуда она и не уезжала, заманили ее в подвал и убили, ведь знали, что искать не станет никто.

— Кто это мог сделать?

— Да кто угодно. Скандал был большой, бабы бунт устроили, стыдно было смотреть, и маленькая Эльмира спрашивала, что за крик, а что ей скажешь.

— А кто конкретно этот скандал затеял?

— Кто знает… но приходила ко мне Зойкина мать, Ирина, — она рассказала, и о Рахиме что-то говорила, но я точно знаю, что Рахим не изменял мне, он не такой был человек. А сначала Галина приходила, Лешкина мать, намекала на Полину и Рахима, но я ее сразу прогнала с такими разговорами, это было просто нелепо.

Ну да — он только дочь вашу убить мог, теоретически, а попарить на стороне морковку — так это никогда.

— А кто же был первоисточником, так сказать?

Докторша вздохнула.

— Думала я тогда об этом, и кажется мне, что это Галина Митрофановна. Она авторитетом большим пользовалась, ну и всех окрестных детей она принимала в нашем роддоме, легкая была у нее рука на эти дела. Но вот зачем ей это понадобилось… не иначе, чем-то ее обидела Полина. Галина Митрофановна была весьма крутого нрава дама, и уж если ей кто дорогу переходил, ничем не гнушалась. Вот как невзлюбила она невестку, например — ну, и не дала им с Лешкой жизни. По итогу Лешка спился… хотя тут и он виноват, конечно, а все ж… Ну, это неважно теперь, а относительно останков, то одна Полина исчезла так.

— Как же теперь узнать, она или не она. — По кухне, перебивая запах свежей краски, распространяется травяной аромат. — Закипело…

— Выключай, пусть остынет. Как остынет так, что ноги сможешь держать, посидишь минут десять, потом ноги вытрешь, вот этой мазью намажешь, носочки наденешь — и в постель. К утру воспаление уйдет. — Докторша пьет чай маленькими глотками. — А как узнать… мы тогда работать начали, я в детской больнице, Рустам — в городской травматологии. А Полина эта в цеху неосторожно травмировалась, и дали ей отгулы, только бы не было несчастного случая на производстве, ну а ей деваться некуда, работа нужна, пришла домой, а рука-то сломана, болит. Она вечером к нам пришла со слезами, и я ее повезла к Рустаму, у него как раз дежурство было, и он там ей снимок делал, гипс накладывал — ну, все как полагается. Ругался, что вот выбросили человека — лечись, как знаешь, а ей выплата была положена и что-то там еще, но тогда комиссия, расследование, а так просто дали отгулы, а на работе она числилась как работающая, и зарплата начислялась. Полина же очень просила шума не поднимать, начальства боялась. А у нее была сломана правая лучевая кость, это я отлично помню. У нас в отсеке коробки, там ее история болезни должна быть и снимок тоже. Рустам писал статьи в медицинские журналы, и кое-какие документы брал домой. Те, каких не хватятся. Вот там у него есть снимок тогдашний, я отлично помню, как он мне его показывал и говорил: смотри, классический перелом, как в учебнике.

— И среди записей есть фамилия, год рождения этой Полины?

— Уверена, что есть, ведь с паспорта переписывали в больнице. — Докторша заметно оживилась. — Тогда с этим строго было, со слов ничего не заполняли, только с паспорта.

Значит, завтра я позвоню Рите, а она позвонит своему симпатичному супругу. И как бы я ни была зла на Риту, но дело прежде всего. Тем более сейчас, когда я притащила сюда Лизкину дочь, мне нельзя рисковать, а потому все убийцы должны быть пойманы и посажены в зиндан.

А завтра начинается какая-то другая жизнь.

14

В детском городке шум и возня, песочница забита малышней. Яркие ведерки, совочки, формочки для «пасочек» — в общем, веселье. У нас ведерка нет, надо купить. У девчонки должно быть все, что есть у других детей, раз уж она живет у меня.

— Хочешь в песок? Там грязно, конечно…

— Нет. — Девчонка попятилась. — Нет, не хочу.

Думаю, она сейчас думает о приюте, и вот эта крикливая толпа напоминает ей о тамошних деньках.

— А качели?

— С тобой.

— Ну, тут без вариантов. Идем.

Я веду ее в сторону качелей, и мы обе ощущаем себя неуютно.

— А хочешь, пойдем уток смотреть? А качели потом.

— Уток!

Мы переходим мостик, перекинутый через пруд, и идем в сторону лодочной станции. Там есть заводь и живут утки, хозяин лодочной станции сделал небольшой домик на воде, она здесь все время теплая за счет трубы теплотрассы, подтекающей постоянно. И утиное семейство который год не улетает никуда, так и зимуют эти попрошайки на месте, и размножились они значительно. Мало того, в заводи водятся рыбки гуппи, что и вовсе невиданное дело. Они потеряли яркий окрас, но отлично переживают зиму в горячей воде, текущей из трубы.

— Вон, гляди — плавают, видишь?

— Утки?

— Они самые.

Девчонка зачарованно смотрит на возню уток, а я достаю пакет с бутербродами, которые взяла на всякий случай. Кто ее знает, чего ей захочется, она позавтракала кашей, которую принесла докторша, а я попила чаю, но мало ли, вдруг проголодается. Теперь я думаю, что часть бутербродов мы можем пожертвовать уткам.

— Давай, бросай — увидишь, как они станут толпиться и есть хлеб.

Она бросает хлеб, но он падает у самого берега. Никакая утка не станет подбирать его, пока мы здесь.

Но я плохо думала об этих птицах — привыкли они к безопасности, людей не боятся и подплыли близко, опасливо косясь на нас. Потом одна из них, возможно, самая голодная — или просто самая нахальная — подплыла к кускам хлеба, плавающим у наших ног, и принялась клевать. К ней потянулись остальные, девчонка завороженно наблюдает за их возней.

— И у меня есть утка.

— Ну да. Пушистая утка, и на пижаме тоже утки. Но знаешь, что мы сделаем? Пойдем в магазин и купим тебе еще и резиновую утку, и когда ты будешь купаться, она тоже будет плавать вместе с тобой.

— Купим?

— Обязательно.

— А когда?

— Да хоть сейчас, раз уж с качелями пока не сложилось.

Может, с ней как-то по-другому надо разговаривать, девчонка же мелкая совсем, но мне кажется, она все понимает.

Она проснулась довольно рано. Повозилась, потом сползла с кровати и увидела стоящий рядом горшок. Ну, с горшком она разобралась сама, а потом забрала из своей кровати зайца, влезла ко мне в кровать и потянула меня за мизинец.

— Лида…

Позвала шепотом, словно боялась, что кто-то услышит. А может, и боялась. И я сегодня уже не злюсь на нее.

— Привет. — Я открыла глаза и посмотрела на нее. — Кушать хочешь?

— Нет. — Она с опаской оглянулась. — А когда мы домой поедем?

— А мы теперь тут станем жить. Это теперь и есть дом.

Она сидела молча, о чем-то думала — и мне было любопытно, как вертятся шестеренки в ее мелкой башке.

— Там игрушки…

Она несмело показала пальцем в сторону полок, на которые я поставила книжки и подаренные нам игру-шки.

— Ну, так это же твои. — Я боюсь, что она примется реветь, а потому говорю с ней осторожно. — Иди, рассмотри их, поиграй.

В дверь постучали, и девчонка юркнула под мое одеяло, да так ловко, что наружу торчат только желтые заячьи уши. Она боится мира вокруг, я думаю, и она права. Когда Лизка убила Виталика, она не подумала, что будет с ее дочерью, как она останется одна в мире. Лизка вообще никогда ни о ком, кроме себя, не беспокоилась.

В комнату вошла докторша, в руках у нее кастрюлька, обернутая полотенцем.

— Вот каша молочная, вам обеим хватит позавтракать. — Она оглянулась по комнате. — А где же наша красавица?

Я кивнула в сторону заячьих ушей.

— Боится она чего-то, что ли…

— А как ты думала, столько стрессов за последние месяцы. — Докторша сняла туфли и подошла к кровати. — Где ты, дорогая? Смотри, что бабушка принесла тебе.

Из-под одеяла выглянула нахмуренная мордочка.

— Ты не бабушка…

— Конечно, бабушка — бабушка Лутфие. И смотри, что я тебе принесла!

Докторша вытащила из сумки яркую книжку и зеленого зайца, небольшого, очень ушастого. Почему он зеленый, я понятия не имею, но он прямо изумрудный, честное слово.

— Зайка!

— Да, зайка. — Докторша улыбнулась. — Кушать хочешь? Я тебе кашку сварила, сладенькую и вкусную, с изюмом и курагой.

— Спасибо.

— Ай, какая девочка хорошая, она бабушке спасибо не забыла сказать! — Докторша всплеснула руками. — Так вылезай, пора покушать.

Девчонка с опаской сползла с кровати и осторожно подошла к докторше. Зеленый заяц присоединился к желтому.

— Вот покушаешь и пойдешь гулять, а я к тебе вечером зайду, расскажешь мне, где была и что видела. Расскажешь?

Девчонка кивнула, серьезно рассматривая зеленого зайца.

— Ну, вот и хорошо. — Докторша поднялась и повернулась ко мне. — Вот, держи: тут ваш распорядок дня и советы по уходу, чего не поймешь — звони мне. Ну, и примерное меню на неделю, и помни: никаких вредных продуктов.

Можно подумать, что я умею готовить… да и кастрюль у меня никаких нет.

— Хватит вам обеим дуться, пора начинать жить. А я вечером привезу направления на анализы, в понедельник утром сходите в поликлинику, карточку заведете и сдадите анализы. Я ее к себе приписала, наблюдаться будете у меня. Да я и так буду ее видеть ежедневно, потому что на фоне такого стресса у ребенка иммунитет понижен, нужно постоянно следить за ее состоянием.

Я обреченно киваю. Но выхода нет, девчонка — вот она, никуда не денется, и я полностью отвечаю за нее.

И вот мы здесь, кормим выводок наглых разжиревших уток. А скоро обед, и если следовать меню, то я должна сварить какой-то овощной суп и сделать паровые котлеты. Ну, и компот, конечно. И только с компотом не будет проблем. Деньги-то пока есть, но кто знает, когда я смогу начать работать, а нужно покупать продукты, и кастрюли нужны хотя бы две. И сковородка.

— А давай сходим на рынок, ты как?

Она молча берет меня за руку. Похоже, она готова идти куда угодно, лишь бы не в приют. А я прикинула наши возможности, и по всему получается, что лучше всего сейчас пойти на барахолку и купить там нужное за копейки.

Знаете, я всегда любила такие рынки. Старушки продают разный хлам, но среди него попадаются стоящие вещи, и часто они совсем новые. А для нас сейчас важна любая экономия.

Конечно, со временем я обзаведусь хорошими вещами, как и работой, но пока нам сгодятся три белые эмалированные кастрюльки в желтых розочках — мал мала меньше, и небольшая чугунная сковородка тоже сгодится, пусть даже все это не новое, но в отличном состоянии. Хватило денег и на простенький набор столовых приборов, совсем новый, в заводской картонной коробке, откуда выпала этикетка «ОТК, № 46, 1974 год», а около чайной лавки у старушки, торгующей разнородной старой посудой, мы купили заварник, плошку под варенье и вазочку для печенья — белые, в желтых розочках, и стоило это реально копейки. Все эти вещи гораздо старше меня, но в отличном состоянии, и стоили нам совсем небольших денег даже в свете моего нынешнего материального положения.

Меня еще и снабдили объемистым пакетом, куда я по дороге загрузила мочалку в виде апельсина, детский шампунь, гель для душа с бегемотиком на бутылке, пачку соли, пучок укропа, килограмм картошки, несколько морковок и пару луковиц. И пакетик хорошего чая, совсем немного, но это именно чай. Маленький магазинчик на краю рынка торгует рассыпным чаем, самым разным, и в этом магазинчике мы, конечно, задержались.

И теперь у меня одна цель — донести все свои покупки и не разбить ничего. И при этом не потерять девчонку, которая уже едва плетется, так устала.

— Давай на скамейке посидим?

До дома совсем недалеко, но донести я ее не могу, я едва тащу покупки.

— А папа не придет?

Ну, это вопрос весьма интересный, потому что со вчерашнего дня Виталика не видать отчего-то, но еще не вечер. Правда, вряд ли девчонка его видит так, как я.

— Папа умер.

— Нет. — Она серьезно смотрит на меня. — Мама папу палкой ударила, бум!!!

— Ну, он и умер от этого. Не думай о таких вещах, было и прошло, что ж. Ничего тут не поделаешь, надо жить дальше.

Я не умею разговаривать с детьми как-то особенно. Я разговариваю с ними так, как с другими с людьми, и считаю, что так правильно. Мои родители тоже никогда со мной не сюсюкали, а просто говорили так, что было понятно. И я точно так же говорю с девчонкой, но она задает вопросы, на которые у меня только правильные ответы. Хорошо ли это для ребенка, я не знаю, но она же, в отличие от меня, все видела. Безмозглая идиотка Лизка не посчиталась даже с присутствием ребенка, схватилась за ружье, и девчонка уцелела чудом.

Ну, насидится теперь, да чтоб ей и вовек не выйти.

— Все, мы дома. Давай снимай ботинки.

Я ставлю чайник и выкладываю на стол покупки. Сейчас надо вскипятить чайник и выпить чаю. Я, знаете ли, очень люблю чай — нет, не из пакетиков, никогда не пейте эту дрянь из пакетиков, там нет никакого чая, товаропроизводители вас обманывают. Покупайте листовой чай в специализированных магазинах, или на крайний случай — просто листовой в пачках, которые продаются в обычных магазинах, это все равно лучше, чем окрашенная невесть чем чайная пыль в пакетиках.

Я принимаюсь мыть только что купленный фарфор. Все это где-то стояло, пылилось, потом кто-то это трогал, переносил — и не раз, а потому я заливаю только что вымытые белые фарфоровые предметы водой из закипевшего чайника. Ничего, сейчас всем микробам придет конец. Ставлю миску с фарфором на плиту и всыпаю в моментально закипевшую воду порошок. В кухне завоняло хлоркой, что меня очень радует: это запах чистоты и безопасности. Полюбовавшись, как булькает вода, я снимаю миску с огня, она должна остыть, иначе посуда может треснуть. Я, знаете ли, не помешана на домашней утвари, просто нужна же какая-то посуда, и если приходится тратиться на ее покупку, то я предпочитаю белую, в желтых цветочках. Уж не знаю почему, но мне такая расцветка очень нравится, будь это кастрюли, чашки или что-то еще. Желтые цветочки на белом фоне, особенно если они, вот как на купленных мною чайных принадлежностях, дополнены золотыми вкраплениями, — это для меня просто неотразимо, и я очень рада своим удачным покупкам. Они очень хорошо вписались в компанию фарфора, подаренного Розой. А в магазине я бы не купила столько всего на эти деньги, максимум хватило бы на небольшую кастрюльку и пару чашек.

— Лида!

Девчонка стоит в дверях кухни с одним ботинком в руках. Наверное, нужно ей вымыть руки и переодеть. Но в дверь стучат, и это, наверное, Роза, а потому я открываю.

Но это не Роза. Это какой-то мужик, у него в руках большая коробка и какой-то пакет.

— Вы Линда?

— Да. А что?

— Вот… Рита в группе написала о вас и о вашей ситуации… я вчера не успел, но — вот…

Он входит и ставит на пол коробку.

— Микроволновку вам принес и так, по мелочи. — Он топчется на месте, не зная, что сказать. — А это Лилечка?

Кто бы это еще мог быть. Ясен хрен, что Лилечка — в колготках и майке, с ботинком в немытых руках.

— Ну, привет, принцесса.

Принцесса смотрит на него с заметным интересом, а он ставит на пол пакет и достает оттуда яркое розовое платье с пышной юбкой.

— Тут еще есть корона и колечки. И сумочка.

Девчонка подходит и заглядывает в пакет.

— Как принцесса?

— Конечно. — Мужик смеется. — Я так понимаю, театр сегодня отменяется.

Театр?! Какой театр?

И тут я вспомнила. Это же тот самый тип, который неделю назад угощал меня горячим шоколадом и пригласил в театр. Просто при свете дня я его не узнала. Ночью все выглядит по-другому, а ярким солнечным днем это мужик в джинсах и куртке, русый и темноглазый.

С очень дорогими часами на запястье. Терпеть не могу этот выпендреж с часами.

— Но ничего, театр никуда от нас не денется. — Мужик вопросительно смотрит на меня. — Я войду? Куда поставить микроволновку?

— Не надо было…

— Ну, тут я сам решать буду, надо или нет. — Мужик достал из пакета связку бананов. — Там еще хлеб, молоко, свежий фарш, яйца… в общем, разберетесь. Можно мне руки помыть?

— Ну да.

В ванной у меня теперь красота, не стыдно и людям показать.

— А стираешь как?

— Руками пока. Да ничего, у нас стирки не так много.

Это пока не много, а дальше кто знает, как будет, а у меня даже прищепок нет. У нас дома была целая связка прищепок, и она бы мне здорово пригодилась. Нужно съездить домой, если тетку и ее мордоворотов арестовали, значит, дом пустой, и вряд ли они украли связку с прищепками.

— Обед готовишь?

Я собиралась, но я не умею готовить вообще, а в меню ясно написано: суп и паровые котлеты. И компот, но тут все просто, а вот остальное…

— Меня зовут Степан. — Мужик смотрит на закипающую в кастрюле воду. — Кипит…

— Ага.

И тут до него доходит. Он видит принесенные мной продукты и понимает: я понятия не имею, что с ними делать. Докторша сказала, что обед сварит Роза, но я решила, что готовить буду сама, не может же Роза вечно кормить меня, а тем более девчонку.

— Давай-ка сварим суп с фрикадельками. Это быстрее всего, малышке пора кушать и спать.

— Я пойду вымою ее, она с этим ботинком…

— Иди, а я тут сам. Ага, укроп ты купила, отлично.

Ну, раз отлично, то и ладно, а я веду притихшую девчонку в ванную.

— Купаться?

— Ну да. — Я раздеваю ее и ставлю в ванну. — А что, ты против?

— Утку не купили.

— Это ты не купила, а я купила. Сядь и не вставай, пока я не приду.

Она уже сморщила нос и собирается зареветь.

— Я дверь открытой оставлю. Схожу, утку принесу и пижаму, не голышом же тебе скакать.

— Утку!

Она послушно плюхается задницей на дно ванны.

— Не вставай только.

Выводок желтых резиновых уток я купила на том же рынке. Запихнула в сумку и потащила девчонку на барахолку, а сейчас я их перемою. И в ванну из-под крана по очереди прыгают мама-утка и пятеро маленьких утят, они ярко-желтые, с оранжевыми клювами и черными глазами.

— Утки!

Девчонка смеется, принимается намыливать новых друзей, а я, наконец, имею возможность нормально ее вымыть после приюта.

— Закрой глаза, не то мыло защиплет.

Когда я выношу из ванной завернутую в махровый халатик девчонку, в квартире уже пахнет чем-то съестным.

— Суп почти готов. — Мой новый знакомый выглядывает из кухни. — Накрывай на стол.

Вот все мной командуют.

Но он прав, обед нужно накрыть в комнате. Девчонка должна привыкать к подобным вещам. Заодно и стол использую.

— Хорошая мебель, антиквариат. — Степан открывает крышку клавесина. — Принцессу надо кормить и укладывать спать.

Девчонка и правда уже трет глаза кулаками.

Я расставляю тарелки и попутно соображаю, умеет ли девчонка есть суп. Кашу она ела самостоятельно, хоть и перепачкалась, а вот суп…

— Покорми меня!

Ясно, суп она есть пока не умеет. Хотя в приюте, по-моему, хлебала самостоятельно. Правда, там были такие маленькие детские столики… впрочем, с супом мы справились, и кровать оказалась очень кстати, девчонка уснула раньше, чем коснулась подушки.

В дверь постучали, и вбежала Роза с какой-то кастрюлькой. Она одета по-уличному — наверное, только что пришла домой.

— Извини, совсем завертелась. Пока Мишку со школы забрала, в магазин еще зашли, а потом смотрю на часы — батюшки, я же тете Лутфие обещала принести вам обед. — Роза сует мне кастрюльку. — Вот, здесь суп, жаркое сейчас принесу…

Она осеклась на полуслове, уставившись на Степана.

— Вот… это Степан. — Я вздыхаю, потому что ненавижу все эти социальные ритуалы. — Он суп сварил с фрикадельками…

Роза расплывается в улыбке, но это же совершенно не то, что она думает.

— Он принес микроволновку. — Я должна объяснить. — Рита в Сети вчера бросила информацию, и вот он пришел…

— Понятно. — Роза унесла кастрюльку на кухню. — Ужин не готовь, мы вас к себе приглашаем, мальчишки очень хотят с Лилечкой познакомиться.

Упомянутая Лилечка уже дрыхнет в своей кроватке, несмотря на возню и разговоры. Устала, искупалась, наелась супа, куда там просыпаться, хоть из пушек стреляй теперь.

А еще Степан собрал посуду, и на кухне стало тесно.

— Здесь поговорим, в комнате принцесса почивать изволят.

Роза хмыкнула и покосилась на моего внезапного визитера.

— Так вы незнакомы?

— Ну, почему же. — Степан ухмыльнулся. — Ровно неделю назад я Линду едва не зашиб, случайно толкнув. И сегодня мы должны были идти в театр, на премьеру. Правда, когда я шел сюда, то понятия не имел, что иду в дом к своей случайной знакомой, она мне тогда не то что адреса не сказала, но даже имени, но это же теперь неважно. Я вот что еще… завтра привезу девочке столик такой — ну, детский, чтоб она на нем рисовала, лепила поделки. Парта небольшая такая, у моего приятеля стоит в гараже, я с ним договорился, он ее сегодня обновит, она до завтра высохнет, и я привезу. И стиралка нужна, как же руками стирать.

— Я…

У Розы звенит телефон. Она удивленно смотрит на номер.

— Классная руководительница Санькина, что он снова натворил, прибью…

Она прижимает трубку к уху, а потом глаза ее округляются, и если бы Степан не подхватил ее, она бы, наверное, на ногах не устояла. Лицо у нее сделалось такое серое, что сразу ясно: произошло что-то скверное.

— Роза!

Она переводит на меня расфокусированный взгляд.

— Роза, что?!

— Сашу… моего Сашеньку убили. — Роза едва ворочает языком. — На школьном дворе, нашли за школьным сараем. Миша… я Мише позвоню, надо позвонить Мише, я…

Степан берет у нее из рук сотовый.

— Я сам. — Он ищет номер с пометкой «Миша». — Может, он только ранен, не надо сразу так, учительница просто истеричка.

— Я поеду в школу. — Роза едва держится на ногах. — Я должна ехать…

— Конечно, надо немедленно ехать, я вас отвезу. — Степан поддерживает Розу под локоть. — Сейчас отвезу, наденьте куртку.

— А Мишенька дома один, я его только привела…

— Давай мелкого сюда, я его никуда не отпущу. — Раз я привязана дома, то должна же от меня быть хоть какая-то польза. — Вели ему идти ко мне.

Я помню разговор с мальчишкой о том, как он написал в соцсетях, что видел нечто в ночь последнего убийства. Бестолковая бравада, а ведь я предупреждала его, но надо было родителям сказать, вот хоть бы и Розе. Я сочла достаточным предупредить пацана, а он всего лишь ребенок, ну толку было его предупреждать, и сейчас я это понимаю.

А теперь его убили, и это моя вина.

15

Когда в семье случается беда, все становится не так.

Мишка, притихший и напуганный, молча смотрит в окно — его родителей нет, звонить я им боюсь, а телефона Степана не знаю.

— Саши больше нет?

Он смотрит на меня темными воробьиными глазами, и ничего, кроме правды, я сказать не могу.

— Не знаю. Но случилось что-то плохое.

— Мама плакала.

— Я знаю.

Девчонка, словно чувствуя неладное, молча рисует, устроившись на ступеньках. Степан прав, ей нужен какой-то столик.

— И ты ничего не можешь сделать?

— Нет, я же тут с вами, вас нельзя бросать. — Меня саму бесит ожидание. — Мало ли что случится, да еще и покормить вас надо. Она, смотри, совсем еще маленькая.

И тут меня осенило. Я же могу позвонить Рите, а она выяснит у мужа.

Я не верю, что пацан мертв, он вообще крепкий орешек и охотник на вампиров.

Но если он мертв. Если какой-то сукин сын его убил. Если только… в общем, я думаю о том, чтобы найти убийцу и зарыть его под плитками в отсеке. Вряд ли во второй раз кто-то станет там искать.

Когда были живы родители, когда я была в своем доме, такие мысли мне и в голову не пришли бы. Но теперь мне не нужно искать чьего-то одобрения. А самостоятельно я могу придумать только это. Из меня получился отличный вампир, но вряд ли это на пользу общественной безопасности. Я могу только продумать, как я найду убийцу.

И что с ним сделаю.

Потому что не должны жить в мире люди, которые убивают детей за какой-то глупый пост в соцсетях.

Рита взяла трубку сразу.

— Я знаю, почему ты звонишь. Дверь открой.

Я в недоумении уставилась на дверь — зачем ее открывать?

В двери есть глазок, но в коридоре обычно темновато, и визитеров опознать сложно. А еще я не захотела включать дверной звонок, меня раздражает его резкий звук.

И теперь все, кто приходит, стучат. Хорошо бы найти настоящий английский дверной молоток.

— Тебе нужен хороший глазок. — Рита сбросила ботинки и проследовала на кухню. — Дай попить.

— Чай?

— Ну, пусть чай. — Рита бросила сумку на табурет и уселась за стол. — Я приехала, чтобы узнать, как вы тут.

— Рита.

— Мальчик жив, но такая травма… ударили по голове чем-то тяжелым. Надежды почти нет. Родители с ним в больнице, но…

— Значит, он выкарабкается.

Это все, что мне нужно было знать. Вот я чувствовала, что мальчишка жив.

Я иду в комнату и становлюсь у окна рядом с Мишкой.

— Миш…

Он молча смотрит на меня круглыми глазами, как у воробьиного птенца.

— Саша жив, он в больнице. — Я дотронулась до его плеча, а он молчит, стойкий оловянный солдатик. — Слушай… я не верю, что он умрет. Вот — не верю. Вернее, когда-то умрет, конечно — когда станет стариком без зубов и волос, но не сейчас, еще нет, не сейчас.

— Он в больнице?

— Да, в больнице. И родители с ним там, так что сегодня останешься с нами. — Я вижу, что он хочет запротестовать, но это напрасно. — Ты остался единственным мужчиной у нас, без тебя нам с Лилей будет страшно.

— Ладно, тогда останусь.

Он идет к девчонке и садится рядом с ней на ступеньки. Она продолжает рисовать, и он тоже берет фломастер и принимается рисовать на свободном листе. Я помню, что он посещает художественную школу — значит, рисование сейчас его успокаивает.

— Два раненых птенца. — Рита вышла к нам и тоже встала рядом. — Эта квартира сейчас — как больница для раненых сердец, разбитых жизней, исковерканных судеб. Я, собственно, пришла тебе сказать, что твоя младшая сестра Екатерина умерла сегодня, так и не выйдя из комы.

— Ну, и хрен бы с ней. — Невелика беда, нашла, что искала. — Послушай, Розе я звонить боюсь, но ты скажи, что там в полицейских кругах говорят? Кто это сделал?

— Никто ничего пока не знает. — Рита вздохнула. — Свидетелей нет, и даже причин видимых для совершения такого преступления нет. Задержали какого-то наркомана, так что, вполне возможно, просто повесят это на него. Игорь рвет и мечет, наркоман этот, конечно же, ни при чем. Тут знать бы мотив… если вообще бывает мотив для подобного.

Ну, причину-то я знаю. А мотив у каждого свой, и у меня теперь он есть.

— А тетка моя до сих пор арестована?

— Конечно. И выпускать ее никто не собирается. — Рита злорадно улыбнулась. — Твоя сестра до того, как впала в кому, под запись рассказала о том, что произошло. Мало того: она все, что происходило в доме, записывала на свой телефон, который обнаружили в потайном кармане ее сумки. Телефон продолжал записывать и тогда, когда началась драка. Там все прозрачно, она ударила тетку, та вцепилась в нее, подоспели мордовороты и отметелили твою сестрицу почти что до смерти, а потом вышвырнули ее со двора, вместе с сумкой. Так приказала сделать ваша тетка, и еще кое-какие разговоры были записаны, так что завещание твоей матери по итогам расследования будет объявлено недействительным. Ты знаешь, чем занималась твоя тетка?

— Без понятия.

— У нее была риелторская фирма. — Рита презрительно сморщилась. — Я давно ее знаю, да все, кто в этом бизнесе работает, ее знают. Она искала разных бедолаг — стариков одиноких, алкоголиков, шизофреников разных, у которых официального диагноза нет, но болезнь есть… у нее была целая сеть из риелторов практически всех агентств, которые встречали в своих районах таких людей и продавали ей информацию, а потом она каким-то образом отбирала у этих людей жилье, и главное — все законно, долго ее прищучить не могли. Но мне и в голову не пришло, что она проделает такое с собственной сестрой и племянницами. Видимо, в вашей семье и правда родственные связи ничего не значат.

— А я тебе что говорила? — Меня просто распирает от злости. — Ну, а Катька приперлась туда в твердой уверенности, что мир у ее ног и планета вращается вокруг нее. Она была уверена, что уж бить-то ее точно не станут, она же такая маленькая, тощенькая, зато она может фордыбачить как угодно, и взятки гладки. И вдруг в разгар спектакля получила по морде, да как! Думаю, умерла она скорее от удивления.

— Тебе что, и правда не жаль сестру?

— Нисколько. — И это правда, никуда не денешься. — Она никогда не поступала по отношению ко мне как сестра. Ни она, ни Лизка. Всю жизнь, с самого нашего малолетнего детства эти две гадины были моими злейшими врагами. Они портили мои игрушки, они рвали мои платья, они разрисовывали мои книжки и опрокидывали воду на мои рисунки. Они вдвоем набрасывались на меня и били — без причины, просто потому, что могли, и им за это ничего не было, ведь я такая крупная девочка, а они такие крошки.

— Твои родители поступили ужасно. — Рита поморщилась, как от боли. — Почему они это не пресекали?

— Не знаю. Наверное, они и сами не знали, что с этим делать, тем более что я и правда была такая крупная девочка. Ничего не чувствующая, потому что крупная, блин. Ненавижу это слово.

— Понимаю. — Рита вздыхает. — Нам, крупным, скидок не делают.

— Ага. — Я знаю, что злюсь в никуда, но все равно злюсь. — Когда они стали старше, то настраивали против меня других детей на нашей даче, и летом я всегда была одна. Они даже моих одноклассников против меня пытались настраивать, но тут не вышло, меня же хорошо знали, как и их. Они пускали обо мне гадкие сплетни, унижали меня, когда им вздумается, а родители молча смотрели на это и только блеяли: ну, не обижайся, девочки же не со зла! Вы же сестры! А с чего они это делали, с добра? А потом Лизка отобрала у меня Виталика — да, он не был принцем, хотя тогда я думала, что был, но я любила его, впервые в жизни любила и ощущала в ответ любовь… конечно, Виталик не был способен на любовь, но то, что было… А потом они жили в нашем доме, родили там свою девчонку, и эти две крысомордые твари мне в лицо смеялись, а я не могла даже уйти, я не могла оставить родителей с ними. Так что — да, я ненавижу этих двух тощих подлых сук, и если одна из них склеила свои костлявые ласты, то туда ей и дорога. Да, Рита, я не Белоснежка и не образец самоотречения. Мало того, я еще и паршивая христианка, другую щеку подставлять не склонна. И — предвосхищая твой вопрос о похоронах — нет, я не собираюсь тратить деньги на похороны этой мерзавки, есть муниципальные похороны, они как раз для нее. И знаешь еще что? Мне плевать, кто меня осудит за подобные мысли и чувства.

— Я не осуждаю тебя. — Рита смотрит в окно, нахмурившись каким-то своим мыслям. — Скорее, я тебя понимаю. Не знаю, как бы я повела себя, если бы мне выпала такая жизнь. Но я знаю одно: некоторые вещи нужно со временем отпускать, иначе они сожрут твою жизнь без остатка. Они закроют тебе все дороги, которые выпадут, ты упустишь какие-то шансы, потому что ненависть и обида разрушат тебя. Я не говорю — сейчас, именно сейчас это невозможно, раны еще свежи, но все-таки подумай над тем, чтобы начать отпускать все это. Со временем, когда все уляжется. Думаю, твои родители очень бы этого хотели.

Кто знает, чего бы они хотели. Мама просто закрылась от меня… но была ли это обида? Или, ощутив на себе крысиные Лизкины клыки, она именно тогда поняла, каково мне приходилось всю дорогу, а она, мать, ничего не сделала, чтобы этого не случилось. А папа… за пару недель до того нашего последнего разговора он купил мне в интернете маленький забавный ночник — такая полянка в чашке, на полянке травка, грибочки и цветок — один, но желтенький. Это было неожиданно и очень трогательно, совсем как в детстве, когда мы с ним тайком ходили в «Детский мир» и он покупал мне там игрушки взамен сломанных «девочками». Это был наш секрет, и в тот раз тоже, он отдал мне коробку как-то словно тайком, и вот он, этот светильник, у моей кровати, работает исправно.

Я никогда не перестану их любить и никогда не перестану тосковать по ним. И неважно, что они накосячили — я никогда не злилась на них и всегда очень жалела, что у них такие несуразные дети получились, а ведь они заслуживали лучшего. Я люблю их потому, что они мои мама и папа, и мне только очень жаль, что я не успела им об этом сказать. Потому что, если кого-то любишь, если кто-то так дорог, ему надо говорить об этом.

Потому что иногда становится поздно.

И если бы не девчонка, я бы, может, в какую-то из ночей ушла бы вслед за ними, потому что без них мне стало очень темно жить.

— Послушай, Рита, а ты не можешь посидеть с детьми, я бы смоталась в дом? Ну, просто гляну, что там и как.

— Это не лучшая идея, дом опечатан, это же место преступления.

— Да плевать. — Я должна туда попасть во что бы то ни стало. — Мне туда очень надо.

— Подожди окончания следствия, как только оно закончится, ты вполне открыто сможешь туда вернуться, вы обе. — Рита непонимающе смотрит на меня. — Что там тебе сейчас нужно?

Прищепки хочу забрать… и вообще — посмотрю, что там и как. И скажу дому, что скоро мы вернемся, чтоб он не беспокоился и ждал. Но Рите я этого сказать не могу, она не поймет, а то и сумасшедшей меня сочтет. Или супругу своему настучит, что тоже так себе вариант.

— Ладно. — Рита вздохнула. — Поезжай, но возвращайся поскорее. Я…

В дверь постучали, и я снова открыла. Ну, надо же — Степан. В руках у него снова большой пакет.

— Вот, мимо проезжал… держи. — Он вручает мне пакет, довольно тяжелый. — Тут продукты и сковородка. А это… вот.

У него под ногами коробка.

— Соковыжималку вам купил, будешь соки фруктовые делать, вам обеим это не повредит. — Он ставит коробку у порога. — Ладно, я…

— Так вы и не зайдете? — Рита тут как тут, ухмыляется, как сытая кошка, которая собирается сожрать птичку просто из эстетических соображений. — Линда, что ж ты держишь молодого человека за дверью?

Девчонка уже узнала Степана и радостно побежала к нему. Я заметила, что она настороженно относится к женщинам и детям, а мужчины вызывают у нее доверие. Видимо, это из-за приюта.

— Да, конечно. — Степан входит и прикрывает дверь. — Привет, принцесса.

Он поднимает девчонку высоко над головой, и она смеется. Надо же, а я думала, она может только ныть и визжать.

— Вы Рита, я вас узнал. — Он ставит девчонку на пол, и та тут же лезет в пакет и достает оттуда апельсин. — Вы вчера в твиттере разместили информацию, и я… вот, соковыжималка и фрукты, сок свежий очень полезный.

— Конечно. — Рита приветливо кивает. — Этим двум девушкам сок очень нужен.

Мишка стоит в сторонке, совсем потерянный, и мне становится его жаль.

— Степан, что… там?

Он отлично понимает, о чем я спрашиваю, и тревожно смотрит на Мишку.

— Просто скажи, и все.

— Когда мы подъехали, его как раз заносили в машину «Скорой», родители поехали за ним. Классная руководительница просто истеричка безмозглая, а школьная медсестра дура. — Степан вздыхает. — Я как раз из больницы, а днем разместил во всех соцсетях информацию, мальчику срочно нужны дорогостоящие препараты и требуется операция, но нет нужного оборудования. Очень помог доктор Круглов из нашей больницы, позвонил куда-то, и буквально сразу откликнулась некая Ирина Матвеева из какого-то благотворительного фонда. Сказала Розе, что к вечеру препараты будут, их самолетом доставят из Германии. И как только состояние мальчика стабилизируют, тот же самолет заберет его в Швецию, там есть доктор, который оперирует такие травмы, и фонд полностью оплатит и лечение, и реабилитацию, и пребывание мамы с ребенком в больнице, в общем, все расходы. А это уже шанс, и немалый. Думаю, если парнишка переживет перелет, то выкарабкается, потому что препараты уже в больнице.

Мишка всхлипнул, и Рита обняла его.

— Все будет хорошо, вот увидишь.

Я тоже так думаю, но теперь урод, который так обошелся с пацаном, — мой личный враг. Рита права, я не умею прощать, но если раньше я копила обиды, то сейчас я стану их возвращать той же монетой.

А еще мне надо съездить домой.

— Степан, если вы на машине, сделайте еще одно доброе дело, отвезите Линду в ее прежний дом, а потом верните обратно. — Рита берет пакет. — Идем, принцесса, сделаем с тобой сок. Линда вернется, а у нас тут ведро сока!

— Ведро? — девчонка округляет глаза. — Целое ведро?!

— Ну, может, и не целое, но сделаем. Мишка, неси сюда соковыжималку, поднимешь?

Я надеваю куртку и сую ноги в сапожки.