– Ах, какая досадная жалость! – проговорил Михаил Аркадьевич, сворачивая платок, мокрый от слез. – Жаль, что вы с вашими проворностями не познакомились с Королевой брильянтов.

Агата одарила его загадочной улыбкой.

– Кто вам сказал, что я с ней не знакома?

– Неужели?! Стыкались лбами?! Ах, раздражайшая вы моя! Где же ее сыскать? Где в Москве может быть?

– Только разок ее видела.

– Да и то ведь какое удачное счастье! – проговорил Эфенбах, переполнившись энтузиазмом. – Запомнили, как выглядела? Описание дать сможете?

Агата поиграла носком сапожка, как лиса играет хвостом, предвкушая курятник.

– Записывайте! – великодушно согласилась она.

Мановением пальца был подозван Лелюхин. Старый чиновник подхватил перо с чернильницей, устроился перед дамой и стал записывать. Агата диктовала четко, описывая детали. Эфенбах слушал, боясь проронить слово, чтобы не спугнуть удачу. Пушкин не вмешивался. Наконец портрет был окончен. Эфенбах потребовал, чтобы Лелюхин прочел вслух, и остался доволен.

– Как с вас списано! – сказал он, бросая изучающий взгляд на Агату. – Прямо как с живой натуры.

– Ах, мой генерал, все красивые женщины похожи между собой, а некрасивые – некрасивы по-своему, – отвечала она, поигрывая ножкой.

Хоть на этот счет Лелюхин имел свое мнение, но перечить не стал. Скорее из-за приятельства с Пушкиным, чем не желая спорить с начальником. Он молча промокнул свежие чернила и отправился за стол. Пушкин подошел к нему и показал рисунок из блокнота.

– Василий Яковлевич, не припомните такого персонажа?

Чуть сощурившись, хотя глаза были еще сильные, Лелюхин всмотрелся в бородача.

– Не припомню среди наших знакомцев.

– И мне никто не приходит на память, – согласился Пушкин.

– Алёша, кто таков?

– Некий Агафон Копенкин, выдающий себя за медиума Алоизия Кульбаха.

– Точно не из наших, – с уверенностью сказал Лелюхин. – По какому делу подать в розыск?

– По известному: отравление в «Славянском базаре».

– А он каким боком там очутился?

– Надо у него спросить, – вырвав листок, Пушкин положил перед чиновником. – Разошлите по всем участкам описание. Вы его ловко составляете. Сильно надо красавца разыскать.

– Разослать-то дело нехитрое, – ответил Лелюхин.

Пушкин прекрасно понял намек: ну кто перед праздником будет разыскивать какого-то субъекта? Да ни один пристав и пальцем не пошевелит. Рапортовать будут бодро, да только в лучшем случае – в окно выглянут. На том розыск и закончится.

– Безнадежно? – тихо спросил Пушкин.

Лелюхин сочувственно пожал плечами.

– Разошлем непременно, – добавил он.

Между тем Эфенбах с Агатой заливались, как соловей и соловушка. Пора было разрушить идиллию, какой не место в сыскной полиции. Пушкин подошел и громко попросил разрешения обратиться. От такой невежливости Михаил Аркадьевич скривился.

– Ну что вам, куда, раздражайший мой?

– Нужно установить круглосуточное наблюдение.

Эфенбах невольно обменялся взглядом с Агатой: дескать, с какими скучными личностями приходится иметь дело. Оба прыснули, как шалунишки.

– Где желаете, расчудесный мой, наблюдательный пост поставить? – еле сдерживая смех, проговорил Эфенбах.

– В номере «Славянского базара», – сухо ответил Пушкин.

– Зачем же?

– Есть вероятность задержать убийцу и…

Тут уж Михаил Аркадьевич просто фыркнул.

– Ох, чудеса! Мало вам, что Кирьяков чуть заикой не остался? Опять фокусы? – Он понимающе кивнул Агате, которая улыбалась ласковой змеей. – Нет, раздражайший мой, забудьте глупости. Людей у меня нет.

– Есть, ваше превосходительство.

Эфенбах скривил кислую гримасу: спор становился неприятным.

– Что? Где? Когда? – Михаил Аркадьевич тщательно обвел комнату, показывая на пустоту. Если вычесть Лелюхина.

– Актаев. Молодой, толковый, смелый.

– Он такой смелый дома в простуде лежать. Прислал записку, отпросился болеть.

Пушкин не уступал.

– Ванзаров. Молодой, толковый, из столицы.

На него замахали, как на зимнего комара.

– Не хватало еще юношу нежного в бараний рог согнуть! Слышать не стану!

– Хорошо. Тогда я сам.

– И ни в каком случае. Не позволяю! – сказал Эфенбах, вставая. – Как тебе не лень, Алексей! Отправляйтесь спать. Никаких убийц. Запрещаю. Будет вам по орехам!

С этим Михаил Аркадьевич поцеловал у дамы ручку, выразился, как рад их знакомству, которое желает продолжить, и, чрезвычайно довольный собой, скрылся в кабинете. Подождав, когда дверь захлопнется, Агата встала и взяла Пушкина под руку, как дама, которую пригласили на прогулку.

– Ну будет вам, будет, – примирительно сказала она, заглядывая ему в лицо. Пушкин смотрел отстраненно в темнеющее окно. – Будете знать, как сажать за решетку нас, милых и невинных барышень. Поделом получили урок от этого индюка.

Последние слова Агата произнесла еле слышно.

Пушкин освободил свою руку.

– Насколько помню, обещали найти убийцу, – сказал он.

Агата оправила юбку, что женщина делает не задумываясь, по любому поводу и без повода, как говорил опыт сыскной полиции.

– Обещания исполняю всегда, – ответила она.

– Приятно слышать. Где и когда?

Пушкин был строг и холоден до крайности. И даже сверх крайности. Агата проскользнула ручкой под его локоть и вцепилась крепко. Словно коготками.

– Недалеко, в Каретном ряду. Примерно через час.

– Рад слышать. Только с чего решили, что нашли того, кто убил Григория Немировского? Предъявите факты.

Она поморщилась.

– Мне не нужны глупые факты. У меня есть нечто больше.

– Что же? – спросил Пушкин и сразу пожалел об этом.

– У меня есть сердце, женское сердце, – последовал ответ. – Мое сердце знает правду лучше ваших фактов.

С усилием высвободив руку, Пушкин спрятал ее за спину.

– Лень тратить время на глупости. Или вы…

Ему прикрыли рот пальчиками. Подушечки были холодными. И мягкими. Как подушечки кошки.

– Поедемте со мной, Пушкин. Я покажу вам убийцу.

16

Женщины в черном сидели крепко обнявшись. Лицо Ирины Петровны было выжато от слез. Она была тиха и покорна, будто смирившись с неизбежным. Когда напольный маятник пробил девять, входная дверь с шумом открылась. Ольга Петровна только крепче взяла руку сестры. Виктор Филиппович вошел мрачный, тихий и трезвый. Ни на кого не обращая внимания, сел за стол и погрузился в тяжкие размышления, к которым не был привычен. Часто тер лоб, собирая рукой складки и расправляя, как будто это усиливало бег мыслей. Кажется, он бился над загадкой, которая была настолько проста, насколько и не давалась.

– Викоша, – тихо позвала Ольга Петровна.

Он не обернулся.

– Где ты был?! – не удержавшись от истерического тона, вскрикнула Ирина. Ольга Петровна сжала ее крепче, шепча на ухо слова утешения. Не помогло. Ирина уже не владела собой. – Как смел так поступить со мной?! Ты пропал на целые сутки! Я чуть с ума не сошла! Тебе мало того, что случилось в нашей семье?! Ты жалок и безобразен!

Ирина вырвалась из объятий сестры, но не пошла к мужу, а бросилась к дальнему окну, тяжело дыша и растирая пальцы. Виктор Филиппович не замечал ничего. Что-то шептал, не отрывая взгляд от натертого пола.

– Как ты мог?! Как ты мог?! – уже кричала она. – Почтенный человек, наследник Немировского, а тебя доставляют в участок в безобразном виде! А потом тебя забирает сыскная полиция! Какой позор! До чего ты докатился!

Виктор Филиппович остался безразличен к крикам жены. Зная, что пора останавливать истерику, обычно ничем хорошим не кончавшуюся, Ольга Петровна поспешила к сестре и удержала ее возле себя, чтобы та не кинулась к буфету бить все, что попадется под руку.

– Нельзя, нельзя, – повторяла она. – Этим не поможешь. Ничего, все уладится. Викоша жив. Остальное неважно. Все хорошо…

Слова, а более сила подействовали. Ирина обмякла и упала лицом на плечо сестры. Глухой плач бил ее. Ольга Петровна нежно гладила ее по спине.

– Вот и хорошо, вот и славно, все уладится, все пройдет, – приговаривала старшая, утешая младшую, как это бывает в больших семьях, когда сила характера передается не равномерно, а достается кому-то одному.

Ирина затихла, только редкий всхлип прорывался. На все это Виктор Филиппович не обращал никакого внимания. Целиком ушел в себя. Он шевелил пальцами, будто пересчитывал ассигнации. Как вдруг что-то толкнуло его, заставив подскочить на стуле. Он уставился в черное окно.

– Так вот же, – отчетливо проговорил он.

Ольга Петровна повернула голову, настолько, чтобы не выпускать Ирину. Сестра оторвала лицо от ее плеча и тоже взглянула на мужа.

– Как же сразу не понял! – Виктор Филиппович вскочил на ноги и словно изготовился к решительному прыжку в окно. – Вот же оно!

Ирина отстранилась от сестры и, не понимая, что происходит, обошла ее. Как будто хотела сама броситься на помощь мужу или хоть заслонить окно от безумного поступка.

– Викоша, – почти ласково проговорила она сорванным голосом.

Немировский не услышал, он саданул себя кулаком в лоб.

– А-а… К-а, – пробормотал он. – Так вот же в чем дело!

Сбивая на пути стулья, Виктор Филиппович бросился в кабинет. Там начал вырывать ящики из письменного стола так, что они отлетали на ковер, пока не нашел картонный кубик в масляных пятнах. Зубами разорвал приклеенный клапан и проверил содержимое. Девять патронов были на месте. Он сунул в карман коробку.

– А-а… К-а, – повторял он. – Ладно-ладно, будет вам!

Ольга Петровна попыталась встать у него на пути, но Виктор Филиппович смел ее в сторону. Ирина страшно закричала, когда увидела, как упала сестра. Ольга Петровна резво вскочила, показывая, что с ней ничего не случилось. Немировский выскочил из дома на мороз, но вернулся за пальто с меховой подкладкой. Только теперь он заметил женщин.

– Что… ведьмы черные слетелись, – проговорил он зло и устало. – Все ведь перед глазами, а я как слепой был… Гришка жизнь отдал, а я… Ну, ничего, он не смог, уж я постараюсь, закончу начатое, как брат попросил. Где все началось, там все и кончилось.

Немировский выскочил в сад и побежал к улице. Ирина кинулась следом, выскочила на крыльцо дома.

– Викоша! Вернись! Прости! – кричала она так, что ее слышала вся улица. Даже городовой на дальнем посту встрепенулся. Все было напрасно. Виктор Филиппович убегал все дальше в ночь, исчезая и растворяясь в ней.

Ольга вышла следом, закутывая голову в теплый платок.

– Все плохое кончается, – проговорила она. – Будь сильной. Ничего уже не поделать.

Ирина дрожала от холода.

17

В Каретном ряду в доме Мошнина давненько прописался один из московских театров-табакерок. Прозвище, каким наградил театр один известный репортер, к курению вообще и к табаку в частности отношения не имело. По сравнению с императорскими Малым или Большим театрами этот зрительный зал со сценой мог бы поместиться где-нибудь позади кулис, как табакерка в кармане. Тут играли спектакли артистический кружок любителей, потом давались немецкие спектакли, а с год назад театр арендовал бойкий антрепренер, который дал ему свою фамилию «Виоль», а вместо пьес, повышающих моральный дух москвичей и заодно решающих великие вопросы бытия, открыл кафешантан. Хоть московский кафешантан походил на парижский оригинал, как варенье из крыжовника на духи, публика была довольна. Билеты раскупались бойко.

Афишу Пушкин читать не стал. Он имел представление, чем развлекают в этом театре. Агата вернулась из кассы, победно помахивая зелеными квитками, и почти насильно потянула за собой.

Первые ряды кресел, ложи бенуара и даже балкон были заняты. Им достались места в амфитеатре первого яруса, сразу за креслами партера. Программа уже началась. В темноте Агата ловко пробиралась между зрителями и спинками кресел. Пушкину оставалось топтаться по чьим-то ботинкам под недовольные возгласы. С большим облегчением он плюхнулся на жесткое сиденье. Агата кипела энтузиазмом, разглядывая публику и сцену.

– Терпите, – шепотом приказала она.

Ничего другого Пушкину не оставалось.

Конферансье объявил номер. Под жидкие аплодисменты на сцену вышла дама в искристом платье и запела о страдании любящего сердца. Несмотря на размеры бюста с пожарную бочку, пела она таким высоким голосом, почти меццо-сопрано, что у Пушкина заломило зубы.

– Где убийца? – тихо спросил он.

Его легонько ткнули локтем – за нетерпение. Пушкин закрыл глаза. Визги певицы мешали провалиться в дремоту. К искусству он относился как настоящий математик, то есть вынужденно терпел. Репертуар театра «Виоль» требовал далеко отодвинуть границу его терпения.

После дамы, певшей о любви, сцену заняли понятные публике номера: зажигательные танцы, эстрадные куплеты, чревовещатели с куклами, жонглеры подсвечников с горящими свечами, дрессировщики говорящих попугаев, трио балалаечников и цыганский ансамбль. Тем не менее в кафешантане были настоящие завсегдатаи. В первом акте, поаплодировав городским романсам, танцам народов Африки и жонглерам, они отправлялись в буфет заесть и особенно запить театральное искусство. Буфет в «Виоле» был отменный, а цены демократичные. Настолько, что многие уже не возвращались в зал.

Отдельные любители чуть не каждый вечер платили за то, чтобы поглядеть на антре кафешантанных девиц. Как известно, в Париже это зрелище зажигательное. Но в Москве все делают по-своему. Непристойность танца заключалась в том, что барышни выбегали на сцену с визгом, отчаянно, но аккуратно размахивая юбками. Никто не смел задрать ножку, показав чулки, или чего хуже – прыгнуть на сцену в глубоком шпагате, открыв на миг нижнее белье. Обер-полицмейстер лично обещал закрыть «вертеп разврата к псам собачьим», если подобное будет допущено. После такого внушения антрепренер на всякий случай сменил декольте у танцовщиц на глухой лиф. Так что из голого женского тела остались только руки. Зато сами танцовщицы целиком отвечали вкусам московской публики: широкие в бедрах, как сдобные булки.

С закрытыми глазами Пушкин старался думать. Шум, производимый разными артистами, мешал занозой. Он строил в уме цепочку вероятных событий, которые должны были укладываться в формулу сыска. Но звенья цепочки упрямо рассыпались под аплодисменты зала. Развлечение стало утомлять. Пушкин решил дождаться антракта и уйти.

Как вдруг конферансье сообщил: выступает любимец публики, знаменитость и звезда нынешнего сезона, великий маг, чародей и фокусник, синьор Альфонс Коччини. Зал разразился овацией. Пушкин открыл глаза и сел прямо в кресле. Сидели они не близко. Как только глаза привыкли глядеть вдаль, он смог разобрать очертания бакенбардов. Его легонько ткнули в плечо. Лицо Агаты светилось победной хитростью даже в темноте зала. Но Пушкину было куда интересней следить за тем, что происходит на сцене.

Синьор Коччини сообщил, что счастлив выступать перед такими замечательными зрителями, и дешево заработал овацию. После чего приступил к своим обязанностям, то есть обману людей с их согласия.

Ассистент в строгом смокинге выкатил на авансцену большой ящик, украшенный блестками на восточный манер. Коччини распахнул дверцу и показал, что ящик совершенно пуст, зашел в него, поместившись целиком, и захлопнул дверцу. Ассистент повернул ящик вокруг своей оси и распахнул дверцу. Из ящика, о чудо, вместо Коччини вышла милая барышня в светлом платье. Она прошлась по линии рампы, широко разведя руки, чтобы все убедились, что она настоящая барышня, а не пере-одетый Коччини, вернулась к ящику и, послав воздушный поцелуй, скрылась в нем, притворив дверцу. Ассистент, равнодушный к чуду, опять повернул конструкцию и, недолго думая, распахнул дверцу. Из нее появился Коччини, живой и здоровый, даря широкую улыбку. Публика встретила номер восторженно. Звезда кафешантана показал еще три столь же непритязательных фокуса и удалился под восторги зрителей, унося букеты, брошенные из зала.

Агата хлопала наравне со всеми. Хотя умела показывать фокусы куда как более ловкие.

– Прошу простить, мне надо выйти, – сказал Пушкин, быстро поднимаясь. – Встретимся в антракте в фойе.

Все случилось так быстро, что Агата не успела схватить его за рукав. Не жалея чужих ног, Пушкин вырвался из ряда кресел и вышел в дверь партера, которые в этом театре никогда не закрывались.

Попасть за кулисы оказалось проще простого. Пушкина никто не задержал и не спросил, что он тут делает. Напротив, обслуга театра открывала перед ним все двери. Причина была известна всей Москве: хозяин театра, месье Виоль, поощрял общение зрителей с танцовщицами. Которое могло продолжаться в буфете, а далее – где будет удобно господам. Поговаривали, что доход от таких встреч был больше выручки кассы. Но мало ли чего насплетничают. Здесь старались держаться приличий, не то что в театре «Омон».

Пушкин без труда нашел артистический коридор. Гримерные комнаты теснились одна к другой. Двери были распахнуты, оставалось заглядывать и проверять, кто там находится. Он дошел почти до конца коридора, когда услышал приглушенный вскрик, скорее вздох удивления. Даже шум со сцены не помешал узнать голос. Ангелина в вечернем платье и, как всегда, в брильянтах прижималась к стене.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, стараясь казаться взволнованной.

– Прошу простить, госпожа Камаева, служебное дело, – сухо ответил Пушкин и отдал краткий поклон.

Ангелина сдвинулась, чтобы заслонить собой дверь.

– Что тебе надо? Зачем ты преследуешь меня? Это низко, Алексей! Оставь меня в покое! Ты пользуешься своим положением. Как это гадко! Уходи! Уходи немедленно! Или я закричу! – Ангелина пыталась завести себя на истерику, но выходило плохо.

– Госпожа Камаева, мне дела нет до вашего счастья. Прошу не мешать розыску. Иначе будете доставлены в участок.

К такому обращению Ангелина не привыкла. Дернув головой, отчего брильянтовые сережки заплясали огоньками, она изготовилась закричать во все горло и вцепиться ногтями в лицо мерзкого человека, который ее больше не любил. Но вместо этого отползла по стеночке в сторонку. Вид его был столь спокоен, что Ангелина чуть-чуть испугалась. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило.

Дверь, которую она пыталась защитить, приоткрылась, в проем высунулось лицо, обрамленное роскошными бакенбардами.

– Дорогая… – только успел сказать хозяин бакенбардов, как заметил Пушкина. Испуг его был натурален. Он дернул створку на себя, как ребенок, который прячется от страшной сказки под подушкой.

Пушкин вошел в гримерную, мягко прикрыв за собой дверь.

Коччини успел снять сценический смокинг, который недавно помог сыскной полиции изловить баронессу и не далее как утром вернулся к законному хозяину. Фокусник остался в брюках с подтяжками и накрахмаленной сорочке. Гримерка была слишком маленькой. Отступать дальше столика с зеркалом было некуда. Он схватил расческу и стал вертеть в руках.

– Господин Альфонс Коччини?

– Да… Да… Что вам надо?.. Кто вы такой?.. Почему преследуете нас?.. Меня… По какому праву?.. Я буду жаловаться в полицию, – торопливо бормотал он, переминаясь с ноги на ногу.

– Чиновник сыскной полиции Пушкин. Позвольте задать вам несколько вопросов.

Видимо, от волнения у Коччини стало плохо со слухом.

– Какой полиции? – переспросил он.

– Московской сыскной полиции.

– А-а-а, – проговорил Коччини, как будто хотел сказать: «Это другое дело!» Впрочем, так и не сказал. И быстро опомнился: – Но зачем? К чему сыскная? Полиция?

– Ваши отношения с госпожой Камаевой меня не касаются и не интересуют совсем.

– А-а-а, – опять выдавил фокусник, словно потерял навыки связной речи.

– Альфонс Коччини – сценический псевдоним. Как ваше настоящее имя?

– Артисту неприлично задавать подобный вопрос.

– Как вам угодно. Для установления личности сейчас проследуем в полицию.

Других аргументов не понадобилось. У синьора оказалось имя обычного российского обывателя. Такое на афишу не поставишь.

– Вы знакомы с господином Немировским Григорием Филипповичем?

Коччини изобразил трудные, но краткие раздумья.

– Нет, не имел чести.

– Однако знакомы с его супругой – Немировской Ольгой Петровной.

– Но откуда вы… – начал Коччини и успел поймать себя за язык. – Да, припоминаю, это одна из моих поклонниц. Кажется, просила автограф.

– Больше ничего у вас не просила?

– Чего именно?

– Например, помочь ее мужу.

– Ее мужу? В чем, простите?! – Коччини удивился вполне искренне.

– В небольшом деле – снять родовое проклятие.

Явное облегчение, которое испытал Коччини, было трудно скрыть.

– Господин полицейский, я фокусник, а не волшебник. Это высокое искусство. Я не занимаюсь магией, то есть шарлатанством.

– Вечером в воскресенье у вас была назначена встреча с Григорием Немировским, – сказал Пушкин.

– Да с чего вы взяли?

– Встреча должна была пройти в гостинице «Славянский базар» примерно около восьми вечера.

– Это просто смешно!

– Немировский снял номер четвертый, вы проживаете в соседнем номере, пятом. Вы виделись с ним в тот вечер.

Коччини в сердцах швырнул расческу на столик, подняв облачко пудры.

– Да не видел я его! – выпалил он.

Пушкин молчал. Давая возможность осознать, что было произнесено вслух. Коччини соображал быстро. Он нервно улыбнулся.

– Я не это имел в виду… Вы неправильно поняли…

– Его не видели? – сказал Пушкин. – Как же так? А он говорит, что видели.

– Что за глупость?! Он был мертвый! – выпалил Коччини.

Слово, которое не воробей, вылетело. Его не спрятать. Коччини решил по-другому. С места в карьер бросился к двери, выбил плечом, врезался в стену коридора, удержался кое-как на ногах и скользнул в сторону. Кто-то вскрикнул, получив от убегавшего пинок. Прочие звуки целиком потонули в музыкальном шуме со сцены.

18

Портье погрузился в раздумья. Нельзя сказать, что Сандалов имел привычку размышлять о своей жизни и задумываться, как прожить ее так, чтобы не было мучительно стыдно. Мысли его вольно бродили среди размышлений между счетом в банке, прикупленной дачкой по Ярославскому шоссе, вожделенным перстнем с брильянтом на мизинец, рождественским обедом у сестры и племянников, новым галстуком, праздничным подарком управляющему гостиницей, жмущими новыми ботинками и патентованным средством от импотенции на основе листьев африканского растения, о котором прочел в утренней газете. То есть мысли его ничем не отличались от хаоса, какой царит в голове каждого нормального москвича, да и вообще любого обывателя Российской империи. Что говорило об обретенном душевном спокойствии.

Действительно, атаки панического страха при мысли, что его выгонят с места и, чего доброго, посадят за решетку, отпустили. Сандалов обрел душевное спокойствие, надеясь, что и в этот раз сумел выкрутиться. Он вспомнил воровку-баронессу с некоторым умилением, дивясь, каким образом она сумела так ловко вертеть им. Даже грозный чиновник сыскной полиции теперь казался человеком приятным, во всяком случае незлым.

В гостинице наступил час предвечерней передышки, когда дневные поезда уже прибыли, вечерние еще только прибывали, а значит, новые гости не свалятся как снег на голову. Те, что уже проживали, наряжались в своих номерах, чтобы отправиться на вечерние увеселения в ресторан «Славянского базара» или в город. В холле было пустынно и тихо. Сандалов не обратил внимания на колокольчик входной двери. Мало ли кто вошел или вышел. Погрузившись в приятные размышления, он не заметил, как перед конторкой кто-то появился. Настольный звоночек вырвал из мягкого небытия. Сандалов встрепенулся и натянул дежурную улыбку.

– Прошу прощения, – сказал он, узнавая гостя.

Портье натренировал профессиональную память: он помнил, в каком номере кто проживает. А потому потянулся к ключу от двенадцатого номера.

– Дайте ключ от четвертого.

Сандалов остановил руку. Гость был знаком, сомнения не было. От него попахивало остатками загула, но он был трезв. И даже слишком. Казался слишком сосредоточенным и собранным, будто решился на отчаянное дело.

– Прошу простить, господин… – Сандалов одним глазом подглядел в книгу записи, – Немировский, это невозможно.

Ему протянули ладонь, не слишком чистую.

– Ключ дайте, – потребовали в приказном тоне. – Что не ясно?

– Рад бы, но решительно невозможно. Правила запрещают выдавать ключ от номера без разрешения постояльца.

На конторку упала мятая сторублевка. Уголок купюры так и смотрел на портье.

– А так правила разрешат?

В другой раз такого аргумента было бы достаточно, чтобы Сандалов забыл о правилах. Но время настало такое, что деваться некуда.

– Прошу убрать деньги, – строжайшим тоном заявил Сандалов, красуясь сам перед собою: как иногда приятно побыть честным человеком! – Мы дорожим нашей репутацией. Она известна на всю Москву. И даже Россию. Взяток не берем-с.

Немировскому явно хотелось сделать что-нибудь угрожающее: стукнуть кулаком по конторке или рявкнуть на непокорную обслугу. Но сдержался.

– Считайте чаевыми за услугу: хочу осмотреть номер и, может, перебраться в него. Плату за двенадцатый номер назад не потребую.

Сандалов сделал то, чего никогда не делал: легонько оттолкнул купюру.

– Приношу свои извинения, никак невозможно. Номер сдан. – Портье невольно проследил, как почти его деньги были скомканы и сунуты в карман пальто. Словно мусор. Нет, тяжело быть честным.

– Номер взял мой родной брат, Григорий Филиппович Немировский. Я имею право войти в него, когда пожелаю. Тем более что в нем никто не проживает с воскресенья.

Такому заявлению Сандалов мог бы подчиниться. В любой другой раз. Но только не теперь.

– В этот номер не допускается никто. До разрешения сыскной полиции, – ответил он с чувством собственного достоинства. Вид смятой сотни так и стоял перед глазами.

– Ах вот в чем дело, – сказал Немировский, глядя тяжелым взглядом больного человека. – Розыск по этому делу ведет мой друг, господин Пушкин. Знаете его?

От произнесенного имени у Сандалова невольно пробежал морозец по спине. Он сдержанно кивнул.

– Так мне не просто надо в номер, – продолжил Немировский. – У меня личное поручение от господина Пушкина: дежурить там ночь. Если не верите моему слову, пошлите в сыскную, там подтвердят.

Связываться по доброй воле с сыском желания не было. Тем более – с месье Пушкиным. Речь господина Немировского внушала доверие. Не будет же он врать про поручение чиновника полиции. Сандалов счел, что убедительных аргументов вполне достаточно. Снял ключ и положил на конторку.

– Изволите что-нибудь еще?

Господин Немировский изволил, чтобы ему в номер доставили выпивки. С запасом. Сандалов захотел уточнить, какие именно напитки предпочтительны, но гостю было все равно. От закуски отказался. И больше ничего не требуется. Портье обещал исполнить без промедления. Он тайно надеялся, что та самая купюра вернется к нему за проявленное усердие. Немировский не понял движения чужой души. Повернулся и пошел в лестнице, ведущей на второй этаж. Жалкой благодарности не бросил. Не то что денежку.

Сандалов подумал, что жизнь человеческая – штука несправедливая: играет с человеком, как огонек с мотыльком. Зазевался – крылышки и обжег. Или изжарился целиком.

19

Антракт выплеснул публику в буфет. Те из господ, что не поместились за столиками и барной стойкой, бродили по фойе театра, пуская облака папиросного дыма. Агату обтекали потоки мужчин, она стояла, как скала в открытом море, равнодушная и холодная. Ни на чей взгляд или призывную улыбку не ответила. Будто ей и дела не было, что мимо ускользают набитые кошельки. Клиентов, разгоряченных барышнями кафешантана и зажигательными напитками, можно было брать тепленькими. Лишь пальчиком помани. Делать ничего не придется, все сами отдадут. Но она ждала только одного. И он наконец появился.

Старательно избегая не в меру веселых господ, Пушкин подошел и подавил сильный зевок.

– Зачем загубили мой вечер в этом пошлом театрике? – спросил он, все-таки зевая.

Ей захотелось, чтобы победа была разгромной и окончательной. Чтобы он поглубже увяз в собственной самонадеянности, а потом прозрел и понял, как ошибался. Ощутив ту самую щекотку радости, которая уж несколько дней не желала приходить, Агата постаралась не спугнуть победы раньше времени. Сегодня у нее будет особая добыча.

– Как вам понравился спектакль?

– Спектакль? Точнее сказать, цирковой балаган, – последовал ответ, завершенный борьбой с зевотой.

– И вам ничего не показалось интересным?

– Госпожа Керн, мне не показалось. Я уверен, что хочу только одного – спать.

Его легонько пихнули в живот.

– Просила обращаться ко мне по имени, – требовательно сказала она. – Ну, раз ничего не заметили достойного, в таком случае… приглашаю отужинать. Завтрак был за вами, а ужин – за мной. Согласны?

Ему протянули маленькую ладонь. Вот так сразу соглашаться было нельзя. Его хотели заманить в ловушку, а хищница должна сама в нее угодить. Пушкин поломался для вида, заставил себя поуговаривать, честно зевал. И согласился.

У театра мерзли извозчики. Первый по очереди согласился за полтинник, цену грабительскую, отвезти в «Славянский базар». В другой ресторан Агата категорически отказалась ехать. «Где день начался, там он и закончится», – заявила она. Спорить с женщиной, которой пришла на ум шальная идея, не стал бы сам Лейбниц, не то что Пушкин. И он не стал.

В отличие от позднего завтрака, ужин собрал полный аншлаг. Официант с трудом нашел свободный столик. Да и то потому, что видел парочку утром и принял за постоянных гостей. Усевшись, Агата раскрыла меню и засмотрелась куда-то по левую руку. Пушкин глянул в ту же сторону.

Причина интереса открылась легко. Через три столика ужинал Петр Филиппович Немировский, как всегда жадно поглощая пищу. Рядом с ним сидела его жена, наряженная в простое черное платье с глухим воротом, не вязавшееся с атмосферой веселья, но указывающее, что дама носит траур. Он что-то сказал ей с набитым ртом. Супруга встала из-за стола, обошла его и взяла с дальнего конца графин с вином, до которого Петру Филипповичу лень было дотянуться. К ней на помощь несся официант. Успел как раз вовремя, чтобы подхватить из рук дамы графин и налить в бокал, сколько желал прожорливый господин. Официант хотел помочь даме сесть, она отказалась и неторопливо пошла к выходу из зала.

Агата следила за ними с таким интересом, будто давали представление цирковые артисты.

– А, понятно, – вдруг проговорила она, старательно пряча улыбку.

Пушкин вдруг понял, что не откажется от сытного ужина. Уж очень проголодался. И совесть не будет мучить, что его угощает дама и воровка. Ни крошечки не будет.

– Что там нашли? – спросил он.

– Так, пустяки, – ответила она легкомысленно, глядя на удалявшуюся блондинку. – Вам, мужчинам, не понять. Заказывайте что пожелаете.

Вовремя оказавшемуся рядом официанту Пушкин сделал заказ неприлично большой. Агата попросила чего-нибудь легкого, безразлично чего. Она еще заказала шампанского. Официант исчез. Они остались один на один. Кто-то должен был начать поединок.

– Кажется, обещали показать убийцу, – сказал Пушкин.

– Я всегда держу слово, – последовал ответ.

Шпаги обнажены. На выпад следовал ответный удар.

– Ничего не видел.

– Он был невдалеке от вас.

– Где-то в зале?

– Чуть дальше. Прямо у вас перед носом.

– Не умею различать затылки.

– Он был на сцене!

Кажется, Пушкин пропустил выпад и его приперли к стенке. Он должен был почувствовать острие клинка на шее. Но ничего не почувствовал.

– Кто-то из актеров? – мрачно, как побежденный, спросил он.

Агата торжествовала.

– Берите выше! Звезда всего представления!

Пушкин задумался, чтобы дать женщине насладиться минутой славы.

– Не пойму, о ком вы, – он продолжал изображать непонимание, доходящее до тупости.

Официант принес холодные закуски. И бутылку неплохого шампанского. Налив даме, он развернул горлышко к бокалу господина усталого вида, но тот отказался. Чем сильно удивил: в «Славянском базаре» шампанское принято пить ведрами. А чтоб отказываться…

Водрузив бутылку в центр стола, официант наконец исчез. Не зная того, он подарил Агате лишние мгновения радости. Поединок пора было кончать. Противнику осталось нанести последний, решающий удар. После которого он будет просить пощады. А она подумает, как с ним поступить.

– Убийца – знаменитый фокусник, звезда театра «Виоль», синьор Альфонс Коччини!

В этот миг ее противник должен был вскочить от удивления, схватиться за голову или хоть подавиться холодной бужениной. Ничего подобного не произошло. Пушкин меланхолично жевал, спокойно глотал и не думал давиться.

– С чего взяли? – равнодушно спросил он.

Радость победы немного поблекла. Не такого эффекта ожидала она. Агата не показала виду, как ей было неприятно.

– Я это знаю, – ответила она с улыбкой.

– На основании каких фактов?

– Мне не нужны факты. У меня есть глаза и есть самое главное – чувства и сердце.

– Какое отношение ваши чувства имеют к убийце?

– Они говорят мне, что он и есть убийца. Я это чувствую женским сердцем!

– Каким образом?

Занудный господин уже не на шутку раздражал. Агата еле держалась, чтобы не плеснуть ему в лицо шампанское, которое держала в руке для победного тоста. Она не заметила, когда поединок изменился не в ее пользу. Поверженный враг перешел в атаку, и уже она защищается.

– Достаточно, что я догадалась, – сказала она.

– Как вы догадались?

Это становилось несносным! Мало того что нагло жует в присутствии дамы, тоже голодной, мало того что отказался выпить с ней шампанского, а она хотела предложить ему выпить на брудершафт, так еще и дерзит. Это спускать нельзя. Агата поставила неиспитый бокал.

– Мой милый Пушкин! – сказала она с вызовом. – Я вижу мужчин, как раскрытые карты. Это называют «психология».

– Психология – это лженаука, – ответил Пушкин, разделываясь с бужениной. – Всего лишь частный случай математической теории вероятностей. Иначе говоря, глупейшее и примитивное надувательство.

Так и подмывало плеснуть ему в лицо шампанским и устроить скандал на весь ресторан. Но этот благородный порыв она сдержала.

– Тогда докажите, господин сыщик, хоть при помощи вашей формулы сыска, что я ошибаюсь! – Агата чуть не сказала, что готова сделать для него в случае проигрыша, но разумно промолчала.

Пушкин неторопливо дожевал, отер губы салфеткой и бросил на стол.

– Извольте, – с наглым и ленивым выражением на лице сказал он. – Ход ваших поступков прост. Вы отправились в ломбард Григория Немировского и затуманили мозги этому мелкому вору, приказчику Каткову. У него выудили, кто, по его мнению, любовник Ольги Петровны, жены Григория, а ныне – вдовы. Наверняка он назвал Коччини. Вы отправились в «Славянский базар», где запугали портье Сандалова тем, что работаете на сыскную полицию. Он показал Коччини. Когда узнали, что фокусник живет в соседнем номере с убитым, последние сомнения отпали. Познакомились с ним еще проще: срезали из кармана портмоне, сделали вид, что поднимаете оброненную вещь. Ну и назвались его поклонницей. Коччини было лестно, что баронесса из Петербурга им интересуется. Он клюнул. Вы поехали в какое-нибудь известное кафе, например, к «Сиу» на Кузнецком мосту. Теперь Коччини ждет с нетерпением новой встречи, где вы попытаетесь добиться от него признания. Вот и все. Примитивно. И неправильно.

Удар был беспощадный и холодный. Такого Агата не ожидала. Можно считать, она лежала поверженной, ее шпага выбита из рук. И теперь к ее горлу приставлен клинок. Сдаваться Агата не умела. Она собралась с силами.

– Даже если вы что-то угадали верно… – начала она.

– Я не угадываю, – последовал молниеносный выпад, который сбил с толку.

– Хорошо, не угадали… Узнали. Все равно вы не знаете главного.

– Чего именно?

– Коччини – убийца. Но он всего лишь слепое оружие.

– Хотите сказать, что Ольга Петровна наняла его?

Агата невольно кивнула.

– Это не имеет смысла, – сказал Пушкин, который едва удерживался, чтобы не начать есть снова.

– Наоборот! Вы забыли про брильянты, которые принес с собой Немировский.

– Коччини убил ради брильянтов?

– Нет! Это была его плата за свободу Ольги Петровны! Только женщина могла такое придумать! Ей не нужен Коччини, ей нужна свобода от ненавистного брака!

– Вы и с ней познакомились? Вот это интересно. Что скажете про вдову Немировскую… как женщина? – выдавил из себя Пушкин.

Клинок отошел от горла. Агата ощутила, что инициатива снова у нее в руках.

– Она умная, сильная, милая и несчастная. Да, она преступница, да, она хитроумным способом избавилась от мужа. Но я не смогу ее осуждать. Тем более что она заплатила такую цену: отдала все свои драгоценности. Но свобода не знает цены.

– У вас есть конкретные факты, чтобы обвинить ее?

– Они будут, обещаю.

– Значит, убийцу не нашли. Все это – предположения. Не более того.

Такую обиду нельзя стерпеть. Мог бы проявить хоть каплю уважения. Агата вскочила, чуть не опрокинув стол.

– Хорошо же, докажу вам, что права – я!.. А вы, Пушкин, – надутый, слепой, тупой, бездарный, расфуфыренный, пустоголовый, надменный, наглый, ленивый, никчемный… индюк вместе со своей математикой и вашей формулой! Ну, погоди у меня!