– Не пригласишь меня войти? – спросила она.

– Будь добра, подожди, – ответила я, закрыв перед ней дверь. Я спешно прогнала козу в огород: предупреждение матери звенело в моих ушах.

Только после этого я открыла дверь и отошла в сторону, пропуская Грейс. Я заметила, что она идет осторожно, как ходят старухи. Она тяжело села у стола. Она не стала снимать плащ, хотя он насквозь промок от дождя.

– Хочешь что-нибудь поесть? – спросила я.

Она кивнула, и я отрезала ей ломоть хлеба и кусочек сыра и села напротив. Пока она ела, чепец немного сдвинулся, и я увидела на ее щеке что-то темное. Я подумала, что, может быть, так легла тень от свечи на столе. Она ничего не говорила, пока не закончила есть.

– Я слышала о твоей матери, – сказала она. – Теперь мы обе сироты.

– У тебя есть отец, – возразила я.

– Мой отец, – сказала она, – не смотрел на меня как следует с моих тринадцати лет, хотя я вела все хозяйство и воспитывала братьев и сестер, пока не покинула дом.

– Что ж, у тебя есть муж.

Она рассмеялась. Это был скрипучий смех, будто треск поленьев в камине. Я подумала, что она не смеялась так раньше, когда мы были детьми. Тогда у нее был мелодичный смех, мелодичнее, чем гимны, которые мы пели в церкви, даже мелодичнее, чем пение птиц.

– Ты должна мне рассказать как-нибудь, каково это. Быть женой, – сказала я.

– Я пришла не для пустых разговоров, – резко сказала она. – Я здесь по делу. Мне нужно купить у тебя кое-что.

Маленькая белая ручка опустилась в карман платья, и я услышала звон монет.

– О, – сказала я, покраснев; в горле встал комок. Я сглупила, подумав, что она хочет, чтобы у нас все стало как прежде, после стольких лет. После всего, что случилось.

– Ты ничего не понимаешь в моде, – закричала маленькая нахалка. – Бабка, которая на голове носит сарай с начесом, не может рассуждать, блин, про фэшн. Да такие говнодавы сто лет никому не нужны.

– Я ношу ребенка, – сообщила она, отвернувшись. Ее голос был едва слышен: лицо закрывал чепец.

– Какая радостная новость, – сказала я. Я вспомнила, как часто она говорила, когда мы были детьми, что хочет вырасти и завести собственного малыша. Когда я была еще совсем ребенком, я с ужасом рассказала ей о том, как рождался Дэниел Киркби. Его мать кряхтела и была вся мокрая от пота, а ребенок выскользнул из нее весь в слизи и крови. Грейс, которая видела, как рождаются ее братья и сестры, рассмеялась над моим невежеством. «Просто это так устроено, – сказала она. – Однажды сама узнаешь».

Серафима вздохнула.

Через несколько месяцев после свадьбы по деревне прошли слухи о ее беременности, и когда я увидела ее в церкви, я заметила, что она слегка раздалась под платьем, а лицо округлилось. Но ребенок так и не появился. Я не знала, потеряла она малыша или его никогда не было. Я подумала, что, в любом случае, сейчас она должна быть очень счастлива, раз ей выпало такое благословение.

– Катя, дай нам поговорить. Хорошо, купим тебе новые ботинки.

Несколько мгновений она ничего не говорила. А когда заговорила снова, я была уверена, что ослышалась.

– Мне нужно что-нибудь, – медленно сказала она, выдавливая из себя каждое слово, – что поможет мне избавиться от этого.

Но девочка не собиралась отступать.

– Избавиться от этого? Ты имеешь в виду от утренней тошноты? Я знаю средство. Я могу сделать тоник с бальзамом, чтобы успокоить желудок…

– Ботинки! Ха! Это у тебя валенки с галошами. А я ношу кроссы! Она мне купит! Что? Дерьмо! Где? В дыре на станции! Вся школа ходит в Валентино, Диоре со стразами, одна я нищая оборванка.

– Ты не поняла меня, – сказала она. – Я имею в виду ребенка. Мне нужно… Мне нужно что-то, чтобы избавиться от ребенка.

– Очень хорошие кроссовки, – сказала я, – на мои похожи, посмотри в прихожей.

Ее слова повисли в воздухе. Некоторое время мы обе молчали. Я слушала, как трещит огонь, как дождь барабанит по крыше. Эти звуки заполнили мои уши, как будто они могли вытеснить сказанное Грейс.

Лицо девочки исказила злая гримаса.

– Ребенок уже толкается? – спросила я.

– Да.

– Я не сплю, как некоторые, с богатыми папиками за подарки. Не дура я! То, что у вас, все журналы рекламируют. А у меня дерьмо, типа фейк! Через пару лет я смогу тоже найти себе старичка и тоже кому-нибудь скажу: «Твои лоховские прямо как мои от Гуччи». Бабка мне три дня назад сказала: «Донашивай, что есть, денег нет». А сегодня стиралку привезли. На внучку ей деньги потратить жалко, а на машинку нет? Постирать руками можно. А мне босой ходить?

– Грейс, – сказала я. – Ты хорошо подумала? То, о чем ты меня просишь… это грех. И преступление. Если кто-нибудь узнает об этом…

– Он все равно умрет, – она сказала об этом так спокойно, будто обсуждала урожай или погоду. – Ты сделаешь доброе дело.

Серафима Николаевна сделала глубокий вдох, но промолчала.

– Грейс, – сказала я. – Даже если бы я знала…

– Если есть какие-то лапти, ты уже обута, – ответила я, – и тебе придется ждать долго папика, да и богатого дедушку можно не найти. Иди работать.

– Ты должна знать, – перебила она. – Твоя мать знала. Посмотри ее записи. Наверняка были деревенские девушки, которые обращались к ней за помощью после какого-нибудь неосмотрительного поступка. Кроме того… – Грейс помедлила. – Она умела забирать жизни, не так ли?

– Ха! Куда меня возьмут! – скривилась хамка.

Воспоминания о той ужасной ночи пронеслись перед моими глазами. Анна, неподвижная и безжизненная, рыдающая Грейс.

Я вынула из сумки визитку, подошла к окну и протянула крикунье карточку:

– Позвони вечером. Если бабушка разрешит тебе каждый день ездить в Москву, то я устрою тебя к нам. Заработаешь сама деньги, потратишь на что хочешь. В «Баке» день начинается в девять.

– Грейс, твоя мама умерла бы в любом случае, даже если мы не пришли бы. Она была слишком больна… а лихорадка настолько сильна. И пиявки…

Катя схватила кроссовки и исчезла. Серафима закрыла лицо ладонью.

– Боже, как стыдно.

Она резко вскинула голову. Ее глаза сверкали, и я не знала – от слез или от ярости.

Я начала ее утешать:

– Многие подростки так себя ведут. Наверное, в школе у нее не самая благополучная обстановка, там вес в коллективе зависит от бренда шмоток.

– Я не желаю об этом говорить, – сказала она. – Просто скажи, можешь ты мне помочь или нет. Если ты когда-нибудь любила меня, как свою подругу… просто сделай это ради меня. И больше не задавай мне вопросов.

– Внучка учится в моем интернате, – пояснила Серафима, – у нас никто не хвастается одеждой.

Во рту у меня все пересохло. Голова закружилась, я почувствовала, что комната кренится и тянет меня за собой.

– Учитывая специфику заведения, ребятам, наверное, привозят наряды из-за границы, – вздохнула я.

– Я попробую, – тихо сказала я. – Но не могу обещать, что это сработает.

– Это да, – кивнула директор, – но никто ими не кичится.

– Хорошо. Я приду снова через неделю. Тебе хватит этого времени?

– Да.

Я развела руками.

Она встала из-за стола.

– Я должна идти. Джон спал, когда я уходила. Обычно он не просыпается до рассвета от такого количества эля. Но я не могу рисковать тем, что он проснется и обнаружит, что меня нет.

– Дети, которые одеты, как картинки из модных журналов, чаще всего не завидуют тем, кто имеет подобные наряды. Но если все в твоем классе…

Сама я почти не спала в ту ночь. Я долго думала, правильно ли я сделала, что согласилась. Я пошла на это из-за привязанности к той, которая до сих пор винила меня в смерти матери. До сих пор ненавидела меня.

Как же она меня ранила – эта ненависть в ее голосе. Мысленно я снова пробежалась по нашему разговору, вспоминая, как холодно она говорила, и слезы обожгли мне глаза. Мы знали друг дружку еще до того, как научились говорить. Я наизусть знала, что значит ее поднятая бровь, поджатый рот, я могла читать ее как книгу. Теперь Грейс была незнакомой.

– Не все, – возразила Серафима. – Есть девочки, которых я взяла бесплатно по своей благотворительной программе, они ходят в дешевеньких платьях, но счастливы, пользуются любовью одноклассников. Завистью переполнена одна Катя. Сама я виновата! Разбаловала ее в детстве, игрушками завалила, одевала, как принцессу, вот и вырос цветочек. Извини еще раз. А теперь объясни, зачем я тебе понадобилась?



– Вы определенно знаете про пожар в цыганской деревне… – начала я.

Следующее утро выдалось спокойным и солнечным, и, слушая пение малиновки, я гадала, не приснился ли мне визит Грейс. Но на столе в другой комнате я увидела вторую кружку и вторую тарелку и поняла, что все это было на самом деле. Грейс приходила на самом деле. И на самом деле попросила сделать для нее кое-что ужасное. Она хотела, чтобы я искупила один грех, совершив другой.

– Естественно, – согласилась собеседница, – все местные в курсе. Жуткая история. Но справедливости ради замечу: таборные сами беду спровоцировали. К ним сразу отнеслись настороженно. Давай откровенно, репутация у цыган не из лучших. Они постоянно у нас на станции толкались: «Золотце, дай погадаю», а их дети мастера по вытаскиванию кошельков. Ты захочешь, чтобы в соседней квартире поселилась большая семья ромал с кучей детей, бабушками, тетями, дядями? А? Отвечай честно?

Я решила, что могу просмотреть мамины бумаги, как предложила Грейс. Если в них не окажется рецепта для средства, которое хотела получить Грейс, тогда скажу ей, что не смогу ничего сделать, потому что не знаю, как.

Я открыла бабушкино бюро, на ручке которого была выгравирована буква «В»: оно было гораздо изящнее, чем все остальные наши вещи. Его подарил ей первый виконт Кендалл за то, что она выходила его новорожденного сына. В этом бюро мы с мамой держали наши записи и рецепты, наши лекарства и различные средства для облегчения болезней и страданий. Мама всегда держала ящики запертыми и носила ключ на шее. Перед смертью она отдала ключ мне, велев мне делать так же.

– Нет, – призналась я, – вполне вероятно, что они окажутся достойными людьми, но, как вы верно заметили, имидж цыганам портят их гадалки и воры. Но не весь цыганский народ таков. В «Баке» работает байером Алмаза, она владеет тремя иностранными языками, никогда не ошибается с закупками, честная, умная, интеллигентная девушка. Ее родители актеры театра «Ромэн». Девушка нас приглашала на спектакль, мы все получили огромное удовольствие, так там прекрасно пели, замечательно танцевали.

– Чтобы вещи не попали в плохие руки, – сказала она.

Я перелистала рукописные рецепты всевозможных мазей и настоек: бузина от лихорадки, белладонна от подагры, агримония от боли в спине и головной боли. А затем я увидела надпись маминой рукой.

– Деточка, – остановила меня Серафима, – ваша сотрудница из элиты, член интеллигентной, творческой семьи.

Для вызова регул
Растолочь три горсти цветков пижмы
Перед применением настаивать в воде пять дней


– И у русских так же, – ввязалась я в ненужный спор. – Среди нас есть работящие, честные, хорошие люди, но есть и пьяницы, грабители, насильники. Совершенно уверена: в Опенкине по домам можно легко определить кто есть кто. Аккуратный двор, ухоженный огород, справный дом, свежеокрашенный забор, а рядом изба покосюха-развалюха, вокруг нее лопухи, бурьян, изгородь ободранная. Не надо иметь пяти пядей во лбу, чтобы понять, где живет алкоголик.

Все внутри меня опустилось. Теперь у меня не было оправдания.

Серафима улыбнулась.

Я не могла быть уверена, что средство подействует, если ребенок уже толкается. Возможно, стоит увеличить дозу пижмы. Совсем немного, чтобы это не было опасно для Грейс.

– Степа! Ты права. Опенкинцам просто не повезло. В непосредственной близости от нас поселились худшие представители цыганского народа. И началось! Белье с веревок пропадает, вечером на грядках клубника дозревает, а утром ни одной ягодки нет. Корову украли, козу увели, поросят сперли. По деревне цыганята бегают, где что плохо лежит унесли, да и то, что хорошо спрятано, тоже уволокли. Мы-то как привыкли: дверей не запираем, во дворе все бросаем, друг друга знаем. Вот ты тут про соседей-алкоголиков говорила. Есть у нас Коля, пьет самогонку, как воду, не работает. В Москву часто ездит, возвращается и в магазине бутылки берет. Нашим он поет, что нанимается в столице на черную работу. Да я уверена: Злотников в метро по карманам шарит. Но у соседей в Опенкине он ничего без спроса не возьмет. Местные алконавты свято блюдут принцип: птичка в своем гнезде не гадит. Поэтому мы оказались к цыганским набегам не подготовлены. А ромалы нас за своих-то не считали, вот и грабили селян, творили, что хотели. Довели цыгане народ! Сами виноваты. Вот не жалко их.

Я остановила себя. Точно ли я хотела, чтобы средство сработало? Почему Грейс надумала лишить жизни невинное дитя, даже не дав ему шанса на жизнь?

– Даже маленькую девочку, которую в лесу с обожженными ногами нашли? К ней тоже сочувствия нет? – спросила я.

Я вспомнила ее глаза, сверкающие и потемневшие от ярости и боли. «Ты сделаешь доброе дело», – сказала она.

Серафима опустила взгляд.

Возможно, я сужу слишком поспешно. Я никогда не чувствовала, как растет в моей утробе ребенок, только чтобы затем потерять его при родах. Я вспомнила жену Мерривезера, у которой я принимала роды, и маленький мертвый комок плоти, над появлением которого она билась столько часов. Ради которого она отдала свою жизнь.

Что, если Грейс выносит ребенка, а потом роды убьют ее? Что, если Грейс умрет ради ребенка, который никогда не откроет глаза и не сделает свой первый вдох?

– Дети не виноваты, их воспитывали в цыганском духе, внушали, что врать деревенским, красть их вещи – это нормально.

Я не могла потерять ее. Она все еще ненавидела меня, винила меня. Но это не меняло того, что я любила свою лучшую подругу тогда и буду любить всегда. Я должна была уберечь ее.



– Найденку удочерили Овечкины, – напомнила я, – вы, наверное, их знали?

Я дождалась ночи, чтобы пойти в сад и собрать тугие желтые цветки пижмы. В то время деревенские еще приходили ко мне днем достаточно часто, с разными жалобами, чтобы я вылечила их. Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел, чем я занимаюсь.

Мне нравилось в моем саду. Здесь я особенно сильно чувствовала присутствие мамы: в бархатных листьях растений, за которыми она ухаживала, в сильном высоком платане, который она так любила, в созданиях, шуршавших в подлеске. Я чувствовала, будто она еще здесь, присматривает за мной. Что бы сказала моя мама, узнав о визите Грейс?

– Конечно, – улыбнулась директор интерната, – Володя и Леся коренные опенковцы. Их родители здесь жили и бабушки-дедушки. Село старое, церковь у нас на пригорке стоит, ее в тысяча четыреста десятом году построили. В деревне много тех, чьи предки здесь жили с незапамятных времен. Вова и Леся в местную школу ходили, не у меня учились. Потом в Москве в институты поступили, уехали. Мы их из виду потеряли, их родители умерли, дома закрытые стояли. Спустя годы пара вернулась с обручальными кольцами. Я за них порадовалась. Одна беда – детей не было. Леся лечилась, да все без толку. Потом они забрали маленькую цыганку, тайно все провернули, в селе никто не знал.

Я знала, что мама сильно корила себя за смерть Анны Меткалф. Она не любила говорить об этом. Но я видела, что конец нашей с Грейс дружбы причинял ей боль. Мне кажется, она боялась оставить меня в этом мире одну, без подруг. Сейчас, когда я пишу эти строки и думаю обо всем, что случилось, я знаю, что она была права, что боялась.

Собрав достаточно пижмы, я вернулась в дом и растолкла ее пестиком в нашей старой ступе. Я добавила воды и, накрыв чашу, оставила настаиваться. И отнесла ее на чердак, на случай, если в ближайшие пять дней ко мне придут посетители.

– Многие скрывают факт удочерения, – сказала я.

Запах настоя был настолько сильным – пахло гниющей мятой, что я все еще чувствовала его, когда опустила голову на тюфяк и уснула.

– Правда мне открылась не сразу, – протянула Серафима. – Я очень расстроилась, когда узнала, кого они в семью взяли.

35

Вайолет

– Чем вам Аня не понравилась? – удивилась я.



Мама. Этот дом принадлежал ее маме. Вайолет прикоснулась к ожерелью, проведя по выгравированной букве «В».

Вейворды. Это мамина семья, теперь Вайолет знает это наверняка.

Глава 23

Вайолет оглядела тусклую комнату в поисках чего-нибудь, что осталось от них. Но было довольно трудно представить, что здесь вообще когда-то кто-то жил. Она села за скрипнувший кухонный стол, покрытый толстым слоем пыли. Она стерла немного пыли пальцем и закашлялась. Деревянная поверхность стола была исцарапана и изрезана, как будто кто-то поработал ножом. Крыша протекала, и дальняя стена кухни блестела от дождя. Вайолет замерзла, и еще здесь было темно. В доме не было часов, а маленький квадратик фиолетового неба, проглядывавшего сквозь мутное окно, не давал никакого представления о времени.

– Всем, – резко ответила Серафима и замолчала.

Минуту я смотрела на директора интерната, та не говорила ни слова. Когда пауза стала давящей, Серафима продолжила:

– Степа! Тут все сцепилось в тугой клубок. Трудно рассказывать. И долго, не привыкла я сплетничать. Но из-за женитьбы Эдика на Ане мы с Наташей стали почти чужими. Много лет дружили, и вот разрыв. В том, что отношения рухнули, виновата я. Сначала я очень обиделась на Монтини, потом…

Она посмотрела на еду, которую оставил ей Отец. Консервированный горошек, хэш из солонины, сардины. На одном яйце все еще висело мягкое перышко. Яйца напомнили ей о сперматофоре, и, почувствовав тошноту, она отодвинула их в сторону. Она съела несколько холодных горошин из консервной банки. Затем с помощью оставленных Отцом спичек с трудом зажгла старинную свечу, вздрогнув, когда появилось маленькое синее пламя. Она долго сидела, глядя на то, как пузырится и тает воск.

Серафима снова помолчала и продолжила:

– Я очень боюсь за Нату. Очень. Она впустила в свой дом смерть. Хитрую. Злую, которая прикидывается незамутненной радостью. Да во рту у нее змеиное жало.

Было странно представлять, что когда-то ее мама жила здесь. Это же просто лачуга. Как домик из сказки без счастливого конца. Она подошла к небольшой двери, которая вела в сад, и открыла ее, загородив пламя свечи от ветра. Сад – если это можно было так назвать – был дикий и заросший: незнакомые растения подрагивали от капель дождя. Над домом возвышался раскидистый платан, и на его верхних ветвях Вайолет различила гнезда и мелькание черных перьев. Вороны. Она почувствовала, что они смотрят на нее. Оценивают.

– Вы про Аню говорите? – уточнила я.

Круглова положила ногу на ногу.

Она закрыла дверь, снова оставшись в темноте. Взяв с собой свечу, Вайолет перешла во вторую комнату и села на кровать. Сетка под ней протестующе заскрипела. Воздух в спальне был вязким от пыли и заливался в легкие, будто патока. Вайолет легла на кровать и стала смотреть, как свеча отбрасывает тени на стену. На глаза навернулись слезы. Здесь, в этом доме, принадлежавшем ее маме, она была ближе к ней, чем когда-либо, но все же никогда в своей жизни она еще не чувствовала себя такой одинокой. Вайолет закрыла глаза и ждала, когда придет сон. И когда он пришел, она провалилась в пустоту без сновидений.

– Сейчас расскажу тебе правду, которую знает мало людей. Да и большинство из них уже на том свете. Я дала сама себе клятву – никому ничего не открою. И молчала. Но Наташа и Эдик, и Витя, и Зина в опасности. В огромной. Кабы не это, рта я не раскрыла бы. Но лучше все по порядку.

Вайолет проснулась от подкатившей тошноты. Ее вырвало в тазик, который она обнаружила возле кровати. Голова раскалывалась, а во рту было сухо и кисло. Ее мучила жажда. Свеча давно погасла, и в комнате было очень темно. Вайолет отодвинула ветхие занавески, чтобы впустить свет. Но оконное стекло настолько заросло многолетней грязью, что мир за окном представлялся коричневой мутью. Она попыталась открыть окно, но задвижка проржавела.

Серафима вздохнула, потом встала, закрыла окно и нырнула в рассказ, как пловец в ледяную воду. Я очень внимательно ее слушала.

Вслепую пробравшись в соседнюю комнату, она нащупала на кухонном столе спички. При этом она смахнула одну из консервных банок, и та укатилась по полу к противоположной стене. Вайолет зажгла свечу и, оставив ее на столе, вышла наружу.

Рассвет окрасил сад розовым, перекликались дрозды и вяхири. Листья платана перешептывались на ветру, и среди всего этого Вайолет уловила еще один звук – неподалеку журчал ручей. Она могла видеть, как он сверкает на солнце, с того места, где стояла; сад спускался прямо до него. Это был тот самый ручей, который, извиваясь, бежал по долине, огибая холмы, к Ортон-холлу. Он всегда связывал ее с этим местом – с ее мамой, – хотя Вайолет этого и не знала.

Маленькую девочку из табора по имени Рада все в деревне знали. Малышка здорово отличалась от остальных цыганских детей. Ее мать Ляля являлась знахаркой и колдуньей, многое умела. Не прошло и пары месяцев после въезда цыган в новые дома, как местные бабы стали тайком бегать к ней. У Ляли были разные настойки. Выпьешь одну и избавишься от нежелательного младенца, хлебнешь другую и, наоборот, забеременеешь, от третьей выздоровеешь, от четвертой заболеешь. Ляля безо всякого стеснения торговала «лекарствами». Никто не знал, из чего она их делала, но работали капельки безотказно. Цыгане уважали Лялю и боялись с ней ссориться, авторитет цыганки держался еще на ее способности навести на кого угодно порчу, начиная от растений, домашних животных и заканчивая людьми.

В доме крана не было, но во дворе Вайолет увидела водяной насос, как в огороде Ортона. Она видела, как Динсдейл набирал воду, однако сама с трудом сумела справиться с ручкой, потому что насос был зеленый и тугой от старости. Первые капли были коричневые от ржавчины, но в конце концов вода потекла прозрачной струей, и, подставив руки, Вайолет сполоснула лицо. Затем принесла из дома ведро и наполнила его до краев. Ведро оказалось очень тяжелым, и она наполовину волокла его обратно в дом, повсюду разбрызгивая воду.

Один раз Ляля шла по поселку, а Мишка Дегунин, местный хам, крикнул ей со своего участка:

Затем она постояла, вспоминая о ведрах с кипятком, которые Пенни таскала вверх по лестнице с красным от пота лицом. Ей нужно нагреть воду. Она зажгла плиту спичкой и сняла с крючка пыльную глубокую сковороду. Она вымоется сама, а потом вымоет окна, чтобы в доме стало светлее.

Вайолет обнаружила, что мыла Отец не оставил. Наверное, он думал, что будет правильно, если она будет сидеть здесь в грязи. «Подумай о своих грехах», – сказал он. Она не хотела думать ни о своих грехах, ни о лесе, ни о Фредерике, ни о сперматофоре. Она хотела отмыть дом и свое тело, чтобы они блестели как новенькие.

– Шлюха!

Возможно, ей удастся найти где-нибудь здесь кусок мыла. В большой комнате храниться ему было негде, из мебели тут были только плита, стол и стул. Она вспомнила про бюро в другой комнате.

Поднеся к нему свечу, Вайолет увидела, что когда-то это была прекрасная вещь, но время и грязь взяли свое. Большую часть бюро покрывала копоть, но там, где проступало дерево, она видела, что оно благородное, а покрытые грязью ручки были латунными. Бюро было намного красивее старого кухонного стола, как будто эти вещи принадлежали разным домам. Она попыталась открыть один из ящиков, но он был заперт. И другой тоже. Она нахмурилась. Ключа нигде не было видно. Вайолет вспомнила, что ключ от входной двери Отец забрал с собой. Она слышала, как ключ поворачивается в замке.

Любимое занятие Михаила – говорить гадости всем, кого видит. Наши на него внимания не обращали. Собака лает, ветер носит. А Ляля отреагировала, подошла к забору.

На кухне она разделась, стараясь не смотреть на свое тело, на те места, которых касались Фредерик и доктор, и оттерла себя влажным носовым платком, насколько смогла хорошо. Затем она оделась и принялась протирать стол и окна. Вскоре ее платок – подарок мисс Пул, вспомнила Вайолет, чувствуя укол вины, – стал коричневым и грубым от грязи.

– Зачем обижаешь? Я не такая.

После того как она вымыла окна, в комнатах стало немного светлее. Но как бы она ни старалась, ей не удалось открыть окно в спальне, зато она широко распахнула кухонное, впустив в дом запахи и звуки сада. Она открыла банку с фасолью и отъела немного, чувствуя теплое солнце на лице. В саду было довольно шумно: гудели пчелы, щебетали ласточки, а с платана время от времени доносилось карканье вороны. Вайолет показалось, что в этом карканье она слышит нотку одобрения. И она почувствовала себя не такой одинокой.

Она подумала, что может что-то сделать с садом. Было видно, что когда-то он был ухожен и распланирован: угадывались участочки с фиалками и мятой. Сейчас все по пояс заросло дремликом, пунцовые головки которого кивали на ветру.

– Да пошла ты на… – привычно выматерился Дегунин, – все бабы одинаковые.

В этом саду сидела ее мама, возможно, прямо на том месте, где сидит сейчас сама Вайолет. Очевидно, ее мама была очень бедной, особенно по сравнению с Отцом. Может быть, поэтому он ничего о ней не рассказывал? Потому что стыдился? Вайолет вспомнила, что сказал Фредерик. Что ее мама околдовала ее отца.

Околдовала. Все, что Вайолет знала о ведьмах, она почерпнула из книг, и о ведьмах в них не говорилось ничего хорошего. Одна из них съела Гензеля и Гретель. Еще были три ведьмы из «Макбета», которые вздымали ветер и моря. Но как же ведьма из «Жениха-разбойника»? Она помогла героине сбежать. В любом случае, все это чепуха. Ведьм не существует. Ее мама точно не была злой старухой, летавшей на метле и варившей в котле зелья.

За беседой наблюдала мать Миши, она потом всем рассказала, что цыганка не обиделась, улыбнулась.

И все-таки, должно же было в этом доме остаться что-то от ее мамы. Зайдя в спальню, Вайолет еще раз осмотрела бюро. Она не заметила этого в первый раз, но на каждой ручке была выгравирована «В». Она вытащила из-под платья ожерелье и поднесла его к бюро, чтобы сравнить. Точно, ей не показалось… та же самая «В» выгравирована и на мамином медальоне. Затаив дыхание, она открыла медальон и вставила ключик в замок. Ключик заклинило, и Вайолет подумала, что замок заело. Она осторожно попробовала повернуть ключ еще раз и почувствовала, что механизм поддается с тихим щелчком. Она открыла первый ящик, но он оказался пуст. Второй ящик был полон бумаг, настолько старых, что листы практически истончились, а чернила выцвели настолько, что Вайолет ничего не могла разобрать. Клочок газеты, на котором наспех нацарапано что-то вроде списка покупок. Надпись гласила: мука, почки, расторопша.

– Нет. Женщины разные, в основном хорошие. Но давай проверим, кто из нас прав? Если твой огород даст в конце лета небывалый урожай – то слова, что я шлюха, правда. Если посадки засохнут, значит, ты меня обидел. Приходи извиняться. Попросишь прощения, твой колодец вновь наполнится.

Приглашение на благотворительную ярмарку в церкви Святой Марии, датированное сентябрем 1920-го. Скомканное письмо из бексайдского отделения Женского института[11], с просьбой добровольцам вязать носки и чулки для «наших мальчиков за границей». Вайолет посмотрела на дату: 1916 год.

Что-то знакомое, сверху стопки, царапнуло глаз.

– Тю… – заржал Миша, – куды ж моя вода денется? Колодец папаня рыл, а он толк знал, всей деревне «журавли» устанавливал, лозоходец[4] он.

Среди прочих клочков и разрозненных страниц выделялась толстая пачка плотной кремовой бумаги. Герб Эйрсов: позолоченная скопа, парящая в полете. Писчая бумага Отца.

– Вот и проверим, – повторила Ляля, – добра тебе.

Это были письма: от Отца к женщине, которую звали Элизабет Вейворд. Э. В. Он называл ее Лиззи.

Мама Вайолет. Это точно она. Руки Вайолет задрожали.

«На минувшей неделе я никак не мог уснуть – из-за мыслей о тебе» – гласило одно из писем. В нем Лиззи умоляли «быть храброй ради нашего союза». Письмо выглядело так, будто его много раз сворачивали и разворачивали, читали и перечитывали.

Через несколько дней все посадки на участке Дегунина начали желтеть. В тот год по ночам постоянно лили дожди, зато днем стояла теплая солнечная погода. У селян огурцы на грядках расплодились в немереном количестве. Черная смородина, малина, вишня, слива, картошка, да все удалось. А у Миши все засохло. И что совсем испугало опенковцев, у него обмелел колодец. Мать Михаила налетела на сына с кулаками, велела бежать кланяться Ляле. Дегунин, тоже немало встревоженный, принес цыганке извинения. Та приветливо посоветовала:

На фоне остальных писем одно выделялось. Оно было написано не изящным итонским почерком Отца, а торопливо и неряшливо – в одном месте строки едва не сползли с листа.

– Не ругай никого, не злись, не матерись, помирись с родней, с соседями. Радуйся всему, что у тебя есть, не завидуй чужому счастью, ты не знаешь, чем человек за свой достаток заплатил или заплатит. Примешь мой совет, проживешь сто четыре года. Продолжишь всех материть? Будущей зимой умрешь, жила в голове лопнет.

Миша вернулся домой и налетел на мать:

– Старая…! Отправила меня… слушать!

Ма,
Прости, что так долго не писала, но у меня не было возможности отправить тебе весточку. Мне нечем было писать, но сегодня Руперт уехал на охоту, и дворецкий Рейнхэм, который жалеет меня, принес мне бумагу и чернила. Он сказал, что передаст тебе эту записку, когда поедет в Ланкастер за новой одеждой для Руперта.
Прошло слишком много времени, прежде чем я поняла, что ты была права. Мне не следовало уезжать из дома. Уже некоторое время Руперт не позволяет мне выходить на улицу, а теперь меня запирают в своей комнате.
Как я ненавижу эту комнату! Она маленькая, будто клетка, а стены выкрашены желтым, будто цветки пижмы. Я все время вспоминаю тот настой из пижмы, что мы готовили для деревенских женщин, и мне больно думать, что Вайолет не узнает о наших лекарственных средствах – о нашем пути, которому мы следовали на протяжении сотен лет. Я закрываю глаза, но все равно вижу только этот ярко – желтый цвет, напоминающий мне, от чего я отреклась. От своего прошлого и от будущего для своей дочери.
Ма, я так скучаю по ней. Они приносят ко мне малыша, чтобы он мог поесть, но Вайолет мне видеть не позволяют. Я слышу ее плач даже сквозь эти желтые стены.
Единственным утешением была Морг, но я сказала ей оставить меня, Ма, потому что для птицы это не жизнь. Все, что у меня теперь осталось, – одно ее перо. Но мне не нравится смотреть на него.
Оно напоминает мне о том, что я сделала. Что заставил меня сделать Руперт.
Я должна была тебя послушать в тот день, когда мы спорили у ручья. «Он относится к тебе как к собачке, которую можно приручить», – сказала ты.
Я думала, он меня любит, какая я есть. Но ты была права. Для него я всего лишь животное, из тех, на кого он охотится, а потом выставляет напоказ.
Тогда ты сказала мне кое – что еще. Что если мужчина увидит мой дар, поймет, что это такое, он будет использовать его в собственных целях. Я сказала себе, что делаю это для нее, для Вайолет. Как ты наверняка догадалась, она тогда уже зашевелилась в моем животе. Она стала сниться мне – уже выросшая темноволосая красавица, но одинокая и истекающая кровью в нашем коттедже. Я не поняла, или от болезни, или от раны, но было ясно: моя дочь не выдержит той нищенской жизни, которую я могла ей дать. В ужасе я рассказала этот сон Руперту и спросила, что будет с нашим ребенком. Он сказал, что его родители никогда ее не признают. Если он женится на мне, будучи вторым сыном, без титула, который помог бы ему пробиться в жизни, ему конец. Но хуже всего – его родители уже знали. Он сказал, что они знают о ребенке, которого мы сделали той ночью в лесу, когда только луна видела мой страх и слышала мои крики. Он сказал, что они планируют изгнать нас – последних женщин Вейворд – из Кроус – Бек. Из нашего дома, где веками жили наши предки.
Потом он сказал, что у меня есть сила, которая может дать нам шанс на счастье. Он получит титул, а моя дочь – жизнь в безопасности и достатке. Принятие.
Мне понравилась эта идея. Я никогда не была такой сильной, как ты, Ма. То, что говорили про нас деревенские, как они смотрели на нас … это было невыносимо. Мне так хотелось жить без этих косых взглядов и шепотков за спиной.
И я сделала ту ужасную вещь, о которой он попросил.
Когда опустились сумерки, я затаилась, укрывшись в зарослях утесника и вереска. Морг впилась мне в плечо. Я услышала их раньше, чем увидела, – храп лошадей, стук копыт. Я дождалась, когда они подъедут к самой вершине холма, там, где был крутой обрыв. Когда Морг взлетела, я закрыла глаза, и открыла только тогда, когда прекратились крики, а внизу на камнях лежала искореженная карета, одно колесо которой все еще вращалось. На земле возле моих ног что – то блеснуло – карманные часы, семейная реликвия, о которой Руперт отзывался с завистью. Циферблат треснул и разбился, и когда я подняла часы, я до крови порезала палец.
Некоторое время я стояла там и смотрела. Не обращая внимания на терзания сердца.
Я думала, что поступила как Альта, наша бесстрашная прародительница, что наши поступки связали нас во времени. Я думала, что я добрая и храбрая, сильная, потому что во мне течет ее кровь.
Но я ошибалась.
В тот день мы забрали три жизни, Морг и я. Я сказала себе, что родители Руперта заслужили это, и его старший брат тоже. Что они были жестоки к мужчине, которого я любила, что они собирались причинить вред тебе и моему ребенку, не испытывая никаких угрызений совести. Но, сказать по правде, Ма, я ведь не знала их самих, как и того, что они собирались сделать. Руперт лгал мне так много. Сейчас я подозреваю, что они могли вовсе не знать о нашем ребенке и вовсе не планировали в�Пересыпая речь привычными «выражансами», Миша передал матери слова Ляли. Та схватилась за сердце.

�селять нас из нашего дома.
Если бы только я понимала это раньше – что в его словах столько же правды, сколько в сказке. Что он никогда не любил меня.
Порой я думаю, что он мог планировать это с самого начала. Он сам признался, что наблюдал за мной еще до нашего танца на Празднике мая. Что он видел, какая я особенная, и хотел, чтобы я стала его женой. Я верила ему, потому что он так смотрел на меня. В его глазах горел огонь, который я приняла за любовь.
Но теперь я лучше знаю этот взгляд. Тем же самым взглядом он смотрит на охотничью собаку или на ружье – как на инструмент для исполнения своих желаний.
Я не прошу и не жду прощения. Я пишу это, потому что хочу, чтобы ты знала правду. И у меня почти не осталось времени. Завтра приезжает доктор: Руперт говорит, что меня ждет новое лечение. Я не уверена, что переживу его. Запертая в этой комнате, без Морг, которая поддерживала меня, я слабею с каждым днем.
Мне по – странному спокойно от этой мысли, я даже почти желаю того, что случится. Теперь я словно ружье без патронов – и бесполезна для него. Я больше никому не причиню вреда ради него.
Ма, прошу тебя, пожалуйста, будь рядом с малышом и с Вайолет. Сохрани наше наследие для нее.
Надеюсь, она будет такой же сильной, как ты.
Люблю тебя,
Лиззи.

С замиранием сердца Вайолет перебрала остаток пачки, выискивая почерк матери. Но остальные письма были от Отца, к женщине с незнакомым именем.

– Сыночек! Цыганка права. Перестань скандалить. Вода у нас в колодце опять появилась, и на кустах листочки враз зазеленели.

1 сентября 1927 года
Дорогая Элинор,
Благодарю за ваше письмо к Лиззи, но, боюсь, она не получила его, по причине того, что ее здоровье значительно ухудшилось в последние недели.
Я поговорил с доктором Рэдклиффом относительно вашей просьбы навестить дочь. Доктор считает, что, учитывая заметное ухудшение физического и психического состояния Лиззи, посещение в настоящее время кажется нецелесообразным.
Элинор, ваша дочь превратилась в истеричку – здесь вряд ли подойдет другое слово. Она протащила в дом эту жуткую ворону, зовет ее Морг – глупое имя, и разговаривает с этой птицей, как будто с человеком. Полагаю, это как раз то поведение, которое вы в ней поощряли. Вайолет, возможно, уже не спасти. Она уже начала копировать мать, дружить с мухами и пауками, черт побери. Но я не позволю заразить этим безумием моего сына. Моего наследника.
И это плохо для Лиззи, Элинор. Плохо для Лиззи, что она носится по дому в таком состоянии, предаваясь подобным фантазиям. На прошлой неделе она заявила, что может предсказывать погоду – вернее, Морг, эта тупая птица, может. Я живу, стыдно сказать, опасаясь вашей дочери.
Боюсь – и доктор Рэдклифф разделяет мои опасения, – что, растеряв последние остатки связи с реальностью, она станет еще более опасной для себя. И для детей.
Более того, я содрогаюсь, просто описывая этот случай вам, – экономка застала ее за попыткой вылезти в окно, которое забыла запереть нерадивая горничная. И самое ужасное – она это делала с малышом на руках. Она подвергла опасности жизнь моего сына – моего наследника, Элинор.
К счастью, доктор Рэдклифф смог тотчас же приехать. Он предложил новое лечение, которое, как он полагает, может помочь: гистерэктомию – удаление матки. Это может показаться чересчур серьезным шагом, но доктор считает, что в таких редких случаях, когда половые органы начинают влиять на сознание, это вполне оправданный риск.
Я всей душой надеюсь, что эта операция, которую предложил доктор Рэдклифф, вернет Лиззи рассудок. Я буду держать вас в курсе дел.
Искренне ваш,
Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

– Да пошла она…! – завопил мужик и продолжал жить, как привык.

Зимой Дегунин, молодой, здоровый, скоропостижно умер, у него случился обширный инсульт.

10 сентября 1927 года
Элинор,
Ваш вчерашний визит – без предупреждения – был в высшей степени неожиданным.
Сожалею, что Рейнхэм не впустил вас, но я был занят срочной корреспонденцией, касающейся дел поместья.
Как, полагаю, Рейнхэм объяснил вам, Лиззи готовят к операции. Вам не нужно беспокоиться о ее самочувствии: доктор Рэдклифф с небольшой командой высококвалифицированного персонала уже разместились в Ортоне и готовы оперировать.
Доктор Рэдклифф абсолютно уверен, что этот способ лечения сработает. Давайте позволим хорошему доктору спокойно делать свое дело.
Пока я прошу вас воздержаться от дальнейшей переписки. Когда появятся новости, я сообщу вам.
Ваш
Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл
25 сентября 1927 года
Дорогая Элинор,
С искренним сожалением сообщаю вам о смерти Элизабет.
Она покинула земную юдоль сегодня рано утром. Доктор Рэдклифф полагает, что виной тому было слабое сердце, вдобавок за последнее время истощенное бредовыми идеями.
Я уверен, что доктор Рэдклифф приложил все усилия для ее спасения, но, насколько я понимаю, к тому времени, когда стало ясно, что что – то идет не так, было слишком поздно.
Я устроил все для того, чтобы в следующий вторник ее похоронили в семейном склепе Эйрсов в церкви Святой Марии.
Надеюсь, у вас нет возражений.
Ваш
Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

30 сентября 1927 года
Элинор,
Учитывая ваше поведение во вторник, полагаю, будет лучше всего, если ваше общение с детьми прекратится. Сейчас для меня главное, чтобы они как можно скорее оправились от этого прискорбного эпизода. В связи с этим я считаю, что лучше всего, если при них не будет никаких разговоров про Элизабет; по мнению доктора Рэдклиффа, упоминания матери принесут больше вреда, чем пользы.
Что касается вашей абсурдной просьбы забрать останки Элизабет в ваши трущобы, чтобы похоронить ее там, – мне трудно даже представить, как вы могли подумать, что я могу согласиться на подобное. Элизабет была моей женой, и потому уместнее всего ей быть погребенной на фамильном участке Эйрсов.
Однако я выполню вашу просьбу и передам Вайолет ожерелье, о котором вы так беспокоитесь, – я отдам распоряжения Рейнхэму, чтобы он забрал его на следующей неделе. Но если вы попытаетесь связаться со мной снова, мне может понадобиться пересмотреть это решение.
Ваш
Руперт Эйрс, девятый виконт Кендалл

Вы же понимаете, как к Ляле стали относиться в деревне? Когда цыганка заходила в магазин, сельпо пустело, продавщица мигом вытаскивала из-под прилавка то, чего другим не показывала, и шептала:

По щекам Вайолет катились слезы.

– Лялечка, сметанку не берите, я разбавила ее с утра.

Теперь она знала правду. Ее мать вовсе не умерла при родах Грэма, как она думала. Она умерла, потому что доктор – тот самый доктор, который просунул свои холодные пальцы внутрь Вайолет, – изувечил ее. Убил ее.

У Ляли не было мужа, она считалась вдовой, жила с дочкой Радой. В отличие от других цыганских детей Рада не бегала босиком на станцию, не выклянчивала у людей деньги, не воровала кошельки. Она носила одежду не по цыганской моде, не дружила с таборными ребятами, а те сторонились ее.

Посторонний человек никогда бы не подумал, что дочь Ляли цыганка. Тихая девочка, темная шатенка с карими глазами, копной кудрявых волос. Для простого обывателя ребенок, чьи родители кочуют с табором – это маленькое нахальное существо, наряженное в яркие тряпки, и его нужно обходить стороной, потому что к цепким ручонкам мигом прилипнут твои деньги. Или их мастерски утащат, или сам не пойми как содержимое своего портмоне цыганенку в ладошку вытряхнешь. Скромно одетую молчаливую Раду принимали за еврейку, армянку, грузинку.

Она перечитала письмо Лиззи, изучая изгибы материнского почерка. Сперва она не поняла того места, где было сказано про карету, но потом она вспомнила. Ее бабушка с дедушкой и дядя погибли незадолго до того, как поженились ее родители.

Когда дочке исполнилось семь лет, Ляля пришла к Серафиме Николаевне и попросила:

– Возьмите Раду в свою школу.

Несчастный случай с каретой. Так внезапно.

Директриса растерялась. Когда Кругловой напоминали разные истории про тех, кто обидел Лялю, а потом неожиданно умер или потерял работу, серьезно заболел, влип во множество досадных неприятностей, Серафима отмахивалась, говорила окружающим:

– В порчу верят только дремучие темные люди. Это просто совпадение, а цыганка этим пользуется, чтобы в глазах глупцов выглядеть человеком, управляющим чужими судьбами. Может, она хорошая травница, но это все.

Внизу на камнях лежала искореженная карета.

Но сейчас, когда Ляля сидела в кабинете, по спине Серафимы пополз холодок. Директриса усилием воли заставила себя произнести:

Была ли ее мама ответственна за случившееся? В письме не упоминалось ничего, что могло бы вызвать аварию, – Вайолет вообразила спрятанную в утеснике ловушку, что-то, что могло бы напугать лошадей. Но Лиззи писала только о Морг.

– Наша школа существует при интернате, она только для его воспитанников.

В любом случае во всем был виноват Отец. Он хотел (при этой мысли у нее свело живот), чтобы его собственные родители и брат умерли. Она вспомнила сломанные карманные часы, которые нашла в столе у Отца. Наверное, их носил Эдвард – она вспомнила, что так звали ее убитого дядю. Он был старшим из трех сыновей. Должно быть, поэтому Отец хотел убрать его с дороги. Со смертью родителей и старшего брата он наследовал титул и Ортон-холл.

Цыганка улыбнулась, назвала несколько фамилий.

Его величайшее завоевание.

– Но эти дети живут в Опенкине и соседних селах.

Никто, кроме мамы, не знал о его вине. Поэтому он запер ее, заявив, что она сумасшедшая, – чтобы скрыть то, что он сделал.

– Верно, – вынужденно согласилась Серафима, – по поводу этих ребят было особое разрешение от вышестоящего начальства. Извините, в вашем случае я ничего поделать не могу. Я не хозяйка учебного заведения, подневольный человек.

И он даже не позволил ей увидеться с собственной матерью – бабушкой Вайолет. Что сталось с Элинор? Вайолет предположила, что она умерла, иначе как бы отец оказался владельцем коттеджа? Но где тогда их вещи – вещи Элинор и Лиззи? Если бы не содержимое бюро, можно было бы подумать, что их вовсе не существовало.

Ляля улыбнулась.

В памяти всплыло последнее предложение маминого письма:

– Поверьте мне, через несколько лет ваша жизнь изменится к лучшему, вы станете владелицей школы. И сейчас вам позвонят.

Сохрани наше наследие.

Не успела целительница произнести последнюю фразу, как аппарат на столе зазвонил. Круглову побеспокоил ее начальник, который распорядился принять в первый класс Раду.

Что она имела в виду под «наследием»?

Появление за партой цыганки встретили в штыки и родители, и дети. К Серафиме косяком потянулись сердитые матери тех, кто обучался по особому разрешению. Слава богу, основная часть взрослых работала за рубежом, поэтому не знала, что происходит в учебном заведении. Директор отвечала недовольным:

Смахивая слезы, она перебрала оставшуюся кипу бумаг во втором ящике, поднимая клубы пыли. На самом дне лежала толстая книга, топорно переплетенная в потертую от времени телячью кожу. Сердце заколотилось. Пергамент был изношен, буквы едва читались. Пришлось прищуриться, чтобы прочитать написанное: почерк был тесный и кривой, чернила поблекли. Вайолет поднесла свечу ближе, чтобы лучше видеть. Она различила имя… Альта: та прародительница, которую упомянула в своем письме мама.

– Вы здесь по указанию моего начальства. Я передам руководству, что вы не согласны с политикой учебного заведения, в котором считают, что дети разных национальностей имеют права на одинаковое образование. Вот бумага, ручка, изложите свою жалобу в письменном виде, она отправится в Москву, там непременно отреагируют. Думаю, вам предложат сменить школу.

Вайолет провела пальцами по первой строке.

Поняв, что их ребенка лишат возможности посещать единственную хорошую школу в округе, мамаши живо уходили, не накатав «телегу». Но дома-то они распускали языки. Настроение матерей передалось детям. Дочь целительницы демонстративно игнорировали, она сидела и за партой, и в столовой одна. На уроках танцев никто не соглашался встать с девочкой в пару. Ей мазали стул клеем, один раз засунули в портфель мышей. Но Рада никогда не злилась. Она молча отдирала юбку от сиденья, а грызуны привели первоклашку в восторг.

Десять дней они держали меня там. Десять дней, и лишь вонь собственного тела составляла мне компанию…

– Какая миленькая, – обрадовалась малышка, вынув из сумки полевку. – Мама говорит: мышки приходят к удаче.

И лягушка, которая выпрыгнула из коробочки, где раньше лежал завтрак, не испугала Раду. Похоже, она не боялась никаких представителей фауны и, как потом выяснилось, прекрасно разбиралась в растениях. Как-то раз дети убирали участок вокруг школы, и выпускница Нина Аракина хотела вырвать какой-то сорняк.

К ней подошла Рада.

36

– Не трогайте!

Кейт

– Ты кто такая? – фыркнула будущая жена Эдуарда.



– А ну, пошла вон, – приказал Витя. – Чего пристала? Вали в свой табор.

Когда зазвонил телефон, Кейт сидела в спальне на полу.

– Если она голыми руками сорвет борщевик, – сказала Рада, – получит серьезный ожог.

– Много ты знаешь, – скривилась Нина, – отвали, черномазая!

Она делала мобиль для малышки с помощью богатства, собранного во время прогулок по окрестностям. Дубовый лист янтарного цвета, блестящая спиралька раковины, которую покинула улитка. То самое черное в белую крапинку воронье перо, которое она нашла в кружке на подоконнике в тот день, когда приехала сюда. Все эти вещи она нанизывает на рыболовную леску, прикрепленную к рамке из связанных зеленой лентой веток.

Малышка ушла, а Нина, чтобы доказать цыганке, что ничего с ней не случится, стала ломать стебли голыми ладонями.

Телефон лежит на кухне, а она сидела так долго, что ноги затекли. Она ковыляет по коридору. Добравшись до телефона, она видит пропущенный вызов, но тут же раздается новый звонок, телефон громко вибрирует на деревянной поверхности.

Глава 24

На следующий день, когда дочь Ляли после продленки и занятий в кружках шла домой, ее поймала группа выпускников. Сложно назвать их детьми. Нине, Виктору, Полине Носовой уже исполнилось восемнадцать. Эдуарду и Зинаиде Панькиной на год меньше. Здоровенный Витя преградил путь малышке.

– Привет, мам, – берет трубку Кейт.

– Ты че творишь?

– Ничего, – ответила девочка, – домой иду.

– Дорогая. Как ты?

Нина подняла забинтованные руки.

– Хорошо – как раз заканчиваю мобиль, помнишь, рассказывала тебе в прошлый раз.

– …! Наколдовала! У меня ожоги…!

– От борщевика они у каждого будут, – сказала Рада, – я вас предупредила. А уж слушать мой совет или нет, вы сами решили.

– Это прекрасно! Как процесс, движется? У тебя есть все необходимое?

Спокойная реакция первоклассницы, отсутствие у нее испуга разозлили старших.

– Ведьма! – заявила Нина. – Эдька! Давай!

В коттедже, куда ни кинь, всюду вещи для новорожденных: кухонный стол не видно под грудой детских распашонок и мягких, как паутинка, муслиновых пеленок. Эмили подарила ей колыбель и автокресло: ее племянница отдала эти вещи для Кейт.

– Что? – не понял брат Вити.

– Раздевай ее! – скомандовала Нина.

– Думаю, да. Кроме коляски.

– Зачем? – спросил Эдуард.

Кейт вздыхает. Она прошерстила весь интернет, но даже самые простые модели стоили за сотню фунтов. И подержанную она тоже не смогла найти поблизости: даже племянница Эмили не смогла помочь – она продала свою несколько лет назад.

– Делай, раз приказали, – взвизгнула Носова.

– Отстань от него, – буркнул Витя, а Зина схватила девочку.

Возможно, придется купить слинг и подвешивать малышку спереди. Может быть, Кейт даже сошьет его. По крайней мере, тогда она хотя бы сможет брать малышку с собой на прогулки. Показать ей ручей, который сейчас покрылся блестящей коркой льда. Укутанные снегом деревья.

Рада начала кусаться, царапаться, но разве семилетний ребенок справится с оравой здоровенных лбов? Девочку раздели догола и бросили в заросли борщевика. Нина сорвала у малышки с шеи золотой медальон. Платье и все ее вещи выпускники сложили на полянке и подожгли.

– Знаешь, я тут подумала, – говорит мама. – Может быть, я могла бы тебе ее купить. В качестве раннего рождественского подарка.

На следующий день малышка как ни в чем не бывало явилась в школу, на ней не было ни одного, даже крохотного ожога, одета она была в красивое платье, учебники, тетради, сумка находились при ней. Банда хулиганов оторопела. Как это возможно? Нина сломала не так много растений и заработала болезненные ожоги. А голую Раду швырнули в гущу борщевика. Чтобы встать, она должна была опереться руками, а потом идти сквозь заросли. Почему на девочке нет ожогов? Как ее мать сумела за один день достать все учебники и портфель? Над Радой издевались, когда часы показывали семь вечера. В деревне никаких учебников не купишь, в Москву ехать поздно.

– Мам. Ты не должна этого делать. Ты и так столько потратила на перелеты…

На большой перемене всех участников нападения на малышку вызвали к Серафиме. В кабинете присутствовала Ляля. Она безо всякой агрессии сказала:

Мама приедет к ней через две недели, чтобы быть рядом во время родов. Они увидятся впервые за много лет.