— Ну да, ну да, — говорил Пьер, — разве не то же самое и я говорю!

– Всё в порядке, – сказал Бёрк. – Пожалуй, теперь и во мне проснулось любопытство.

— Нет. Я говорю только, что убеждают в необходимости будущей жизни не доводы, а то, когда идешь в жизни рука об руку с человеком, и вдруг человек этот исчезнет там в нигде, и ты сам останавливаешься перед этой пропастью и заглядываешь туда. И я заглянул…

Они вместе зашагали по дороге. С точки зрения создателей географических карт, земля здесь была идеально ровной, и идти по ней не составляло бы никакого труда, но на самом деле оказалось что она неровная и выщербленная, и это лишало прогулку всякого удовольствия. Каждый шаг получался на полтора дюйма выше или ниже предыдущего, из чего следовало, что можно споткнуться в любой момент. В самом начале они прошли через заросшую травой прогалину шириной примерно шестьдесят футов, где не росли деревья. Казалось, она уходит по дуге в обе стороны, словно все время идет по кругу. Как если бы она определяла внутреннюю часть леса. Лес внутри леса. Вроде гигантского поля кормовых, на котором растут шестидесятифутовые клены, а не стебли кукурузы. Здесь ничто не мешало солнечным лучам согревать землю. Но вскоре двое мужчин снова оказались в прохладной зеленой тени внутреннего леса. Они направлялись в сторону его центра.

— Ну, так что ж! Вы знаете, что есть там и что есть кто-то? Там есть — будущая жизнь. Кто-то есть — бог.

Ричер преодолел бы две мили за тридцать минут, Бёрку потребовалось сорок пять. Они вместе вышли из леса – и сразу увидели уходившую вперед дорогу, которая пересекала пару заросших травой акров и вела к парковке перед зданием, где, вне всякого сомнения, разместился мотель. В левом конце находился офис; перед номерами стояли многоместный легковой автомобиль, фургон, небольшая легковая машина и пикап.

Они зашагали в сторону офиса.

* * *

Князь Андрей не отвечал. Коляска и лошади уже давно были выведены на другой берег и заложены, и уж солнце скрылось до половины, и вечерний мороз покрывал звездами лужи у перевоза, а Пьер и Андрей, к удивлению лакеев, кучеров и перевозчиков, еще стояли на пароме и говорили.

Их сразу же заметили. Роберт подключил программу распознавания лиц по фотографии к камере, дающей крупные планы. Как только между деревьями появлялся человек, срабатывала сигнализация и загорался световой сигнал раннего оповещения. Как радар. К мотелю приближаются люди. По воле случая, Стивен смотрел на нужный экран, до которого как раз в этот момент дошла очередь, – его внимание привлекло движение, и он увидел, как двое мужчин вышли из тени на солнечный свет.

— Ежели есть бог и есть будущая жизнь, то есть истина, есть добродетель; и высшее счастье человека состоит в том, чтобы стремиться к достижению их. Надо жить, надо любить, надо верить, — говорил Пьер, — что живем не нынче только на этом клочке земли, а жили и будем жить вечно там, во всем (он указал на небо). — Князь Андрей стоял, облокотившись на перила парома, и, слушая Пьера, не спуская глаз, смотрел на красный отблеск солнца по синеющему разливу. Пьер замолк. Было совершенно тихо. Паром давно пристал, и только волны течения с слабым звуком ударялись о дно парома. Князю Андрею казалось, что это полосканье волн к словам Пьера приговаривало: «Правда, верь этому».

– Марк, глянь-ка сюда, – позвал Стивен.

Тот посмотрел.

Князь Андрей вздохнул и лучистым, детским, нежным взглядом взглянул в раскрасневшееся восторженное, но все робкое перед первенствующим другом, лицо Пьера.

– Проклятье, кто они такие?

Роберт сделал максимальное приближение. Картинка на экране подрагивала из-за большого расстояния, и ее частично окутывала дымка. Двое мужчин направлялись к камерам. По прямой. Из-за особенностей работы телеобъектива казалось, будто они стоят на месте. Один из них был маленьким и старым. Хрупкое тело, медленные движения. Джинсовая куртка, седые волосы. Второй же – огромный, широкий, словно дверь, волосы торчат во все стороны, лицо точно боковая стена дома.

Он выглядел немного неряшливым.

— Да, коли бы это так было! — сказал он. — Однако пойдем садиться, — прибавил князь Андрей, и, выходя с парома, он поглядел на небо, на которое указал ему Пьер, и в первый раз после Аустерлица он увидал то высокое, вечное небо, которое он видел, лежа на Аустерлицком поле, и что-то давно заснувшее, что-то лучшее, что было в нем, вдруг радостно и молодо проснулось в его душе. Чувство это исчезло, как скоро князь Андрей вступил опять в привычные условия жизни, но он знал, что это чувство, которое он не умел развить, жило в нем. Свидание с Пьером было для князя Андрея эпохой, с которой началась хотя во внешности и та же самая, но во внутреннем мире его новая жизнь.

– Дерьмо, – выругался Марк.

– Ты говорил, что он сюда не придет, – напомнил Стивен. – Ты сказал, что он принадлежит к другой семейной ветви и мы его не заинтересуем.

Марк ничего не ответил.

XIII

Затем с ними по интеркому связался Питер.

Уже смерклось, когда князь Андрей и Пьер подъехали к главному подъезду лысогорского дома. В то время как они подъезжали, князь Андрей с улыбкой обратил внимание Пьера на суматоху, происшедшую у заднего крыльца. Согнутая старушка с котомкой на спине и невысокий мужчина в черном одеянии и с длинными волосами, увидав въезжавшую коляску, бросились бежать назад в ворота. Две женщины выбежали за ними, и все четверо, оглядываясь на коляску, испуганно вбежали на заднее крыльцо.

– Но оказалось, – послышался его голос, – что ему стало интересно, и он прошел пешком две мили, миновав наш импровизированный блокпост. Хорошая работа, братишка.

— Это Машины божьи люди, — сказал князь Андрей. — Они приняли нас за отца. А это единственно, в чем она не повинуется ему: он велит гонять этих странников, а она принимает их.

И вновь Марк ничего не сказал.

— Да что такое божьи люди? — спросил Пьер.

И молчал довольно долго.

Князь Андрей не успел отвечать ему. Слуги вышли навстречу, и он расспрашивал о том, где был старый князь и скоро ли ждут его.

– Пусть все остаются в доме, – наконец заговорил он. – Предложите им еще по одной чашке кофе. Включите какую-нибудь видеозапись. И держите двери закрытыми. Никто не должен выйти из дома.

Старый князь был еще в городе, и его ждали каждую минуту.

Князь Андрей провел Пьера на свою половину, всегда в полной исправности ожидавшую его в доме его отца, и сам пошел в детскую.

Глава 32

— Пойдем к сестре, — сказал князь Андрей, возвратившись к Пьеру, — я еще не видал ее, она теперь прячется и сидит с своими божьими людьми. Поделом ей, она сконфузится, а ты увидишь божьих людей. C\'est curieux, ma parole[54].

Бёрк и Ричер сошли с дороги и оказались на земляной парковке. К этому моменту они уже успели разглядеть то, что находилось впереди. В голове у Ричера прозвучал голос Амос, говоривший об ЛСД в ее чашке с кофе. Теперь он понял, что она имела в виду. Потому что фургон, припаркованный вторым возле офиса, оказался темного, величавого оттенка синего цвета и украшен золотыми буквами с роскошными завитками. Персидские ковры. Квалифицированная чистка. Бостонский адрес. Номера штата Массачусетс.

— Qu\'est-ce que c\'est que[55] божьи люди? — спросил Пьер.

— А вот увидишь.

Самое удивительное дежавю в истории.

Княжна Марья действительно сконфузилась и покраснела пятнами, когда вошли к ней. В ее уютной комнате с лампадками перед киотами, на диване, за самоваром сидел рядом с ней молодой мальчик с длинным носом и длинными волосами в монашеской рясе.

На кресле, подле, сидела сморщенная, худая старушка с кротким выражением детского лица.

На самом деле не совсем так, потому что сам он не видел фургон раньше, только слышал о нем по полицейской рации. Фургон засняли камеры, когда он съезжал с автострады, в слишком ранний час для обслуживания клиента в Лаконии. Зато Ричер был совершенно уверен, что эвакуатор уже попадался ему на глаза. Даже два раза. Вот тут уж точно дежавю.

— André, pourquoi ne pas m\'avoir prévenu?[56] — сказала она с кротким упреком, становясь перед своими странниками, как наседка перед цыплятами.

— Charmée de vous voir. Je suis très contente de vous voir[57],— сказала она Пьеру, в то время как он целовал ее руку. Она знала его ребенком, и теперь дружба его с Андреем, его несчастие с женою и, главное, его доброе, простое лицо расположили ее к нему. Она смотрела на него своими прекрасными, лучистыми глазами и, казалось, говорила: «Я вас очень люблю, но, пожалуйста, не смейтесь над моими». Обменявшись первыми фразами приветствия, они сели.

— А, и Иванушка тут, — сказал князь Андрей, указывая улыбкой на молодого странника.

— André! — умоляюще сказала княжна Марья.

— Il faut que vous sachiez que c\'est une femme[58],— сказал Андрей Пьеру.

Сорок пять минут назад на лесной дороге он протиснулся мимо эвакуатора, который видел дважды, а следующий автомобиль оказался фургоном из доклада полицейского диспетчера. Ричер автоматически слегка замедлил шаг, и Бёрк, продолжавший медленно, но спокойно идти вперед, оказался немного впереди.

— André, au mon de dieu![59] — повторила княжна Марья.

Чуть дальше Ричер разглядел многоместный легковой автомобиль, а за ним – «Вольво» с номерами штата Вермонт. Маленькая голубая машина, скорее всего, была импортной, с номерами, которые Джек не узнал. Зато не вызывало сомнений, что грязно-белый грузовичок немало потрудился на своем веку – например, принадлежал плотнику, и тот перевозил в кузове доски. Ричер предположил, что у пикапа номера штата Иллинойс, но без особой уверенности – он находился слишком далеко.

Видно было, что насмешливое отношение князя Андрея к странникам и бесполезное заступничество за них княжны Марьи были привычные, установившиеся между ними отношения.

Пикап стоял последним в ряду, возле комнаты номер одиннадцать. «Вольво» – перед номером три, синий фургон – около седьмой комнаты. Владельцу маленького импортного автомобильчика достался десятый номер, жалюзи на окне были опущены. На шезлонге перед комнатой номер пять кто-то недавно сидел – и отодвинул его в сторону, когда вставал.

— Mais, ma bonne amie, — сказал князь Андрей, — vous devriez au contraire m\'être reconnaissante de ce que j\'explique à Pierre votre intimité avec ce jeune homme[60].

Ричер и Бёрк шагали к офису, над которым горела красная неоновая реклама. Они вошли. За стойкой сидел парень. Возраст – чуть меньше тридцати, темные волосы, бледная кожа и странная манера отводить глаза в сторону, словно что-то его смущало. Он производил впечатление умного и образованного человека, был здоровым, жилистым и находился в хорошей физической форме. Может быть, серьезно занимался спортом в колледже. Скорее бегун, чем штангист. Средние дистанции. Может быть, степень магистра по какой-то технической дисциплине. Но парень напоминал сжатую пружину, и казалось, будто он дрожит от напряжения.

— Vraiment?[61] — сказал Пьер любопытно и серьезно (за что особенно благодарна ему была княжна Марья), вглядываясь через очки в лицо Иванушки, который, поняв, что речь шла о нем, хитрыми глазами оглядывал всех.

– Мне нужна комната на ночь, – сказал Ричер.

Княжна Марья совершенно напрасно смутилась за своих. Они нисколько не робели. Старушка, опустив глаза, но искоса поглядывая на вошедших, опрокинув чашку вверх дном на блюдечко и положив подле обкусанный кусочек сахара, спокойно и неподвижно сидела на своем кресле, ожидая, чтобы ей предложили еще чаю. Иванушка, попивая из блюдечка, исподлобья лукавыми женскими глазами смотрел на молодых людей.

– Я сожалею, но мотель закрыт, – ответил парень.

– В самом деле?

— Где, в Киеве была? — спросил старуху князь Андрей.

– Я снял знаки на въезде. Рассчитывал, что так сэкономлю людям время.

— Была, отец, — отвечала словоохотливо старуха, — на самое рожество удостоилась у угодников сообщиться святых, небесных тайн. А теперь из Колязина, отец, благодать великая открылась…

– Но здесь полно машин, – заметил Ричер.

— Что ж, Иванушка с тобой?

– Это рабочие. Мы не успеваем закончить ремонт. Мне нужно многое доделать, прежде чем пожелтеют листья и появятся туристы. Выяснилось, что есть лишь один приемлемый способ все сделать – закрыть мотель на две недели. Я очень сожалею.

— Я сам по себе иду, кормилец, — стараясь говорить басом, сказал Иванушка. — Только в Юхнове с Пелагеюшкой сошлись.

– Вы ремонтируете все комнаты одновременно? – осведомился Ричер.

Пелагеюшка перебила своего товарища; ей, видно, хотелось рассказать то, что она видела.

– У нас не работает водопровод. Электричество включается только на короткие промежутки времени. Отопление и кондиционеры также не функционируют. Сейчас мы не соответствуем минимальным требованиям. Я не имею право заселить вас, даже если б мог.

— В Колязине, отец, великая благодать открылась.

– У вас есть персидские ковры?

— Что ж, мощи новые? — спросил князь Андрей.

— Полно, Андрей, — сказала княжна Марья. — Не рассказывай, Пелагеюшка.

– На самом деле они из органического джута. Я стараюсь быть рачительным хозяином. Они должны прослужить десять лет – но лишь в том случае, если их регулярно чистить. А если приглашать обычных специалистов, экономии не получится. Парни из Бостона берут серьезные деньги, уж поверьте мне, но сравнительная таблица показывает, что в конечном счете это выгодно.

– Как вас зовут? – спросил Ричер.

— И что ты, мать, отчего ж не рассказывать? Я его люблю. Он добрый. Богом взысканный, он мне, благодетель, десять рублей дал, я помню. Как была я в Киеве, и говорит мне Кирюша, юродивый — истинно божий человек, зиму и лето босой ходит. Что ходишь, говорит, не по своему месту, в Колязин иди, там икона чудотворная, матушка пресвятая богородица открылась. Я с тех слов простилась с угодниками и пошла…

– Вас интересует мое имя? – переспросил парень.

Все молчали, одна странница говорила мерным голосом, втягивая в себя воздух.

– У всех есть имена.

— Пришла, отец мой, мне народ и говорит: благодать великая открылась, у матушки пресвятой богородицы миро из щечки каплет…

– Тони.

— Ну, хорошо, хорошо, после расскажешь, — краснея, сказала княжна Марья.

– А как дальше?

— Позвольте у нее спросить, — сказал Пьер. — Ты сама видела? — спросил он.

– Келли.

— Как же, отец, сама удостоилась. Сияние такое на лике-то, как свет небесный, и из щечки у матушки так и каплет, так и каплет…

– Моя фамилия – Ричер.

Секунду лицо парня ничего не выражало, потом он напрягся, словно уловил странное совпадение.

— Да ведь это обман, — наивно сказал Пьер, внимательно слушавший странницу.

– Я купил мотель у людей по фамилии Ричер. Вы их родственник? – спросил он.

– Я не знаю, – ответил Джек. – Полагаю, все люди связаны родственными узами, если заглянуть достаточно далеко… Когда вы купили мотель?

— Ах, отец, что говоришь! — с ужасом сказала Пелагеюшка, обращаясь за защитой к княжне Марье.

– Почти год назад. Он был частично приведен в порядок, и я открыл его на сезон. Но сейчас нам нужно довести его до ума.

– А почему они продали мотель? – спросил Ричер.

— Это обманывают народ, — повторил он.

– Он перешел внуку, но, если честно, мне показалось, что ему это неинтересно. Он склонен к необычным идеям. А здесь требовалось разбираться с множеством самых разных деталей. Насколько я понял, у него возникли проблемы с разрешениями, и очень скоро он решил, что оно того не стоит. Но моя сравнительная таблица позволила мне прийти к другому выводу. И я купил мотель. Мне нравятся детали.

— Господи Иисусе Христе, — крестясь, сказала странница. — Ох, не говори, отец. Так-то один анарал не верил, сказал: «Монахи обманывают». Да как сказал, так и ослеп. И приснилось ему, что приходит к нему матушка Печерская и говорит: «Уверуй мне, я тебя исцелю». Вот и стал проситься: повези да повези меня к ней. Это я тебе истинную правду говорю, сама видела. Привезли его, слепого, прямо к ней; подошел, упал, говорит: «Исцели! отдам тебе, говорит, все, чем царь жаловал». Сама видела, отец, звезда в ней так и вделана. Что ж, прозрел! Грех говорить так. Бог накажет, — поучительно обратилась она к Пьеру.

– А кто приехал из Вермонта, электрик или водопроводчик? – поинтересовался Ричер.

— Как же звезда-то в образе очутилась? — спросил Пьер.

– Водопроводчик. Там работают лучшие трехсезонные водопроводчики в мире. Мне пришлось заплатить чуть больше, чтобы он согласился приехать на юг, но сравнительные таблицы показали, что не стоит экономить на мелочах.

— В генералы и матушку произвели? — сказал князь Андрей, улыбаясь.

– Вероятно, то же самое с электриками из Иллинойса, – предположил Ричер.

Пелагеюшка вдруг побледнела и всплеснула руками.

– На самом деле не совсем. Там сейчас безработица, и они соглашаются на не очень большие деньги, поэтому и приехали сюда; я же выигрываю в оплате их услуг. К тому же они знают свое дело. Для них это что-то вроде пробы и совершенно новый рынок. Здесь им есть чем заняться, плюс почасовая оплата. Они хотят получить хорошие устные рекомендации и делают всё на самом высоком уровне. Кроме того, они уже работали в похожих мотелях. На Среднем Западе их больше, чем здесь.

— Отец, отец, грех тебе, грех. У тебя сын! — заговорила она, из бледности вдруг переходя в яркую краску.

– Понятно, – сказал Ричер.

— Отец, что ты сказал такое, бог тебя прости. — Она перекрестилась. — Господи, прости его. Матушка, что ж это?.. — обратилась она к княжне Марье. Она встала и, чуть не плача, стала собирать свою сумочку. Ей, видно, было и страшно и жалко того, кто это сказал, и стыдно, что она пользовалась благодеяниями в доме, где могли говорить это, и жалко, что надо было теперь лишиться благодеяний этого дома.

– Я еще раз сожалею, что вы напрасно потратили время.

— Ну что вам за охота? — сказала княжна Марья. — Зачем вы пришли ко мне?..

Мужчина замолчал, и его взгляд стал рассеянным.

– Подождите, – сказал он.

— Нет, ведь я шучу, Пелагеюшка, — сказал Пьер. — Princesse, ma parole, je n\'ai pas voulu l\'offenser[62], я так только. Ты не думай, я пошутил, — говорил он, робко улыбаясь и желая загладить свою вину.

Они ждали.

Пелагеюшка остановилась недоверчиво, но в лице Пьера была такая искренность раскаяния и князь Андрей так кротко и серьезно смотрел то на Пелагеюшку, то на Пьера, что она понемногу успокоилась.

Владелец мотеля посмотрел в окно.

XIV

– Как вы сюда добрались? – неожиданно спросил он. – Я совсем не подумал об этом. Только не говорите, что пришли пешком, – вы ведь не могли приехать. Я только сейчас сообразил. На дороге стоит эвакуатор.

Странница успокоилась и, наведенная опять на разговор, долго потом рассказывала про отца Амфилохия, который был такой святой жизни, что от ручки его ладаном пахло, и о том, как знакомые ей монахи в последнее ее странствие в Киев дали ей ключи от пещер и как она, взяв с собой сухарики, двое суток провела в пещерах с угодниками. «Помолюся одному, почитаю, пойду к другому. Сосну, опять пойду приложусь; и такая, матушка, тишина, благодать такая, что и на свет божий выходить не хочется».

– Мы немного прогулялись, – сказал Ричер.

Пьер внимательно и серьезно слушал ее. Князь Андрей вышел из комнаты. И вслед за ним, оставив божьих людей допивать чай, княжна Марья повела Пьера в гостиную.

– Мне очень жаль, – продолжал владелец мотеля. – Сегодня у нас одна неприятность за другой. Последний гость, который останавливался у нас перед тем, как мотель закрылся, бросил здесь свой сломанный автомобиль. Очевидно, тот не заводился, и тогда гость вызвал такси и уехал. Естественно, я хотел, чтобы машину увезли на свалку, и рассчитывал, что это сделают сегодня, но эвакуатор такой большой, что застрял между деревьями.

— Вы очень добры, — сказала она ему.

Потом он снова выглянул в окно, посмотрел налево, направо и продолжал уже заметно спокойнее:

— Ах, я, право, не думал оскорбить ее, я так понимаю и высоко ценю эти чувства.

– Или он просто не захотел поцарапать краску… Должен признаться, я недоволен. Деревья по обе стороны дороги приведены в порядок в полном соответствии с требованиями Министерства транспорта. Я уже говорил, что слежу за деталями. Поверьте мне, я всегда проверяю подобные вещи. Любое коммерческое транспортное средство должно там проехать.

Княжна Марья молча посмотрела на него и нежно улыбнулась.

Потом владелец мотеля снова замолчал, словно ему в голову пришла новая мысль.

— Ведь я вас давно знаю и люблю, как брата, — сказала она. — Как вы нашли Андрея? — спросила она поспешно, не давая ему времени сказать что-нибудь в ответ на ее ласковые слова. — Он очень беспокоит меня. Здоровье его зимой лучше, но прошлой весной рана открылась, и доктор сказал, что он должен ехать лечиться. И нравственно я очень боюсь за него. Он не такой характер, как мы, женщины, чтобы выстрадать и выплакать свое горе. Он внутри себя носит его. Нынче он весел и оживлен; но это ваш приезд так подействовал на него; он редко бывает таким. Ежели бы вы могли уговорить его поехать за границу! Ему нужна деятельность, а эта ровная, тихая жизнь губит его. Другие не замечают, но я вижу.

– Давайте я вас отвезу, – предложил он. – Во всяком случае, до эвакуатора. Полагаю, ваша машина стоит рядом с ним, с той стороны? Это меньшее, что я могу для вас сделать.

– А что случилось с брошенной машиной?

В десятом часу официанты бросились к крыльцу, заслышав бубенчики подъезжавшего экипажа старого

– Я не знаю. Она довольно старая.

– Какие на ней номера?

князя. Князь Андрей с Пьером тоже вышли на крыльцо.

– Канадские. Может быть, цена билета на самолет в одну сторону дешевле, чем плата за утилизацию в Канаде… Я уверен, что там очень строгие законы об охране окружающей среды. Может быть, он приехал сюда на машине лишь для того, чтобы бросить ее здесь. Видимо, все подсчитал и решил, что так будет выгоднее.

– Хорошо, – сказал Ричер. – Вы можете отвезти нас обратно прямо сейчас.

— Это кто? — спросил старый князь, вылезая из кареты и увидав Пьера.

– Благодарю вас, – произнес Бёрк.

Хозяин мотеля вышел вместе с ними из офиса, запер за собой дверь, попросил их подождать на стоянке и быстрым шагом направился в сторону амбара, приземистого квадратного строения, до которого было около тридцати ярдов. Рядом стояли девять квадроциклов, аккуратно расставленных в три ряда по три штуки в каждом. Далее за амбаром находился дом с тяжелой мебелью на широком крыльце.

— А! очень рад! целуй, — сказал он, узнав, кто был незнакомый молодой человек.

Через минуту парень, с которым они разговаривали, остановился рядом с ними на парковке в черном внедорожнике среднего размера, в форме кулака. Скорее всего, европейского производства. «Порше» или «Мерседес». Или «БМВ». Может быть, «Ауди». Оказалось, что это «Мерседес» с восьмицилиндровым двигателем. Бёрк сел на переднее пассажирское сиденье, Ричер устроился на заднем. Хозяин мотеля сразу нажал на газ, они быстро пересекли парковку, покатили по неровной асфальтовой подъездной дорожке и вскоре уже ехали через луга.

Старый князь был в хорошем духе и обласкал Пьера.

– Вам следует отправиться на восток, в сторону озер, – сказал владелец мотеля. – Я уверен, там вы найдете много разных вариантов, чтобы переночевать.

Перед ужином князь Андрей, вернувшись назад в кабинет отца, застал старого князя в горячем споре с Пьером. Пьер доказывал, что придет время, когда не будет больше войны. Старый князь, подтрунивая, но не сердясь, оспаривал его.

Они вновь оказались в лесу, под зеленой аркой из ветвей. Хозяин мотеля вел машину быстро, не опасаясь встречного движения. Две мили, которые Бёрк прошел за сорок пять минут, «Мерседес» преодолел за три. Внедорожник остановился нос к носу с эвакуатором; свет здесь был тусклым и зеленым, и красная краска походила на свернувшуюся кровь. Деревья с двух сторон плотно обступали грузовик, прижимаясь к кузову кривыми ветвями и листьями, точно разведенными в стороны пальцами и почти касаясь верхней части ветрового стекла. Однако не вызывало сомнений, что ничто не мешало эвакуатору проехать дальше. В особенности с таким мощным крутящим моментом двигателя и гигантскими колесами, имеющими отличное сцепление с землей.

— Кровь из жил выпусти, воды налей, тогда войны не будет. Бабьи бредни, бабьи бредни, — проговорил он, но все-таки ласково потрепал Пьера по плечу и подошел к столу, у которого князь Андрей, видимо не желая вступать в разговор, перебирал бумаги, привезенные князем из города. Старый князь подошел к нему и стал говорить о делах.

Нет, эвакуатор не застрял. Его водитель не хотел испортить краску. Вполне естественное желание. Покраска наверняка стояла приличных денег. Множество слоев красного. Целые мили и мили золотых полосок, и все сделаны вручную. И его имя, Карел, к счастью, короткое, выведенное изящными буквами, как в письме от старой викторианской тетушки.

— Предводитель, Ростов граф, половины людей не доставил. Приехал в город, вздумал на обед звать, — я ему такой обед задал… А вот просмотри эту… Ну, брат, — обратился князь Николай Андреич к сыну, хлопая по плечу Пьера, — молодец твой приятель, я его полюбил! Разжигает меня. Другой и умные речи говорит, а слушать не хочется, а он и врет, да разжигает меня, старика. Ну, идите, идите, — сказал он, — может быть, приду за ужином вашим посижу. Опять поспорю. Мою дуру, княжну Марью, полюби, — прокричал он Пьеру из двери.

Владелец мотеля, сидевший за рулем, снова извинился за напрасно потраченное ими время и пожелал удачи. Бёрк поблагодарил его и вылез из внедорожника, Ричер последовал за ним. Старик начал протискиваться вдоль кузова грузовика, Джек не отставал. Он шагал, высоко подняв локоть, а оказавшись рядом с кабиной эвакуатора, обернулся, чтобы посмотреть на «Мерседес», – и увидел, что он резко отъехал назад, нырнув в естественную прогалину между деревьями, аккуратно, быстро и четко, словно совершал подобный маневр не один раз. Так наверняка и было. Владелец мотеля приезжал за водителем эвакуатора.

Ричер постоял еще секунду, потом повернулся и поспешил за Бёрком, который уже ждал его по другую сторону толстого резинового провода, рядом с передним бампером «Субару». Они сели в него, и старик медленно покатил назад, вывернув шею, пока они не добрались до выезда на дорогу, где он сумел развернуться.

Пьер теперь только, в свой приезд в Лысые Горы, оценил всю силу и прелесть своей дружбы с князем Андреем. Эта прелесть выразилась не столько в его отношениях с ним самим, сколько в отношениях со всеми родными и домашними. Пьер с старым, суровым князем и с кроткой и робкой княжной Марьей, несмотря на то, что он их почти не знал, чувствовал себя сразу старым другом. Они все уже любили его. Не только княжна Марья, подкупленная его кроткими отношениями к странницам, самым лучистым взглядом смотрела на него; но маленький, годовой князь Николай, как звал дед, улыбнулся Пьеру и пошел к нему на руки. Михаил Иваныч, m-lle Bourienne с радостными улыбками смотрели на него, когда он разговаривал с старым князем.

– На восток, к озерам? – спросил Бёрк.

– Нет, – ответил Ричер. – На юг, пока не доберемся до места, где заработает ваш сотовый телефон. Я хочу позвонить Амос.

– Что-то не так?

Старый князь вышел ужинать: это было, очевидно, для Пьера. Он был с ним оба дня его пребывания в Лысых Горах чрезвычайно ласков и велел ему приезжать к себе.

– Я хочу выяснить, какова ситуация с Каррингтоном.

– Вы задавали множество вопросов в мотеле, – заметил Бёрк.

– Неужели? – спросил Ричер.

Когда Пьер уехал и сошлись вместе все члены семьи, его стали судить, как это всегда бывает после отъезда нового человека, и, как это редко бывает, все говорили про него одно хорошее.

– Словно у вас возникли какие сомнения в его честности.

XV

– Я очень подозрительный человек.

Возвратившись в этот раз из отпуска, Ростов в первый раз почувствовал и узнал, до какой степени сильна была его связь с Денисовым и со всем полком.

– Вас удовлетворили его ответы?

– Передняя часть моего мозга решила, что ответы вполне адекватны. Они звучали вполне разумно и правдоподобно. И в каждом содержалась толика правды.

Когда Ростов подъезжал к полку, он испытывал чувство, подобное тому, которое он испытывал, подъезжая к Поварскому дому. Когда он увидал первого гусара в расстегнутом мундире своего полка, когда он узнал рыжего Дементьева, увидал коновязи рыжих лошадей, когда Лаврушка радостно закричал своему барину: «Граф приехал!» — и лохматый Денисов, спавший на постели, выбежал из землянки, обнял его и офицеры сошлись к приезжему, — Ростов испытывал такое же чувство, как когда его обнимала мать, отец и сестры, и слезы радости, подступившие ему к горлу, помешали ему говорить. Полк был тоже дом, и дом неизменно милый и дорогой, как и дом родительский.

– Но?..

Явившись к полковому командиру, получив назначение в прежний эскадрон, сходивши на дежурство и на фуражировку^*, войдя во все маленькие интересы полка и почувствовав себя лишенным свободы и закованным в одну узкую неизменную рамку, Ростов испытал то же успокоение, ту же опору и то же сознание того, что он здесь дома, на своем месте, которые он чувствовал и под родительским кровом. Не было этой всей безурядицы вольного света, в котором он не находил себе места и ошибался в выборах; не было Сони, с которой надо было или не надо было объясняться. Не было возможности ехать туда или не ехать туда; не было этих двадцати четырех часов суток, которые столькими различными способами можно было употребить; не было этого бесчисленного множества людей, из которых никто не был ближе, никто не был дальше; не было этих неясных и неопределенных денежных отношений с отцом; не было напоминания об ужасном проигрыше Долохову! Тут, в полку, все было ясно и просто. Весь мир был разделен на два неровные отдела: один — наш Павлоградский полк, и другой — все остальное. И до этого остального не было никакого дела. В полку все было известно: кто был поручик, кто ротмистр, кто хороший, кто дурной человек, и главное — товарищ. Маркитант верит в долг, жалованье получается в треть; выдумывать и выбирать нечего, только не делай ничего такого, что считается дурным в Павлоградском полку; а пошлют, делай то, что ясно и отчетливо определено и приказано, — и все будет хорошо.

– Задней части моего мозга это место совсем не понравилось.

– Почему? – не унимался Бёрк.

Вступив снова в эти определенные условия полковой жизни, Ростов испытал радость и успокоение, подобные тем, которые чувствует усталый человек, ложась на отдых. Тем отраднее была в эту кампанию эта полковая жизнь Ростову, что он, после проигрыша Долохову (поступка, которого он, несмотря на все утешения родных, не мог простить себе), решился служить не как прежде, а чтобы загладить свою вину, служить хорошо и быть вполне отличным товарищем и офицером, то есть прекрасным человеком, что представлялось столь трудным в миру, а в полку столь возможным.

– Не знаю. У него имелся ответ на каждый наш вопрос.

Ростов, со времени своего проигрыша, решил, что он в пять лет заплатит этот долг родителям. Ему посылалось по десяти тысяч в год, теперь же он решился брать только две, а остальные предоставлять родителям для оплаты долга.

– Значит, это всего лишь ощущение.



– Чувство, – уточнил Ричер. – Как запах. Все равно как проснуться во время пожара в прерии.

Армия наша после неоднократных отступлений, наступлений и сражений при Пултуске, при Прейсиш-Эйлау сосредоточивалась около Бартенштейна. Ожидали приезда государя к армии и начала новой кампании.

– Но вы не можете уловить источник, – продолжал допытываться Бёрк.

Павлоградский полк, находившийся в той части армии, которая была в походе 1805 года, укомплектовываясь в России, опоздал к первым действиям кампании. Он не был ни под Пултуском, ни под Прейсиш-Эйлау и во второй половине кампании, присоединившись к действующей армии, был причислен к отряду Платова.^*

– Не могу.

Отряд Платова действовал независимо от армии. Несколько раз павлоградцы были частями в перестрелках с неприятелем, захватывали пленных и однажды отбили даже экипажи маршала Удино. В апреле месяце павлоградцы несколько недель простояли около разоренной дотла немецкой пустой деревни, не трогаясь с места.

Они ехали все дальше на юг. Ричер смотрел на телефон, но сигнал не появлялся.

* * *

Была ростепель, грязь, холод, реки взломало, дороги сделались непроездны; по нескольку дней не выдавали ни лошадям, ни людям провианта.^* Так как подвоз сделался невозможен, то люди рассыпались по заброшенным пустынным деревням отыскивать картофель, но уже и того находили мало.

Все было съедено, и все жители разбежались; те, которые оставались, были хуже нищих, и отнимать у них уж было нечего, и даже маложалостливые солдаты часто, вместо того чтобы пользоваться от них, отдавали им свое последнее.

Питер едва не рухнул на руль от напряжения. Он выпустил обоих мужчин из машины, дал задний ход, развернулся и помчался домой так быстро, как только мог осмелиться. Подъехав прямо к дому, пробежал в гостиную, прислонился к стене и соскользнул на пол, где и остался сидеть. Его компаньоны стопились вокруг, молча глядя на него с благоговением; затем все вскинули вверх кулаки и торжествующе зашипели, словно увидели победный тачдаун[19] по телевизору.

Павлоградский полк в делах потерял только двух раненых; но от голоду и болезней потерял почти половину людей. В госпиталях умирали так верно, что солдаты, больные лихорадкой и опухолью, происходившими от дурной пищи, предпочитали нести службу, через силу волоча ноги во фронте, чем отправляться в больницы. С открытием весны солдаты стали находить показывавшееся из земли растение, похожее на спаржу, которое они называли почему-то машкин сладкий корень, и рассыпались по лугам и полям, отыскивая этот машкин сладкий корень (который был очень горек), саблями выкапывали его и ели, несмотря на приказы не есть этого вредного растения. Весною между солдатами открылась новая болезнь — опухоль рук, ног и лица, причину которой медики полагали в употреблении этого корня. Но, несмотря на запрещение, павлоградские солдаты эскадрона Денисова ели преимущественно машкин сладкий корень, потому что уже вторую неделю растягивали последние сухари, выдавали только по полфунта на человека, а картофель в последнюю посылку привезли мерзлый и проросший.

– Наши клиенты что-нибудь видели? – спросил Питер.

Лошади питались тоже вторую неделю соломенными крышами с домов, были безобразно худы и покрыты еще зимнею, клоками сбившеюся шерстью.

– Вообще ничего, – ответил Марк. – Нам повезло: эта парочка явилась в очень удачное время. Все клиенты находились здесь. Пришли бы они тридцатью минутами раньше, у нас бы возникли проблемы – тогда гости разгуливали по парковке и занимались пустой болтовней.

Несмотря на такое бедствие, солдаты и офицеры жили точно так же, как и всегда; так же и теперь, хотя и с бледными и опухлыми лицами и в оборванных мундирах, гусары строились к расчетам, ходили на уборку, чистили — лошадей, амуницию, таскали вместо корма солому с крыш и ходили обедать к котлам, от которых вставали голодные, подшучивая над своей гадкой пищей и своим голодом. Так же как и всегда, в свободное от службы время солдаты жгли костры, парились голые у огней, курили, отбирали и пекли проросший, прелый картофель и рассказывали и слушали рассказы или о потемкинских и суворовских походах, или сказки об Алеше-пройдохе и о поповом батраке Миколке.

– Когда мы объясним ситуацию Патти и Коротышке? – спросил Питер.

Офицеры так же, как и обыкновенно, жили по двое, по трое в раскрытых полуразоренных домах. Старшие заботились о приобретении соломы и картофеля, вообще о средствах пропитания людей, младшие занимались, как всегда, кто картами (денег было много, хотя провианта не было), кто невинными играми — в свайку и городки.^* Об общем ходе дел говорили мало, частью оттого, что ничего положительного не знали, частью оттого, что смутно чувствовали, что общее дело войны шло плохо.

– У тебя есть какие-то предпочтения? – поинтересовался Марк.

– Я считаю, что мы должны сделать это сейчас, – заявил Питер. – Момент самый подходящий. У них останется достаточно времени, чтобы сделать выбор, а потом погрузиться в сомнения. Их эмоциональное состояние имеет большое значение.

Ростов жил по-прежнему с Денисовым, и дружеская связь их со времени их отпуска стала еще теснее. Денисов никогда не говорил про домашних Ростова, но по нежной дружбе, которую командир оказывал своему офицеру, Ростов чувствовал, что несчастная любовь старого гусара к Наташе участвовала в этом усилении дружбы. Денисов, видимо, старался как можно реже подвергать Ростова опасностям, берег его и после дела особенно радостно встречал его целым и невредимым. На одной из своих командировок Ростов нашел в заброшенной, разоренной деревне, куда он приехал за провиантом, семейство старика поляка и его дочери с грудным ребенком. Они были раздеты, голодны, и не могли уйти, и не имели средств выехать. Ростов привез их в свою стоянку, поместил в своей квартире и несколько недель, пока старик оправлялся, содержал их. Товарищ Ростова, разговорившись о женщинах, стал смеяться Ростову, говоря, что он всех хитрее и что ему бы не грех познакомить товарищей с спасенной им хорошенькой полькой. Ростов принял шутку за оскорбление и, вспыхнув, наговорил офицеру таких неприятных вещей, что Денисов с трудом мог удержать обоих от дуэли. Когда офицер ушел и Денисов, сам не знавший отношений Ростова к польке, стал упрекать его за вспыльчивость, Ростов сказал ему:

– Я голосую «за», – сказал Стивен.

– И я, – согласился Роберт.

— Как же ты хочешь… Она мне как сестра, и я не могу тебе описать, как это обидно мне было… потому что… ну, оттого…

– Я с вами, – поддержал их Марк. – Один за всех, и все за одного. Мы прямо сейчас предоставим Питеру сделать это. В качестве благодарности и награды за его выступление.

Денисов ударил его по плечу и быстро стал ходить по комнате, не глядя на Ростова, что он делывал в минуты душевного волнения.

– Я снова голосую «за», – сказал Стивен.

— Экая дуг\'ацкая ваша пог\'ода г\'остовская, — проговорил он, и Ростов заметил слезы на глазах Денисова.

– И я, – добавил Роберт.

– Только дайте мне немного отдышаться, – попросил Питер.

XVI

В апреле месяце войска оживились известием о приезде государя к армии. Ростову не удалось попасть на смотр, который делал государь в Бартенштейне: павлоградцы стояли на аванпостах, далеко впереди Бартенштейна.

Глава 33

Патти и Коротышка вернулись в комнату и теперь снова сидели на кровати. Жалюзи все еще были опущены. Они пропустили ланч – не могли даже подумать о еде. Теперь они проголодались, но понимали, что им придется заставлять себя есть. Последние два набора из картонной коробки. Последние две бутылки с водой.

Они стояли биваками. Денисов с Ростовым жили в вырытой для них солдатами землянке, покрытой сучьями и дерном. Землянка была устроена следующим, вошедшим тогда в моду, способом: прорывалась канава в полтора аршина ширины, два глубины и три с половиной длины. С одного конца канавы делались ступеньки, и это был сход, крыльцо; сама канава была комната, в которой у счастливых, как у эскадронного командира, в дальней, противоположной ступеням стороне лежала на 4 кольях доска — это был стол. С обеих сторон вдоль канавы была снята на аршин земля, и это были две кровати и диваны. Крыша устроивалась так, что в середине можно было стоять, а на кровати даже можно было сидеть, ежели подвинуться ближе к столу. У Денисова, жившего роскошно, потому что солдаты его эскадрона любили его, была еще доска в фронтоне крыши, и в доске этой было разбитое, но склеенное стекло. Когда было очень холодно, то к ступеням (в приемную, как называл Денисов эту часть балагана) приносили на железном загнутом листе жар из солдатских костров, и делалось так тепло, что офицеры, которых много всегда бывало у Денисова и Ростова, сидели в одних рубашках.

Они отвернулись от коробки.

В апреле месяце Ростов был дежурным. В восьмом часу утра, вернувшись домой после бессонной ночи, он велел принести жару, переменил измокшее от дождя белье, помолился богу, напился чаю, согрелся, убрал в порядок вещи в своем уголке и на столе и, с обветрившимся, горевшим лицом, в одной рубашке, лег на спину, заложив руки под голову. Он приятно размышлял о том, что на днях должен выйти ему следующий чин за последнюю рекогносцировку, и ожидал куда-то вышедшего Денисова. Ростову хотелось поговорить с ним.

Включился телевизор.

Сам по себе.

За шалашом послышался перекатывающийся крик Денисова, очевидно, разгорячившегося. Ростов подвинулся к окну посмотреть, с кем он имел дело, и увидал вахмистра Топчеенку.

Все как в прошлый раз. Тот же легкий шелест оживающих электрических цепей. Та же ярко-синяя картинка, тот же код, который обычно ты не должен видеть.

— Я тебе приказывал не пускать их жг\'ать этот ког\'ень, машкин какой-то! — кричал Денисов. — Ведь я сам видел, Лазаг\'чук с поля тащил.

На экране появилось мужское лицо.

— Я приказывал, ваше высокоблагородие, не слушают, — отвечал вахмистр.

Питер.

Ростов опять лег на свою кровать и с удовольствием подумал: «Пускай его теперь возится и хлопочет, я свое дело отделал и лежу — отлично!» Из-за стенки он слышал, что, кроме вахмистра, говорил еще Лаврушка, этот бойкий плутоватый лакей Денисова. Лаврушка что-то рассказывал о каких-то подводах, сухарях и быках, которых он видел, ездивши за провизией.

Ловкач, который испортил их машину.

За балаганом послышался опять удаляющийся крик Денисова и слова: «Седлай… Втог\'ой взвод!»

– Ребята, – сказал он, – вы спрашивали, что будет дальше, – и мы считаем, что пришло время ввести вас в курс дела. Мы намерены дать вам максимальное количество информации, после чего вы сможете все обдумать, и мы снова с вами свяжемся, чтобы ответить на вопросы – на случай если они у вас появятся. Вы меня слушаете? Вы внимательны?

«Куда это собрались?» — подумал Ростов.

Патти и Коротышка промолчали.

Через пять минут Денисов вошел в балаган, влез с грязными ногами на кровать, сердито выкурил трубку, раскидал все свои вещи, надел нагайку и саблю и стал выходить из землянки. На вопрос Ростова: куда? — он сердито и неопределенно отвечал, что есть дело.

– Ребята, – продолжал Питер, – я нуждаюсь в полном внимании. Это важно.

– Как в истории с починкой машины? – спросил Коротышка.

— Суди меня там бог и великий государь! — сказал Денисов, выходя; и Ростов услыхал, как за балаганом зашлепали по грязи ноги нескольких лошадей. Ростов не позаботился даже узнать, куда поехал Денисов. Угревшись в своем угле, он заснул и перед вечером только вышел из балагана. Денисов еще не возвращался. Вечер разгулялся; около соседней землянки два офицера с юнкером играли в свайку, со смехом засаживая редьки в рыхлую грязную землю.^* Ростов присоединился к ним. В середине игры офицеры увидали подъезжавшие к ним повозки: человек пятнадцать гусар на худых лошадях следовали за ними. Повозки, конвоируемые гусарами, подъехали к коновязям, и толпа гусар окружила их.

– Вы купились, приятель. Именно по этой причине вы здесь. Сами виноваты. С тех пор вы только и делали, что скулили и жаловались и постоянно спрашивали, чего мы от вас хотим; и сейчас я намерен дать вам ответы, так что смотрите на экран и слушайте.

— Ну вот, Денисов все тужил, — сказал Ростов, — вот и провиант прибыл.

– Я слушаю, – сказала Патти.

— И то! — сказали офицеры. — То-то радешеньки солдаты! — Немного позади гусар ехал Денисов, сопутствуемый двумя пехотными офицерами, с которыми он о чем-то разговаривал. Ростов пошел к нему навстречу.

– Сядьте рядом в ногах кровати. Покажите мне, что вы полны внимания. Смотрите на мое лицо на экране.

— Я вас предупреждаю, ротмистр, — говорил один из офицеров, худой, маленький ростом и, видимо, озлобленный.

Несколько мгновений Патти не шевелилась, потом направилась к указанному Питером месту. Коротышка последовал за ней. Он не хотел, но шел. Они сели плечом к плечу, как в первом ряду в кинотеатре.

— Ведь сказал, что не отдам, — отвечал Денисов.

– Хорошо, – сказал Питер. – Умный ход. Вы готовы узнать, что будет дальше?

— Вы будете отвечать, ротмистр, это буйство. — у своих транспорты отбивать! Наши люди два дня не ели.

– Да, – сказала Патти.

— А мои две недели не ели, — отвечал Денисов.

– Наверное, – добавил Коротышка.

— Это разбой, ответите, милостивый государь! — возвышая голос, повторил пехотный офицер.

– Через некоторое время, сегодня вечером, ваша дверь откроется, и вы получите возможность уйти. В буквальном смысле. Вы не получите никаких средств передвижения. Совсем. Все ключи будут спрятаны, и вам их никогда не найти, за исключением ключа от вашей собственной машины – но, как вы сами сказали, она не работает. Все остальные автомобили слишком новые, чтобы завести их двигатели, просто замкнув провода. Так что свыкнитесь с мыслью, что вы уйдете отсюда на собственных ногах. И вам не стоит тратить время на то, чтобы пытаться этого избежать. Вы всё понимаете?

— Да вы что ко мне пг\'истали? А? — крикнул Денисов, вдруг разгорячась. — Отвечать буду я, а не вы, а вы тут не жужжите, пока целы. Маг\'ш! — крикнул он на офицеров.

– Зачем вы это делаете? – спросила Патти. – Зачем вы держали нас здесь, а теперь собираетесь отпустить?

– Я уже сказал, что дам вам столько информации, сколько смогу, а вам следует ее обдумать. Я сказал, что вопросы вы будете задавать потом. Вы всё понимаете?

— Хорошо же! — не робея и не отъезжая, кричал маленький офицер. — Разбойничать, так я вам…

— К чег\'ту маг\'ш ског\'ым шагом, пока цел. — И Денисов повернул лошадь к офицеру.

– Да, – сказала Патти.

– Наверное, – добавил Коротышка.

— Хорошо, хорошо, — проговорил офицер с угрозой и, повернув лошадь, поехал прочь рысью, трясясь на седле.

– Вокруг этой части леса имеется заградительная противопожарная полоса, – продолжал Питер. – Кольцо шириной в шестьдесят футов, там нет деревьев. Вы видели его по дороге сюда?

Там была яркая полоска розового неба.

— Собака на забог\'е, живая собака на забог\'е, — сказал Денисов ему вслед — высшую насмешку кавалериста над верховым пехотным, и, подъехав к Ростову, расхохотался.

– Я видела, – сказала Патти.

— Отбил у пехоты, отбил силой тг\'анспог\'т! — сказал он. — Что ж, не с голоду же издыхать людям?

– На самом деле это не заградительная полоса, – продолжал Питер. – Дед Марка расчистил участок для того, чтобы внутренняя часть леса оставалась первозданной. Это защита от семян. Полоса полностью окружает данный участок леса, и направление ветра не имеет значения: инвазивные виды не могут ее преодолеть.

Повозки, которые подъехали к гусарам, были назначены в пехотный полк, но, известившись через Лаврушку, что этот транспорт идет один, Денисов с гусарами силой отбил его. Солдатам раздали сухарей вволю, поделились даже с другими эскадронами.

– И что с того? – спросил Коротышка.

На другой день полковой командир позвал к себе Денисова и сказал ему, закрыв раскрытыми пальцами глаза: «Я на это смотрю вот так, я ничего не знаю и дела не начну; но советую съездить в штаб и там, в провиантском ведомстве, уладить это дело и, если возможно, расписаться, что получили столько-то провианту; в противном случае — требование записано на пехотный полк — дело поднимется и может кончиться дурно».

– Вы пойдете через лес, в любом направлении, и если выйдете на эту полосу, вы победили в игре.

– В какой игре?

Денисов прямо от полкового командира поехал в штаб, с искренним желанием исполнить его совет. Вечером он возвратился в свою землянку в таком положении, в котором Ростов еще никогда не видал своего друга. Денисов не мог говорить и задыхался. Когда Ростов спрашивал его, что с ним, он только хриплым и слабым голосом произносил непонятные ругательства и угрозы.

– Это вопрос?

Испуганный положением Денисова, Ростов предлагал ему раздеться, выпить воды и послал за лекарем.

– Я называю это собачьим бредом, приятель. Нельзя сказать, что мы в игре, а потом не объяснить, в чем она состоит.

— Меня за г\'азбой судить — ох! — Дай еще воды — пускай судят, а буду, всегда буду подлецов бить, и госудаг\'ю скажу. Льду дайте, — приговаривал он.

– Считайте, что это похоже на игру в пятнашки. Вам нужно добраться до разделительной полосы, чтобы вас не запятнали. Все предельно просто. Можно идти, бежать, ползти, как вам захочется.