Впечатлившись результатами своего труда, мы решили перепечатать заявление без ошибок, но потом подумали, что это займет слишком много времени. Вместо этого мы приступили ко второму заявлению.

Уважаемая милая леди из парикмахерского заведения,
Вы ищете парикмахера, а я люблю волосы. Мы как Джон и Пол из “Битлз”. Созданы друг для друга.
Мой папа состриг много волос и я знаю, как это делать. Еще я знаю, как надевать большую миску, чтобы челку ровно подстричь. Я вас научу.
Я надеюсь, что вы объясните мне про черепаху и волосы[72] потому что глупость же, что волосы могут бегать быстрее черепахи, у волос нету ног. Может, это волшебные волосы?
Вы должны платить мне деньгами, потому что мы не можем кормиться остриженными волосами.
Ваш друг с волосами
Робин Конрад

Эдит, сжимая ладонями лоб, вывалилась из своей комнаты, когда мы уже топали прочь.

– Что за грохот? Ты ремонт здесь затеяла?

Надо было срочно что-то придумать.

– Мы с Кэт пишем рассказ, чтобы нам было что почитать.

– Великолепно. Я не сказать, как рада за вас обеих. Только не могли бы вы вести себя чуточку потише? У меня голова раскалывается.

Когда Эдит снова скрылась у себя, прихватив бутылку вина и таблетки, мы с Кэт решили, что заявления надо отнести прямо сейчас, пока не наняли других людей. Воздержавшись от takkies и безрукавок – на случай, если тур в спальню за ними возбудит в Эдит подозрения насчет наших намерений, – мы на цыпочках прокрались к двери и пустились в путь босиком, в джинсах и футболках.

Почти сразу я пожалела об этом: на улице сильно похолодало, ледяной ветер дул по всей Рейли-стрит. Стылый бетонный тротуар вытянул то немногое тепло, что у меня оставалось, и из носа потекло. Вытереть нос было нечем (салфеток нет, рукава футболки короткие, а от Кэт никакого толку), так что я пошмыгала и постаралась управиться рукой.

Эдит не раз говорила мне, что первое впечатление – самое важное, вот почему необходимо показать себя с лучшей стороны, когда встречаешься с кем-нибудь в первый раз. Глядя на свое отражение в окне магазина, я понимала, что мои грязные босые ноги, посиневшая, усыпанная огромными пупырьями кожа и размазанные под носом сопли никак не выставят меня с лучшей стороны, но я слишком замерзла, чтобы беспокоиться об этом.

Я вбегала в магазины, бросала заявление на прилавок и пулей вылетала на улицу. За неимением лучшего я надеялась произвести впечатление человека быстрого и эффективного. Убедившись, что заявления доставлены, мы с Кэт кинулись назад, к дому. Мне хотелось отогреться, пока мы дорабатываем наш план.

У подъезда мы столкнулись с Морри, который как раз выходил со своим фотоаппаратом на улицу.

– Привет, – прогудел он. – Где была?

– Просто на улицу ходила. А ты куда?

– В магазин, фотографировать негрские шары. Хочешь со мной?

– А что это?

– Такие круглые черные конфеты, они становятся белыми, когда их сосешь. Если положить в рот пару штук, от них лицо раздуется, вот так. – Морри надул щеки и выпучил глаза, пытаясь увлечь меня, но я не видела, в чем очарование конфет, от которых выглядишь уродом. – Они в вазочке на прилавке, и иногда на них садятся мухи. Хочешь посмотреть?

– Ого. Нет, спасибо. – Я обошла его, чтобы нажать кнопку лифта, он двинулся за мной.

– А ты чем собираешься заняться?

– Если тебе так уж надо знать, нам необходимо разработать сверхсекретный план.

– Нам? Класс!

– Он сказал, что меня помнят. Ветераны помнят. Еще сказал, что я был лучшим. Вот мне и стало любопытно, кто именно помнит обо мне?

– Не с тобой!

– Они все. Самые способные агенты выделены в отдельный список. Почти каждый в департаменте знает Фреда Лейсера. Даже новички. С таким послужным списком, как у тебя, трудно быть забытым. – Он улыбнулся. – Считай, что ты у нас как часть мебели, Фред.

– Но ты сказала “нам”.

– Я еще хотел спросить у тебя, Джон… Не хочу раскачивать лодку, но, понимаешь, мне хотелось бы знать. От меня сейчас был бы прок внутри?

“Нам” сорвалось у меня с языка. Я не хотела упоминать Кэт, но теперь, когда Морри привязался, я поняла, что, кажется, настало время дать волю безумию, от которого Эдит меня предостерегала. Если Морри и правда хочет со мной дружить, ему надо знать, во что он ввязывается.

– Что значит внутри?

– “Мы” – это я и моя сестра.

– Ну, если бы я работал в конторе среди ваших людей. Или для этого нужно родиться таким, как наш капитан?

– Я не знал, что у тебя есть сестра.

– Боюсь, так, Фред.

– Она стоит прямо рядом с тобой.

– На каких машинах вы ездите, Джон?

Морри огляделся, на минуту смутился, а потом улыбнулся:

– На «хамберах».

– Здорово. Воображаемая сестра!

– На «хоках» или на «снайпах»?

Я тоже улыбнулась. Он выдержал первое испытание.

– На «хоках».

– Я могу помочь с планом, – предложил он, входя с нами в лифт.

– Как? Всего на четырех цилиндрах? «Снайп» помощнее будет.

– Как?

– Я говорю только о простом транспорте, – тут же поправился Эвери. – Для оперативной работы и спецзаданий у нас есть целый парк автомобилей.

– Ну, сначала ты расскажешь мне, что это за план, а потом я смогу…

– Фургоны, микроавтобусы?

– Тш-ш! – Я зажала ему рот рукой.

– Вот-вот.

Громкий стук я услышала еще до того, как мы доехали до нашего этажа, и сразу поняла: это не к добру. Переполняемая дурными предчувствиями, я выползла из лифта и двинулась по коридору, знаками показывая Морри, чтобы шел следом молча. Завернув за угол, я вытянула шею. У нашей двери стоял кто-то низенький. Лицо было повернуто в профиль, отчего крючковатый нос и выступающий подбородок выглядели как нарисованные. На шее посверкивала золотая подвеска.

– А сколько времени требуется… Долго ты проходил обучение? Сам сказал, что только что вернулся с задания. Они быстро допустили тебя к самостоятельной работе?

– Это та страшная леди, – сказала Кэт.

– Прости, Фред, но мне нельзя говорить об этом… Даже тебе.

И верно: это была Вильгельмина, и она дубасила в дверь нашей квартиры как сто чертей.

– Ладно, не бери в голову.

– Робин? Ты там? Открой, пожалуйста! (Бах, бах, бах.) Мисс Вон? Вы не можете и впредь избегать меня. Я звонила, но линия была постоянно занята, и вы вынудили меня явиться без договоренности.

Они миновали стоявшую на пригорке у дороги церковь, обогнули распаханное поле и вернулись, утомленные, но и взбодрившиеся, в теплые объятия особняка «Майская Мушка», где отсветы газового камина играли в гирлянде роз.

– А вдруг Эдит откроет дверь? – У Кэт был испуганный вид.

Вечером они включили кинопроектор для тренировки визуальной памяти и находились то в машине, проезжавшей мимо сортировочной железнодорожной станции, то в вагоне поезда, где могли из окон видеть проплывавший мимо аэродром, то шли пешком по городу и перед ними внезапно возникал автомобиль или человек, которого они уже встречали раньше, но тогда они не обратили на него никакого внимания. А иногда на экране начинали быстро мелькать отобранные в совершенно произвольном порядке предметы, и на заднем плане раздавались голоса, похожие на голоса с магнитофонной ленты, но смысл беседы никак не был связан с изображением, а потому задачей обучаемого становилось предельное напряжение всех органов чувств, чтобы запомнить главное среди образов и звуков.

– Она же не настолько дура, – прошептала я в ответ, хотя и не была вполне уверена в этом.

– Она может открыть, просто чтобы накричать на Вильгельмину.

Так закончился первый день, ставший прообразом других: беспечных и радостных дней, наполненных осмысленной работой, похожей на тренировку бойскаутов, но только с ясным пониманием главного: эти навыки придется использовать как оружие в реальной войне.

– Не откроет, не бойся.



Тут Морри и решил присоединиться к молчаливому диалогу между мной и Кэт. Его голос прозвучал как сирена:

Для отработки приемов рукопашного боя для них арендовали небольшой спортивный зал рядом с Хедингтоном, который тоже использовали еще во время войны. Поездом прибыл инструктор. Его следовало называть просто сержантом.

– Что говорит твоя сестра?

– Он будет использовать нож или нет? Поверьте, это не праздный вопрос, – сдержанно и уважительно сказал он с заметным валлийским акцентом.

При этих трубных звуках соцработница резко обернулась и заметила нас.

Холдейн пожал плечами.

– Робин? – Она сделала несколько шагов по направлению к нам.

– Мне неизвестно, что он предпочитает. А перегружать его тоже не хотелось бы.

– Бежим! – завопила я Кэт, но она, опередив меня, уже неслась к лестнице. Мне пришлось толкнуть Морри, а то перелетела бы через него.

– Трудно переоценить значение ножа, если знать, как правильно пускать его в ход. – Лейсер в этот момент все еще переодевался. – А немец, он ножа терпеть не может. Это на немца первое оружие. Ох, и не любит он холода стали между ребрами!

В чемоданчике сержант привез целый набор ножей и сейчас любовно разложил их, как коммивояжер демонстрирует образцы своего товара.

26

– Самое главное, сэр, нож не должен быть слишком длинным. Плоское обоюдоострое лезвие. – Он выбрал один и поднял его. – Вот. Лучше не найдешь, даю честное слово.

Бьюти

Нож был широкий и плоский, как лист лавра, с матовым, неотполированным лезвием, с ручкой, имевшей сужение наподобие песочных часов и насечку, чтобы рука не скользила.

23 июля 1976 года

К ним подошел Лейсер, приглаживая расческой свою шевелюру.

Хаутон, Йоханнесбург, Южная Африка

– Знакомы с чем-то из этого, а?

Сначала не слышно ничего, кроме нашего дыхания. Спрятаться негде, эта крошечная комнатка – наше единственное убежище, и Кгомотсо садится в кресло Мэгги. Пожав плечами, он приглашает меня сесть напротив. Мы можем только ждать, но я предпочитаю ждать стоя.

Лейсер окинул ножи взглядом и кивнул. Сержант всмотрелся в него внимательнее.

Фотографии и книги меня уже не интересуют. Мне невыносимо смотреть на счастливые лица в рамках или на тома под ними. Мои мысли, словно рой красных муравьев, в непрестанном движении, они пожирают все на своем пути. Только бы не дать им вырваться наружу.

– А ведь я вас знаю. Точно, знаю. Меня зовут сержант Сэнди Лоу. Чертов валлиец, помните?

– Вы обучали меня во время войны.

Мне хочется узнать историю Кгомотсо, узнать, как он оказался в этой комнате со мной, но я слишком напугана, чтобы говорить. На сегодняшний день нас в “невидимом хозяйстве” семеро – тех, кто так или иначе помогает Мэгги и Эндрю. Нам всем грозит арест, хотя я подозреваю, что Кгомотсо подвергается наибольшей опасности.

– Боже милосердный, – тихо произнес Лоу, – сколько же воды утекло с тех пор! Но вы не больно-то изменились, как я погляжу.

Мы не должны разглашать сведения о себе – таково неписаное правило. То, чего мы не знаем, не может быть использовано против других, если из нас станут выбивать информацию пытками. Кгомотсо находится здесь дольше остальных, на нем функции охранника. Молодой человек лет двадцати с небольшим, не старше, он амбициозен и энергичен. Он борется за то, во что верит, – совсем как Номса.

Они застенчиво улыбались друг другу, все еще не решаясь на рукопожатие.

Я возвращаюсь мыслями к тому дню, когда родилась дочь. Моему мужу Силумко тогда еще не надо было покидать деревню, чтобы вместе с другими молодыми сильными мужчинами работать на золотых шахтах. Последние два дня Силумко пас скот, и я ждала его назад до наступления ночи. У меня начались схватки, они оказались скоротечны, не такие затяжные, какими обычно бывают, по рассказам женщин. Младенец рвался выйти из-под защиты моего чрева, я даже не успела позвать повитуху, как Номса вырвалась на свободу, на саманный пол.

– Тогда давайте проверим, что вы запомнили.

Оба вышли на маты с наполнителем из кокосовой копры, расстеленные посреди зала. Лоу бросил нож к ногам Лейсера, и тот подобрал его, нагнувшись с развязной ухмылкой на губах.

Номса не закричала, вообще не издала ни звука, и я поняла: что-то не так. Узы жизни обвились вокруг ее шеи, не давая дышать, не давая принять дар воздуха, который ждал возможности наполнить ее легкие. Я потянулась к панге[73] и освободила свое дитя от связавших нас уз. Я спрашиваю себя: не необходимостью ли перерезать пуповину, чтобы окончательно отделить мать от ее ребенка, природа напоминает нам, что мы больше не единое целое, пришла пора учиться расставанию. И если так, то научается ли расставанию какая-нибудь мать по-настоящему?

На Лоу был пиджак из твида, старый и заношенный почти до дыр. Он сделал быстрый шаг назад, снял его и одним движением обмотал вокруг своего левого предплечья, как человек, который готовится к схватке с крупной собакой. Обнажив собственный нож, он принялся медленно двигаться вокруг Лейсера, распределяя вес тела равномерно, но перебрасывая его порой с одной ноги на другую. Он переступал, свободно держа обмотанную пиджаком руку поперек живота, растопырив пальцы так, чтобы ладонь была повернута к полу. Вращая лезвие ножа, казалось бы, беспорядочными движениями перед собой, он умудрялся укрыть за его ограничителем почти все свое тело. Лейсер стоял неподвижно, но не сводил глаз с сержанта. По временам оба имитировали атаки: один делал выпад, второй уклонялся. Однажды Лейсеру почти удался прием, хотя Лоу успел отпрыгнуть, и нож Лейсера лишь слегка коснулся обмотки руки. А потом Лоу вдруг упал на колени и нанес удар снизу. Лейсер тоже отпрыгнул, но получилось это слишком медленно. Лоу покачал головой и воскликнул: «Задел!» – после чего поднялся на ноги.

Думать о Номсе все равно что подбрасывать поленья в огонь, чью прожорливость можно утолить лишь болезненными воспоминаниями, и мысли о Номсе наводят меня на мысли о ее отце. Не его ли смерть, произошедшая два года назад, запалила гнев дочери и заставила ее двинуться на северо-восток? Не его ли смерть оказалась той магнитной стрелкой, что привела Номсу в Йоханнесбург, дабы отомстить за гибель отца?

– Разве вы забыли? – он указал на живот и промежность, прижав руки и локти к телу, словно хотел сделаться еще тоньше, чем был. – Не становись для врага слишком крупной целью.

Еще я думаю о своих сыновьях, Луксоло и Квези, за которыми сейчас присматривают старшие из нашего племени. Я всегда говорила, что не допущу, чтобы моих детей растил кто-то другой, – но посмотрите на меня сейчас: один ребенок в земле, второй в бегах от полиции, а еще двое – на другом конце страны, и нет рядом матери, которая позаботилась бы о них.

Он заставил Лейсера избавиться от ножа и продемонстрировал несколько захватов левой рукой вокруг шеи, что позволяло наносить удары в область почек и паха. Затем они попросили Эвери сыграть роль манекена и стали вместе обходить его по кругу, причем Лоу острием своего ножа указывал точки, а Лейсер кивал и улыбался, когда вспоминал один из старых приемов.

Голоса снаружи вторгаются в мои мысли, и я машинально гашу свет. Сначала там бормочут, словно жужжит целый рой мух, но потом, когда говорящие подходят ближе, в этом жужжании можно разобрать отдельные приглушенные слова.

– Вы очень вяло работали лезвием, недостаточно резко им размахивали. Большой палец держите сверху, напрягите предплечье, но расслабьте кисть. И не давайте ему возможности сосредоточить взгляд на своем оружии. Ни на мгновение. А левой рукой обязательно прикрывайте свои уязвимые места, есть у вас нож или нет. Никогда не обнажайте слишком много своего тела – это я не устаю повторять своей дочке.

– А это, как видите, библиотека. Можете проверить за занавесками, если думаете, что там кто-то прячется. – В голосе Мэгги нет и следа страха.

Все, кроме Холдейна, дружно рассмеялись его шутке.

– В этом нет нужды, миссис Фелдман, но если вы не против, мы хотели бы взглянуть на ваши книги.

Затем наступила очередь Эвери. С ним пожелал сразиться Лейсер. Сняв очки, Эвери взял нож, как показывал Лоу, но нерешительно и с тревогой, которая только возросла, когда Лейсер стал бочком, как краб, перемещаться вокруг него, имитируя выпады и отступая; его лицо покрылось потом, а маленькие глазки возбужденно блестели. Эвери все это время ощущал неприятное покалывание бороздок насечки рукоятки на своей ладони, у него быстро устали лодыжки, окаменели ягодицы, и ему пришлось перенести вес тела на кончики пальцев ног. Злобный взгляд Лейсера отслеживал малейшее его движение, а потом его нога заплела лодыжку Эвери, он потерял равновесие и упал на спину, выронив нож, Лейсер в одно мгновение оседлал его и сгреб пальцами за воротник рубашки.

Я удивлена: полицейский говорит на английском, а не на африкаанс.

Потом ему помогли встать на ноги. Все смеялись, пока Лейсер стряхивал пыль с одежды Эвери. Ножи убрали, и они занялись обычными физическими упражнениями, с которыми у Эвери проблем не возникало.

– Конечно, не против. Вы не найдете ничего нежелательного. Это законопослушный дом, здесь живут в страхе Божьем.

Когда они закончили, Лоу сказал:

– Лоуренс, снимите книги с этой полки. Надо убедиться, что за ними ничего не спрятано.

– Так, а теперь немного борцовской схватки, и на сегодня хватит.

В комнате слишком темно, чтобы поймать взгляд Кгомотсо, но я спрашиваю себя, напуган ли он так же, как я. Знают ли полицейские о кабинете, который скрыт за книжными полками? Ищут ли они, как попасть в него? Книги со стуком валятся на пол.

Холдейн посмотрел на Лейсера.

– Вы не устали?

– Неужели это так необходимо? Некоторые книги довольно дорогие. Нельзя ли обращаться с ними побережнее?

– Нет, я в полном порядке.

Лоу взял Эвери за руку и вывел его на центр матов.

Грохот прекращается. Проходит еще несколько минут; я уверена – весь мир слышит, как бьется мое исполненное страха сердце.

– Вы пока посидите на лавочке, – сказал он Лейсеру, – а вашего друга я использую для обсуждения и иллюстрации некоторых прописных истин.

Он положил руку на плечо Эвери.

– Ну вот, теперь вы все сняли, – произносит Мэгги. – Как видите, ни за книгами, ни за картинами нет скрытых сейфов. Если хотите, я покажу вам те два, которые у нас точно есть.

– Есть у вас нож или нет, в любом случае мы концентрируем внимание всего на пяти основных точках. Назовите их.

Голоса советуются; наконец принято решение произвести досмотр на нижнем этаже. От облегчения у меня уже немножко плывет в голове, как вдруг другой голос говорит:

– Погодите-ка, хочу еще раз взглянуть на эти полки.

– Пах, почки, живот, сердце и горло, – со скучающим и теперь уже действительно усталым видом ответил Лейсер.

Меня охватывает дрожь. Я не представляю себе, как Мэгги удается сохранять самообладание под пристальными взглядами этих людей. Громкий стук пугает меня настолько, что я едва не вскрикиваю. Кгомотсо встает со стула и медленно идет ко мне, как-то ориентируясь в темноте. Он обнимает меня, позволяя спрятать лицо у него на груди. Удары его сердца словно молот, бьющий по грудной клетке. Снова грохот, потом еще и еще – будто кто-то изо всех сил колотит по полкам.

– Как сломать человеку шею?

– От всей души надеюсь, что вы сумеете отчитаться, какой ущерб нанесли моей собственности. Я составлю опись испорченного имущества, после чего мы направим счет в ваш участок.

– Шею ломать не стоит. Ломать следует гортань в передней части.

– А как же тогда знаменитый удар ребром ладони сзади по шее?

Наконец удары прекращаются и голоса удаляются. Я не в силах оторваться от Кгомотсо. Он обнимает меня, и я благодарна за поддержку – ноги меня больше не держат. Когда силы возвращаются, я позволяю ему довести меня до кресла.

– Чушь! Голой рукой ничего не добьешься. Только каким-нибудь тяжелым предметом. – Лейсер прикрыл лицо ладонями.

– Ответ правильный. – Лоу сделал медленное движение ладонью к горлу Эвери. – Рука открыта, пальцы прямые, так?

Через несколько часов я начинаю беспокоиться, что не смогу больше сдерживать мочевой пузырь, какое будет унижение – освободить его на глазах у молодого мужчины. Вспоминается моя поездка до Йоханнесбурга и инцидент в туалете Питермарицбурга, но, прежде чем я успеваю разобраться с жалом забытого было стыда, дверь открывается. На пороге стоит Мэгги – освещенная сзади, она походит на ангела мщения. Щелкает выключатель, и я моргаю. Мэгги бледна, но улыбается.

– Верно, – сказал Лейсер.

– Что еще вы запомнили?

– Вам повезло. Все разбежались еще до приезда полицейских, они не нашли ничего, что могли бы нам предъявить. Идемте, надо вывести отсюда вас обоих, прежде чем полиция найдет предлог вернуться.

Пауза.

– «Тигриный клык». Удар по глазам.

– Никогда не используйте его, – быстро отреагировал сержант. – По крайней мере при нападении. Вы при этом слишком раскрываетесь. А теперь приемы на удушение. Все они выполняются сзади, помните? Голову отклоняете назад, вот так. Рукой обхватываете за горло и давите. Вот так. – Лоу оглянулся через плечо. – Смотрите, пожалуйста, в мою сторону. Я ведь показываю это не для собственного удовольствия… Впрочем, если вам все прекрасно известно, перейдем к броскам. Покажите, что вы умеете!

27

Робин

Лейсер встал, сплел с Лоу руки, и какое-то время они тянули каждый в свою сторону, выжидая, что противник даст слабину. Затем Лоу резко отпрянул назад. Не ожидавший этого Лейсер качнулся вперед, и в тот же момент рука Лоу вцепилась ему в затылок и заставила его тяжело упасть лицом на поверхность мата.

– Попались на трюк, – объявил Лоу с усмешкой, но уже через секунду Лейсер извернулся и откровенно грубо выкрутил инструктору руку, отчего его маленькое тело подскочило и ударилось о маты, как птичка ударяется о стекло несущегося на большой скорости автомобиля.

С 23 по 27 июля 1976 года

– Боритесь по-честному! – закричал Лейсер. – Или, будь я проклят, сделаю еще больнее!

– Никогда не опирайтесь всей тяжестью на противника, – коротко и спокойно ответил Лоу. – И не давайте волю своему темпераменту в спортзале на тренировке.

Йовилль, Йоханнесбург, Южная Африка

Он подозвал Эвери.

– Теперь ваша очередь, сэр. Дайте ему поразмяться на себе.

Морри, Кэт и я неслись вверх по лестнице запасного выхода, и эхо от нашего топота прыгало между стенами.

Эвери встал, скинул пиджак и дождался, пока Лейсер приблизится к нему. Он почувствовал силу захвата на руке и сразу осознал, насколько хрупко его тело при столкновении с по-настоящему зрелой мужской мощью. Он сделал попытку ухватить более опытного противника за предплечья, но не смог обхватить их и постарался высвободиться, но Лейсер цепко держал его. Голова Лейсера уперлась ему в голову, наполнив ноздри ароматом лосьона для волос. Он чувствовал увлажнившуюся щетину на щеке и жаркое потное тепло, исходившее от его мускулистого напряженного тела. Упершись руками в грудь Лейсера, Эвери отталкивал его от себя, вкладывая всю энергию в это отчаянное усилие вырваться из удушавших и сдавливавших объятий. Когда ему удалось чуть отстраниться, они сумели впервые посмотреть друг на друга поверх подвижного сплетения рук, и лицо Лейсера, черты которого исказились от физического усилия, вдруг смягчились, превратились в улыбку. Он ослабил хватку.

– Кто это? – прокричал Морри.

Лоу подошел к Холдейну.

– Заткнись и беги! – крикнула я в ответ.

– Он ведь иностранец, верно?

Мы уже одолели два пролета, когда внизу хлопнула дверь.

– Поляк. Как он, на ваш взгляд?

– Робин! – позвала Вильгельмина где-то позади нас.

– Я бы сказал, что в свое время он был изрядным борцом. Ловким, коварным. Он хорошо сложен. И в неплохой физической форме, учитывая все обстоятельства.

– Понятно.

– Как поживаете вы сами, сэр? Все нормально, как я погляжу?

Мы помчались по коридору четырнадцатого этажа. По обе стороны тянулись пожарные лестницы, и я рассчитала, что мы можем затеять игру в кошки-мышки, бегая вверх и вниз. Вильгельмина, полноватая и неспортивная, и так уже задыхалась. Она не смогла бы долго преследовать нас, даже зная, в каком направлении мы убежали.

– Да, спасибо.

– Двадцать лет все-таки. Странно даже подумать об этом. Уже дети взрослые.

В следующие десять минут мы носились туда-сюда по семи этажам, стараясь при этом не оказаться у нашей квартиры на одиннадцатом этаже – вдруг Вильгельмина вернулась туда.

– Боюсь, детей я так и не завел.

– Почему мы не можем спрятаться у вас? – спросила я.

– Я имел в виду своих.

– Отец заперся от меня, – сконфуженно признался Морри. – У него важная встреча, и он сказал, что я буду отвлекать постоянными вспышками. Может, на улицу?

– А!

– Видитесь с кем-нибудь из нашей прежней команды, сэр? Как там мистер Смайли?

– Мы с ним почти не пересекаемся. У меня теперь вообще мало знакомых. Давайте я с вами рассчитаюсь.

– А вдруг она именно на это и рассчитывает и поджидает внизу?

Лоу стоял почти по стойке «смирно», пока Холдейн готовил для него деньги. Дорожные расходы, вознаграждение за работу, тридцать семь шиллингов шесть пенсов за нож плюс еще два шиллинга за ножны – плоский металлический футляр, снабженный пружиной, чтобы оружие можно было обнажить за доли секунды. Лоу выдал ему расписку, поставив под ней в целях безопасности лишь буквы С.Л. вместо подписи.

– Нож мне действительно достался недешево, – объяснил он. – Но такой только и можно добыть, если сговориться с ребятами в спортивном клубе. – Он сказал это не без гордости.

– Точно. Тогда давай в подвал? Там только кладовки, и туда никто не ходит, кроме Джорджа. Самое то, чтобы спрятаться.



Спрашивать, кто такой Джордж, было некогда, а придумать план получше я не могла, так что мы начали осторожно спускаться, прислушиваясь, не гонится ли за нами Вильгельмина. Оказавшись в подвале, мы постояли в лабиринте проходов, восстанавливая дыхание. Прошло еще двадцать минут, и каждую минуту отмеряла на моих часах рука Микки-Мауса. Я уже решила, что прошло достаточно времени и Вельгельмина оставила нас в покое, как вдруг лифт заурчал. Кто-то ехал вниз.

Холдейн снабдил Лейсера чем-то вроде укороченной шинели и парой высоких резиновых сапог, чтобы Эвери мог взять его на очередную прогулку. На этот раз они добрались автобусом до самого Хедингтона, сидя на открытом втором этаже.

Думать было некогда. Я схватилась за ручку ближайшей двери, и, о чудо, дверь открылась. Лишь когда мы ввалились внутрь, я заметила, что там кто-то есть. За дверью оказался коричневого цвета старик, который курил странно пахнувшую сигарету; увидев нас, он, кажется, удивился не меньше моего.

– Что это за сцена была сегодня утром? – спросил Эвери.

Я взглянула на его руки, обтянутые коричневой кожей, и подумала, не приставляли ли они нож к горлу белого человека. От этой мысли ледяная дрожь пробежала по спине. Я повернулась, чтобы выскочить, и тут Морри заговорил:

– Я думал, мы просто дурачимся, не более того. И вдруг он провел болевой прием.

– Джордж! Здоро´во! Запри дверь, быстрее!

– Он ведь вспомнил тебя?

– Конечно, вспомнил. С чего бы еще ему было причинять мне боль?

– Не думаю, что он сделал это нарочно.

Ему не пришлось повторять, старик оказался прытким для своего возраста. Он подскочил, забренчал ключами на связке, прицепленной к его ремню. Лишь когда ключ повернулся в замке, я позволила себе снова начать дышать. Тренькнул лифт, послышался шорох разъезжающихся дверей.

– Послушай, давай не будем об этом. – Лейсер все еще не отошел окончательно.

Они доехали до конечной остановки и побрели под дождем.

– Ш-ш, – сказала я, и старик кивнул, затаптывая на полу свою сладкую сигарету.

– Он тебе не понравился, потому что не принадлежит к нашему кругу, – сказал Эвери.

– Свет, – буркнул он, указывая на выключатель у меня над головой.

Лейсер рассмеялся и взял Эвери под руку. Дождь плавными волнами гулял вдоль улицы, каплями стекал по лицу, норовил проникнуть за вороты их пальто. Эвери захватил ладонь Лейсера и прижал ее к себе, и они продолжали идти, радуясь обществу друг друга, забыв о дожде и заигрывая с ним, норовя пройти по самым глубоким лужам и совершенно не обращая внимания на промокшую одежду.

Я щелкнула выключателем. Мы погрузились во тьму.

– Капитан доволен, Джон?

Всякие сомнения в том, что на лифте приехала именно Вильгельмина, быстро улетучились, когда ее голос выкрикнул мое имя:

– Очень. Говорит, что все идет отлично. Мы скоро приступаем к урокам радио. С самой простой техникой. Завтра должен приехать Джек Джонсон.

– Робин? Ты здесь? Робин, выйди, пожалуйста. Я хочу помочь тебе.

– Я постепенно вспоминаю, Джон. Стрельбу и все прочее. Я ничего не забыл. – Он улыбнулся. – Свой старый три-восемь, например.

В темноте звуки казались еще громче. Мы услышали шаги и тяжелое дыхание – Вильгельмина прошла мимо двери. Протикали еще несколько минут, тишину нарушали шарканье и бряканье: Вильгельмина методично дергала все двери.

– Девятимиллиметровый. У тебя все получается, Фред. Получается очень хорошо. Капитан так и сказал.

Паника нарастала.

– Неужели это его слова, Джон?

У нас нет времени выработать план. Если Вильгельмина нас найдет, она заставит нас открыть дверь квартиры и увидит, в каком кошмарном состоянии Эдит.

– Да. И в Лондон он докладывает то же самое. В Лондоне тобой довольны. Нас только беспокоит, что ты стал слишком…

Я знала, что тоже выгляжу ужасно, грязная и запущенная, как уличные оборвыши, про которых я слышала по радио в истории про мальчика по имени Оливер. Кэт выглядела ненамного лучше.

– Слишком каким?

Если Вильгельмина изловит нас, вот таких, да еще увидит Эдит в стельку пьяной, она точно заберет нас. Я не могу этого допустить.

– Как это объяснить? Слишком англичанином во всем, понимаешь?

Лейсер рассмеялся.

Вильгельмина подбиралась все ближе. После погони ее мучила одышка, и от каждого ее придыхания у меня холод бежал по спине. Ожидая, когда она доберется до нашей двери, я начала грызть пальцы.

– Я бы не стал тревожиться по этому поводу, Джон.

Она нас найдет. Она уже почти здесь.

Эвери ощущал в сгибе локтя сухость и тепло там, где лежала рука Лейсера.

А потом ее сипение волшебным образом затихло. Я прислушалась, но ничего не услышала. За дверью было тихо.



Она ушла! Убралась!

И тут ручку нашей двери дернули вниз. В темноте мне было ее не видно, но я услышала скрип. Я старалась не дышать; наконец Вильгельмина отпустила ручку и ушла.

Утром они занимались шифрами. Роль инструктора взял на себя Холдейн. Он принес лоскуты шелка с напечатанными на них образцами шифра, которым будет пользоваться Лейсер, и наклеенную на картон схему соответствия букв цифрам. Схему Холдейн разместил на каминной полке, прислонив к мраморным часам, и принялся читать лекцию в манере Леклерка, но без свойственной тому излишней аффектации. Эвери и Лейсер сидели за столом с карандашами в руках и, следуя указаниям Холдейна, с помощью таблицы преобразовывали абзац за абзацем в колонки цифр, сопоставляя результаты с шифром на шелке и в результате снова получая текст, но уже связный и имеющий смысл. Этот процесс требовал скорее прилежности и усердия, нежели повышенной концентрации внимания, и потому Лейсеру, которому всегда хотелось выкладываться по максимуму, это занятие скоро наскучило. Он стал делать ошибки.

– А сейчас мы проведем шифровку двадцати групп на время, – объявил Холдейн и продиктовал с листа бумаги, который держал в руке, сообщение из одиннадцати слов, подписанное «Майская мушка». – Со следующей недели вам придется обходиться без подсказки. Я повешу таблицу к вам в спальню, и ее нужно будет заучить наизусть. Итак, начали!

Не знаю, сколько прошло времени. Сладкий мускусный запах сигареты пропитывал помещение, и голова у меня стала тяжелой. Я устала, мне хотелось спать, и я, должно быть, задремала, но проснулась от вспышки света, за которой последовала вторая. Мне на миг показалось, что это молния, но потом я вспомнила, что мы под землей и окон здесь нет.

Он включил секундомер и отошел к окну, пока двое его подчиненных лихорадочно работали за столом и почти в унисон бормотали ругательства, с трудом проводя элементарные подсчеты на лежавших перед ними листах бумаги. Эвери чувствовал, что действия Лейсера становятся все более хаотичными, слышал сдавленные вздохи и проклятия, замечал, с какой злостью сосед по столу орудует ластиком. Намеренно замедлив свою работу, он бросил взгляд через руку Лейсера, чтобы оценить, как продвигается дело у него, и заметил, что карандаш, зажатый в его руке, потемнел от пота. Не говоря ни слова, он подменил листок Лейсера своим. Повернувшийся в этот момент Холдейн едва ли успел это заметить.



Снова мигнул свет; старик улыбался мне щербатой улыбкой.

Уже в самые первые дни стало очевидно, что Лейсер смотрит на Холдейна, как врач на слабеющего пациента, как священник на грешника. Действительно, было что-то устрашающее в человеке, который умудрялся извлекать столько сил из настолько пораженного болезнью тела.

– Джииззуз, мастер Морри и маленькая мизз спасли Кинг Джорджа, – просипел он. – Если бы его застукали, когда он курил шмаль, то точно выкинули отсюда.

Холдейн, в свою очередь, почти полностью игнорировал Лейсера. Он упрямо держался за свои привычки, ничем не нарушая хода собственной жизни. Не было кроссворда, который бы он не разгадал. Из города доставили ящик бургундского, разлитого в полубутылки, и он выпивал по одной за каждым приемом пищи, пока они прослушивали записи. Его отчужденность казалась столь полной, что, казалось, ему претит необходимость делить кров с этим человеком. Но странным образом, чем более Холдейн уклонялся от общения, чем отчужденнее держался, тем сильнее возрастало уважение к нему Лейсера. Руководствуясь какими-то своими, никому не ведомыми стандартами, он взял его за образец английского джентльмена, и любые слова или поступки Холдейна только укрепляли это восприятие.

У него был странный пришепетывающий выговор, да еще на чудно´й смеси английского и африкаанс и он произносил “с” как “з”: джиззуз, мизз. Словно москит жужжал о себе в третьем лице.

Впрочем, и сам Холдейн несколько изменился. В Лондоне он ходил по коридорам департамента очень медленно, каждый раз словно выбирая надежное место, чтобы поставить ногу. Порой мелкие клерки и секретарши нетерпеливо толклись у него за спиной, но не отваживались обгонять. В Оксфорде он приобрел легкость походки, которая бы изумила его столичных коллег. Его сухая фигура словно вобрала в себя больше жизни. У него выправилась осанка. Даже его враждебность воспринималась как строгость командира, и только. Лишь кашель никуда не делся – это гулкое рыдающее буханье, казавшееся слишком громким для его узкой впалой груди. На его щеках порой играл болезненный румянец, который вызывал у Лейсера безмолвную озабоченность ученика здоровьем любимого наставника.

Мне слишком хотелось спать, чтобы объяснять, что на самом деле это он спас меня; я едва смогла кивнуть и улыбнуться в ответ. Морри был увлечен сушкой фотографий, которые только что сделал.

– Скажи, капитан действительно серьезно болен? – спросил он как-то Эвери, подбирая со стола один из старых номеров «Таймс» – любимой газеты Холдейна.

– Кинг Джордж рад знакомству с маленькой мизз. – Старик протянул мне руку, и я пожала ее после всего лишь очень короткого колебания. – Всякий друг мастера Морри – друг Кинг Джорджа.

– Не знаю. Он никогда не говорит на эту тему.

– Вероятно, он считает такие разговоры неуместными.

– Меня зовут Робин, – сказала я и указала рядом с собой: – А это Кэт.

Неожиданно его внимание привлекла газета. Ему бросилось в глаза, что ее даже не открывали. Только кроссворд на последней полосе был разгадан, а на полях виднелись набросанные карандашом варианты анаграммы из девяти букв, которая получалась, если все клетки заполнялись правильно. Изумленный, Лейсер показал газету Эвери.

Кинг Джордж захихикал и кивнул.

– Он вообще ничего не читает, – сказал он. – Его интересуют только кроссворды и участие в конкурсе.

Этой ночью, когда они разошлись по спальням, Лейсер взял газету с собой, причем сделал это украдкой, словно она содержала некую секретную информацию, заслуживавшую пристального изучения.

– Забористая шмаль, да. Кинг Джордж тоже видит всякую хрень. Это вот кенгуру. – И он указал куда-то рядом с собой.

– А это моя конкубина! – И Морри со смехом приобнял воздух.

Насколько мог судить Эвери, Холдейн и в самом деле был доволен прогрессом в подготовке Лейсера. Они имели возможность близко наблюдать за ним во время разнообразных действий, которые ему приходилось выполнять, и с едким любопытством людей, во многом более слабых, чем он сам, подмечали его неудачи и подвергали проверке его сильные стороны. Со временем, когда они завоевали его доверие, Лейсер порой становился обезоруживающе откровенным: ему нравились разговоры на глубоко интимные темы. Он был их креатурой; он теперь отдавал им себя целиком, а они накапливали это все, как бедняки копят на черный день. Они поняли, что департамент нашел тот самый канал, в который можно было направить энергию Лейсера, а Лейсер, как человек с повышенным сексуальным аппетитом, нашел в своей новой работе возможность по-новому использовать одаренность в любви, которой наделила его природа. Было заметно, например, что ему доставляет удовольствие подчиняться командам, выполняя их с рвением, которое он прежде тратил на другие цели. Холдейн и Эвери подметили даже такую тонкость: Лейсер воспринимал их как два противоположных полюса абсолютной власти над собой. Один из них достигал ее, строго придерживаясь стандартов, которые оставались для Лейсера недостижимыми, что он понимал, и второй – юношеской доступностью и открытостью, добротой и полной зависимостью от собственного характера.

Я против воли заметила, что кожа у Кинг Джорджа странного оттенка. Слишком светлая для черного и слишком темная для белого, я никак не могла сообразить почему. Мне хотелось спросить у него, как так получилось – был ли он сначала черным, а потом побледнел, или родился белым, а потом стал темнеть и темнеть, – но я не могла удержать эту мысль, чтобы толком сформулировать. Мистер Клоппер, учитель из моей старой школы, как-то сказал, что все чернокожие хотят быть белыми, потому что по глупости верят, будто все белые богаты и счастливы только из-за цвета своей кожи. Он говорил, что они используют всевозможные осветлители, чтобы стать белыми, и мы смеялись – вот дураки эти чернокожие! Может, что-то подобное случилось и с Кинг Джорджем.

Лейсеру нравилось разговаривать с Эвери. Он вспоминал о своих связях с женщинами во время войны. При этом Лейсер исходил из того – и это раздражало Эвери, но не слишком, – что любой мужчина, которому перевалило за тридцать, женатый или нет, ведет активную и разнообразную сексуальную жизнь. Вечерами, когда они надевали пальто и вдвоем отправлялись в паб, располагавшийся в дальнем конце улицы, Лейсер ставил локти на маленький столик, приближал к Эвери просветлевшее лицо и пускался в описание мельчайших подробностей былых любовных подвигов. При этом он держал руку у подбородка, и его тонкие пальцы шевелились, невольно следуя быстрой артикуляции губ. Подвигало его на эти откровенности не пустое тщеславие, а своеобразное понимание смысла дружбы. Все эти истории об изменах и прочих превратностях любовных отношений, были они правдой или плодом фантазии, он считал обязательной платой за сближение с Эвери. Но вот о Бетти он ничего не рассказывал даже ему.

Когда мы с Кэт наконец попрощались с Морри и вернулись к нашей квартире, под дверь была подсунута записка, настоятельно призывавшая Эдит позвонить Вильгельмине. Мы ее смяли и выбросили. Быстро заглянув в комнату Эдит, мы удостоверились, что она проспала весь шум и гам и продолжает громко храпеть. Мне вдруг до смерти захотелось есть; прикончив последние четыре куска черствого хлеба, мы с Кэт свернулись на диване и уснули.



Что до Эвери, то он за это время изучил лицо Лейсера так досконально, что ему уже не составляло труда в любой момент вызвать его образ в памяти. Он замечал каждое изменение в его чертах в зависимости от настроения. Если он уставал или впадал в депрессию, кожа на его скулах натягивалась, а не провисала, а уголки глаз и рта жестко приподнимались, делая его лицо типично славянским и порой даже загадочным.

План по приведению Эдит в веселое расположение духа мы начали осуществлять на следующий день. Для начала я нарисовала ей несколько глупых картинок, в основном изобразив “привратниц ада”, как она взяла за обыкновение называть женщин, проводивших с ней собеседования. Ни один из этих рисунков, даже те, на которых женщины изображались с дьявольскими рогами на голове и заостренными хвостами, торчащими прямо из зада, не заставил Эдит улыбнуться. В попытке отвлечь ее от уныния я долго расспрашивала ее об украшениях, а потом даже притворилась больной. Все зря. Эдит просто высыпала мне в глотку “Дедушкин порошок от головной боли”, сопроводив снадобье полной ложкой сиропа от кашля. От этого угощения меня замутило, и я поклялась себе никогда больше не применять подобную тактику.

От соседей или, быть может, от своей клиентуры он нахватался выражений и фраз, которые, будучи, вообще говоря, лишенными всякого смысла, ласкали его слух иностранца как типично английские. Он мог, например, ввернуть: «Это приносит определенное удовлетворение», считая подобное обезличенное предложение пригодным, чтобы с достоинством ответить почти на любой вопрос. Усвоил он и набор разнообразных клише на все случаи жизни. Словечки типа: «не бери в голову», «не надо раскачивать лодку», «бросьте хотя бы кость собаке» – так и сыпались из него, словно он стремился к образу жизни, суть которого еще не до конца понимал, и надеялся, что пропуском к нему могут послужить словесные штампы. В некоторых случаях Эвери приходилось подсказывать ему, что использованное им выражение уже давно не употребляется.

Нам с Кэт пришлось проявить изобретательность с едой, которую мы готовили для Эдит. Единственное, за чем она выползала на улицу, было спиртное, и, как в детском стишке про Матушку Хафф, пустым оказался наш шкаф. Смесь из пикулей и недоваренных спагетти, которую мы изготовили на завтрак, была отвергнута; та же участь постигла оладьи из рисовых хлопьев с томатным соусом, которые мы подали на ужин. Мы дважды пытались выманить Эдит из спальни, наполняя ванну с разными ароматами, но каждый раз вода впустую стыла, пока не превращалась в мутное болотце.

Иногда ему начинало казаться, что Холдейн презирает его за близость с Лейсером. Но все же чаще возникало другое чувство: через Эвери Холдейн находил способ передавать Лейсеру эмоции, которые был не способен уже вызвать в себе самом. Однажды вечером в начале второй недели, когда Лейсер заканчивал свои традиционно тщательные приготовления к выходу из дома, Эвери спросил Холдейна, не хотел бы он отправиться вместе с ними.

Никакие комплименты не могли развеселить Эдит, и наши дурацкие шутки тоже провалились.

– А что я буду там делать? Совершать паломничество к святыням своей молодости?

Моей единственной компанией, не считая Кэт, был Элвис, и даже он, казалось, погрузился в тоску. Он терял перья – сначала по одному-два, потом целыми пучками; пел он теперь только “Не плачь, папочка”[74]. От этой песни Эдит вздыхала еще печальнее и наливала себе еще больше спиртного. Как-то мы врубили пластинку Пресли и принялись вихлять бедрами и вытягивать губы, как делает Элвис, – видели это в кинотеатре, но Эдит выбралась из комнаты, оглядела меня, воскликнула: “Господи, спаси и сохрани!” – и вернулась в постель.

– Я просто подумал, что вы можете встретить кого-то из старых друзей или завести новых.

– Даже если встречу, это станет нарушением всех правил безопасности. Я же здесь под чужим именем.

И хотя мы провалились по всем пунктам, беспокойство за Эдит, составление планов и наблюдения, как ухудшается ее состояние по мере увеличения потребляемого алкоголя, позволили нам отвлечься от собственной боли. К тому времени я в попытке договориться с горем разработала сложную систему разрешений и запретов. Говорить о своей грусти или показывать эту грусть было нельзя, ведь нас могли услышать и увидеть родители.

– Ах да, конечно. Извините.

– Просто думай счастливые мысли, – сказала я Кэт в тот день, когда нам было особенно одиноко, и она расплакалась.

– Кроме того, не все так неразборчивы в друзьях. – На лице Холдейна появилась суровая улыбка.

– Я и думаю счастливые, – всхлипнула она.

– Но ведь вы сами приказали мне держаться рядом с ним! – обиженно возразил Эвери.

– Именно так, и вы держитесь. С моей стороны глупо было бы жаловаться. Вы прекрасно справляетесь.

– Какие?