— А что ее муж? Он тоже приходил с ней? Тоже был нонконформистом?

— Да, был когда-то. Она сама рассказывала мистеру Кардью. Мистер Роуд родился и воспитывался на севере в Брэнксоме, а вся его семья принадлежала к неофициальной церкви. Так, между прочим, мистер и миссис Роуд впервые познакомились, если я правильно понял — в молельном доме Брэнксома. Бывали когда-нибудь в тех местах? У них молельный дом даст сто очков вперед любой церкви. Настоящий храм и стоит на высоком холме прямо над морем.

Смайли отрицательно помотал головой, и карие глаза Ригби некоторое время в задумчивости взирали на него.

— На вашем месте я бы туда съездил. Непременно, — сказал он. — Однако, перейдя на работу в Карн, мистер Роуд принял англиканскую веру. И даже пытался уговорить жену последовать своему примеру. В школе англиканцы очень сильны. О Роудах мне тоже рассказала жена. Как правило, я запрещаю ей распространять слухи. Все-таки она из семьи полицейского. Но она обо всем узнала лично от Кардью.

— Понятно.

— Так вот, Кардью пришел поговорить со мной. Он был страшно взволнован и обеспокоен. Не знал, как ему быть, и решил поговорить со мной как с другом, а не как с представителем власти. — Ригби скорчил кислую гримасу. — Но когда люди приходят ко мне как к другу, я точно знаю, что нужен им прежде всего в роли полицейского. И он рассказал мне эту историю. В тот день к нему наведалась миссис Роуд. Он как раз уезжал в гости к одному фермеру в окрестностях Окфорда и домой вернулся в половине шестого или около того. А потому миссис Кардью пришлось развлекать гостью беседой до возвращения мужа. Миссис Роуд была бледнее полотна и сидела в напряженной позе у камина. Как только преподобный приехал, миссис Кардью оставила их одних, а миссис Роуд начала говорить о своем муже. — Он помедлил. — Она заявила, что мистер Роуд собирается ее убить. Одной из долгих зимних ночей. У нее было что-то вроде идеи фикс — ее непременно убьют долгой зимней ночью. Кардью поначалу не принял ее слов всерьез. Но, немного обдумав ситуацию, решил сообщить мне.

Смайли не сводил с него пристального взгляда.

— Он никак не мог взять в толк, почему у нее возникла такая фантазия. Ему даже показалось, что она несколько не в себе. Он человек вполне приземленный, даром что священник. И, думаю, повел себя с ней чересчур жестко. Он так и спросил, с чего она вбила себе в голову столь нелепую мысль, а она расплакалась. Не устроила громкой истерики, а начала тихо лить слезы. Тогда он постарался успокоить ее, обещал помочь, еще раз поинтересовался, откуда у нее взялась подобная идея. Но она не ответила. Встала, подошла к двери, в отчаянии покачала головой. Вроде бы хотела сказать что-то еще, но промолчала и просто ушла.

— Примечательно, — заметил Смайли, — что она так откровенно солгала в своем письме. Там она даже подчеркнула, что ничего не говорила Кардью.

Ригби пожал могучими плечами.

— И вообще, уж простите, но я сам оказался в чертовски сложном положении, — сказал он. — Наш главный констебль скорее сам себе глотку перережет, чем обратится за помощью в Скотленд-Ярд. Ему нужно, чтобы мы сами арестовали преступника, и как можно скорее. И у нас на первый взгляд и в самом деле зацепок более чем достаточно. Следы на снегу, время убийства, описание одежды убийцы и даже орудие.

Смайли посмотрел на него с искренним изумлением.

— Так, значит, вы нашли даже орудие убийства?

Ригби замялся.

— Да, мы нашли его. Но об этом едва ли знает хоть одна живая душа, и моя обязанность предупредить вас, сэр, чтобы вы хранили тайну. Мы нашли его на следующее утро после убийства в четырех милях от Карна, брошенным в сточную канаву у дороги на Окфорд. Восемнадцатидюймовый обрезок так называемого электрического коаксиального кабеля. Знаете, что это такое? Они бывают разного размера, но диаметр нашего примерно два дюйма. По центру проходит толстый медный сердечник, отделенный от оболочки пластмассовой изоляцией. Он был в крови — группа совпала с группой крови Стеллы Роуд, — и к нему прилипли ее волосы. Мы держим это в секрете от всех. Хвала Всевышнему, что нашел его один из наших людей. Это указывает направление, в котором скрылся преступник.

— Как я полагаю, никаких сомнений в том, что именно этот предмет послужил орудием убийства, у вас нет? — спросил Смайли с невинным видом.

— В ранах на трупе нами обнаружены мелкие частички меди.

— Но все же странно, не правда ли, — размышлял вслух Смайли, — что преступник нес орудие убийства с собой так долго, прежде чем выбросить? Особенно если он шел пешком. Казалось бы, гораздо разумнее было тут же отделаться от него.

— Да, вы правы. Это очень странно. Половина из четырех миль Окфордской дороги проходит вдоль берега канала, он мог бросить кусок кабеля в воду в любом месте. И мы бы не нашли его никогда.

— Кабель старый?

— Да не то чтобы очень. Совершенно стандартный. Таких полно на любой стройке. — Ригби колебался с минуту, но потом его прорвало: — Послушайте, что я вам скажу, сэр. Обстоятельства подобного дела требуют особенно тщательного расследования. Масштабной поисковой операции, лабораторных анализов, массовых опросов населения. Этого добивается наш шеф, и он совершенно прав. Никаких прямых улик против мужа у нас нет вообще, хотя, если честно, и толка от него не добьешься. Он кажется растерянным, многого не помнит, путается в показаниях, когда речь заходит о мелочах, не имеющих отношения к делу. Забыл дату собственной свадьбы и фамилию лечащего врача. Это все, разумеется, последствия шока, и вполне понятно. Я принимаю во внимание всю важность вашего письма, сэр, и оно действительно наводит на странные размышления, но если бы с его помощью вы смогли объяснить мне, где можно было взять высокие резиновые сапоги, чтобы они потом бесследно исчезли, забить жену до смерти, почти не испачкавшись в крови, забросить орудие убийства за четыре мили от места преступления и сделать все это за десять минут пребывания в доме Филдинга, мне бы это очень сейчас пригодилось. А пока мы ищем незнакомца шести футов ростом, обутого в сапоги фирмы «Данлоп» сорок пятого размера, одетого в синий, запятнанный кровью плащ и кожаные перчатки. Этот мужчина передвигается пешком и в ночь убийства находился в районе Норт-Филдз между двадцатью тремя десятью и двадцатью тремя сорока пятью, а потом отбыл в направлении Окфорда, прихватив с собой полтора фута коаксиального кабеля, бусы из зеленых самоцветов и брошку с имитацией бриллианта — общая стоимость «драгоценностей» двадцать три шиллинга и шесть пенсов. Мы разыскиваем маньяка, который убивает из удовольствия или ради добычи, сбыв которую, можно разве что неплохо пообедать.

Ригби перевел дух, грустно улыбнулся и продолжал:

— Известно также, что он умеет совершать прыжки по воздуху на пятьдесят футов. А теперь скажите мне, что еще мы можем предпринять, располагая подобной информацией? На что еще потратить время? Кого еще объявить в розыск? Могу я отправлять своих людей на задания, чтобы они гонялись за призраками? У нас ведь есть и другая работа.

— Мне это понятно.

— Но я — полицейский старой закалки, мистер Смайли, и ненавижу неопределенность. Я не люблю заниматься поисками людей, в существование которых не верю, и терпеть не могу, когда у меня из-под носа уводят свидетелей. Я хочу встречаться с людьми, допрашивать их, совать повсюду свой нос, выслеживать и разнюхивать. Но мне этого не дозволено. Только не в нашей школе! Вы следите за моей мыслью? Вот почему нам приходится устраивать вселенские облавы, надеяться на криминалистов и собак-ищеек, хотя я нутром чую, что это дело совершенно из другого разряда.

— Я еще прочитал в газетах про женщину по прозвищу Полоумная Джейни…

— Как раз собирался перейти к этой теме. Миссис Роуд была доброй женщиной, с которой любой легко находил общий язык. По крайней мере на меня она производила такое впечатление. Не всем женщинам в молельне она нравилась, но вы же знаете этих кумушек. А вот с бедняжкой Джейни она, кажется, сдружилась. Джейни у нас почти нищенка, хотя приторговывает травами и какими-то амулетами через задние дворы. Ну, вы представляете, о чем я. Конечно, не без странностей. Разговаривает с птицами и все такое. Живет в заброшенном норманнском храме в Пилле. Стелла Роуд стала ей подкидывать еду и кое-какую одежонку — а то она вечно ходила оборванная и полуголодная. А теперь Джейни вдруг исчезла. Ее видели ранним вечером в среду на тропе, ведущей к Норт-Филдз, и с тех пор — ни слуху ни духу. Конечно, это еще ничего не значит. Такие, как она, появляются и пропадают, и никто им не указ. Могут жить у тебя под боком годами, а потом вдруг растаять, как снег под костром. Она могла помереть. Валяется где-нибудь в канаве. Или занемогла и забилась в какой-нибудь угол, как дикая кошка. Джейни у нас не единственная городская дурочка. Но сейчас наделала шума, потому что мы обнаружили еще следы, ведущие вдоль деревьев по самым задам сада Роудов. По виду следы женские и в одном месте проходят совсем близко от оранжереи. Могла быть цыганка или другая бродячая нищенка. Возможно все, но я так думаю, что это Джейни наследила, и никто другой. И не просто думаю, а надеюсь и молю Бога, чтобы это оказались ее следы. Свидетельница нам не помешает, пусть она и немного того…

Смайли поднялся. Когда они пожимали друг другу руки, Ригби сказал:

— До свидания, сэр. В случае необходимости звоните мне в любое время. — Он написал номер телефона на листке лежавшего перед ним блокнота, вырвал его и протянул Смайли. — Это мой домашний.

Он проводил Смайли до двери. Немного помялся, но потом все же спросил:

— А вы сами, случайно, не выпускник Карна, сэр?

— Боже упаси!

Ригби снова помолчал, прежде чем сказать:

— Вот наш начальник — выпускник. Раньше служил в Индии. Армейский бригадир Хэвлок. Это его последний год в должности, и потому он так заинтересован в результатах расследования дела. Но тем не менее делает все, чтобы не пустить меня в стены школы. Ему это поперек горла.

— Ясно.

— Он может только требовать быстрого ареста преступника.

— И за пределами Карна, насколько я понимаю?

— Еще раз всего хорошего, мистер Смайли. Звоните. О, есть еще кое-что, о чем я забыл упомянуть. Тот обрезок кабеля…

— И что с ним такое?

— Дело в том, что мистер Роуд демонстрировал ученикам точно такой же, когда проводил занятие по основам электротехники. А недели три назад куда-то положил и теперь не может найти.

К своей гостинице Смайли шел очень неторопливо.



Моя дорогая Брим!

Сразу же по прибытии сюда я передал твое письмо инспектору уголовного розыска, которому поручено расследование. Как и предполагал Бен, это некто Ригби: выглядит он как помесь Шалтая-Болтая с корнуоллским эльфом — приземистый крепыш, — но сразу видно, что далеко не глуп.

Чтобы, как положено, начать с середины, — наше письмо отнюдь не произвело ожидаемого эффекта; выяснилось, что еще две недели назад Стелла Роуд сообщила местному баптистскому священнику Кардью, что муж замыслил убить ее в одну из долгих ночей, что бы она ни подразумевала под этим. Если описывать обстоятельства убийства, то можно исходить из отчета в «Гардиан», который в целом соответствует действительности.

Говоря субъективно, то чем больше мне рассказывал Ригби, тем менее вероятным начинало казаться, что она была убита мужем. Почти все улики указывают в другом направлении. Мотив преступления неясен, зато найдено орудие убийства, следы ног на снегу (принадлежавшие, по всей видимости, высокому мужчине в резиновых сапогах), а также отпечатки пальцев в оранжерее, оставленные кем-то носившим перчатки. Не забудем и один из самых важных аспектов: тот, кто совершил убийство, должен был весь перепачкаться кровью… По словам Ригби, оранжерея представляла собой ужасающее зрелище кровопролития. Разумеется, на Роуде были заметны следы крови, когда коллеги встретили его позже на улице, но лишь пятна, которые могли появиться, когда он в темноте наткнулся на тело. Примечательно, кстати, что следы ведут в глубь сада, но их нет на выходе из него.

Таким образом, на данный момент, как признает Ригби, у него есть лишь одна версия: убийцей был некий незнакомец, бродяга, вероятно, умалишенный, который совершил преступление либо ради чистого удовольствия, либо в целях похищения ювелирных украшений жертвы (которым грош цена) и удалился по дороге в сторону Окфорда, выбросив по пути орудие убийства. (Непонятно только, зачем он тащил его с собой четыре мили, а не выбросил в канал по другую сторону шоссе? Дорога на Окфорд пересекает обширный заболоченный участок, испещренный каналами для предотвращения наводнений.) Если подобная интерпретация событий верна, то нам остается только списать послание от Стеллы Роуд и признание Кардью на ее воспаленное воображение или на предчувствие скорой смерти, которое может допустить только человек суеверный. В противном случае это самое невероятное совпадение, о котором мне доводилось слышать. Что и подводит меня к заключительной части моего письма.

В большей степени, судя по тому, о чем Ригби умалчивает, я понял, что главный констебль графства оказывает на него давление, требуя устроить крупномасштабные поиски бродяг в запятнанных кровью синих плащах (в отчете упоминается пояс от такого плаща). Ригби, разумеется, не может противиться воле руководства и выполняет его указания, однако совершенно очевидно, что есть нечто не дающее ему покоя — он мог о чем-то не рассказать мне, а быть может, это всего лишь интуиция старой ищейки. Мне показалось искренним его желание, чтобы я сообщал ему обо всем, что мне удастся узнать в школе — о семье Роудов, о том, как вписывались они в тамошнее окружение, и все такое. Для него самого монастырские стены школы служат непреодолимым препятствием…

Так что, думаю, мне лучше задержаться здесь, навести кое-какие справки и постараться понять, что происходит. Вернувшись из полицейского участка, я созвонился с Филдингом, и он пригласил меня сегодня отужинать с ним. Напишу снова, как только появится новая информация для тебя.

Джордж



Тщательно запечатав конверт и с особым усилием придавив уголки большими пальцами, Смайли запер дверь номера и спустился вниз по мраморной лестнице, осторожно ступая по устилавшим ступеньки циновкам из копры кокоса. В фойе для удобства постояльцев был установлен красный деревянный почтовый ящик, но Смайли, будучи человеком осторожным, предпочел им не пользоваться. Он дошел до настоящего почтового ящика в виде обычной тумбы на углу улицы, опустил в него письмо и задумался, где бы ему пообедать. Конечно, у него оставались еще сандвичи и кофе мисс Бримли. С огромной неохотой он вернулся в гостиницу. Она была переполнена журналистами, а Смайли журналистов не любил. И было холодно, а Смайли не любил холода. Что ж, сандвичи в номере отеля… Это было до боли знакомо.

Глава 5

Собачьи дела

Вскоре после семи часов вечера Джордж Смайли поднялся по ступенькам к парадной двери дома мистера Теренса Филдинга. Он позвонил, и его впустила в прихожую маленькая пухлая женщина лет пятидесяти пяти. Справа от него находился камин, в котором на куче пепла жарко пылали дрова, а выше виднелось что-то вроде хоров. Спиральная лестница из красного дерева вилась к верхнему этажу. Свет исходил главным образом от пламени камина, но Смайли смог разглядеть по стенам вокруг себя огромное количество картин различных эпох и стилей, а каминная полка была тесно уставлена всевозможными objects d’art[18]. Невольно содрогнувшись, он отметил, что ни огонь камина, ни многочисленные картины не могли до конца изгладить впечатления, что находишься в помещении школы, — из-за запахов купленной оптом мебельной полироли, какао и общей кухни. В разных направлениях от прихожей отходили коридоры, и Смайли заметил еще одну характерную примету, вносимую школьными декораторами, — темно-коричневую или зеленую полосу, тянувшуюся вдоль нижней части коридорных стен. В конце одного из коридоров и появилась затем огромная фигура мистера Теренса Филдинга. Она надвигалась на Смайли — массивная, излучавшая добродушие. Великолепная седая шевелюра небрежно падала на лоб, а позади влачился шлейф мантии.

— Смайли? Ах! Вы уже познакомились с Тру? Я имею в виду мисс Трубоди — мою экономку. Великолепный снег, не правда ли? Чистейший Брейгель! Видели, как мальчишки катаются на коньках по Эйоту? Чудесное зрелище! Черные костюмы, пестрые шарфы, бледные лучи солнца — все необходимое, верно? Все, что нужно, чтобы радовать взгляд! Оживший Брейгель. Великолепно!

Он взял у Смайли пальто и перебросил через спинку потертого стула с плетеным сиденьем, стоявшего в углу.

— Нравится стульчик? Не узнаете?

— Что-то не припоминаю, — ответил Смайли чуть сконфуженно.

— А должны бы, знаете ли, должны бы! Я заказал его в мастерской Прованса перед войной. Маленькая мастерская, с хозяином которой я свел знакомство. Поняли теперь, что напоминает? Точная копия желтого стула Ван Гога. Некоторые это сразу же замечают.

Он провел гостя по коридору в просторный и удобный кабинет, отделанный старым голландским кафелем, украшенный набором статуэток в духе Ренессанса, таинственного происхождения бронзовыми изделиями, фарфоровыми собачками и керамическими неглазурованными вазами. Посреди всего этого величественно возвышался сам Филдинг.

Как старший преподаватель и куратор корпуса в Карне, Филдинг вместо обычного академического наряда позволил себе надеть длиннополое широкое одеяние из тяжелой черной ткани и нагрудник с эмблемой школы, став похожим на монаха в церковном облачении. В этом следовало, видимо, разглядеть разительный контраст клерикального аскетизма наряда с нарочито яркой личностью самого хозяина. Поскольку все это было сделано продуманно, он решил нарушить строгость униформы и придать ей частичку своего необузданного темперамента, украсив ее свежими цветами, тщательно подобранными в собственном саду. Он приводил в бешенство портных Карна, на тонированных витринах которых красовались гербы знатных родов и знаки поставщиков двора, заставляя их проделывать петлицы в своих академических мантиях. Затем, в зависимости от настроения, в петлицу продевалось что угодно: от ирландских роз до колокольчиков. Этим вечером выбор пал на розу, и, судя по ее свежести, Смайли заключил, что ее вдели в петлицу в самый момент его прихода, заготовив заранее.

— Херес или мадера?

— Бокал хереса, пожалуйста.

— Вы правы. Мадера — напиток шлюх, — сказал Филдинг, наполняя бокалы из графина, — но она нравится мальчикам. Возможно, именно по этой причине. Они невероятно игривы. — Он передал Смайли бокал и добавил с драматической модуляцией в голосе: — Мы все сейчас несколько подавлены этим жутким событием. Здесь никогда прежде не происходило ничего подобного. Видели вечерние газеты?

— Боюсь, что нет. Но в «Гербе Солеев» прохода нет от репортеров.

— Да, город буквально наводнили журналисты. А из Гемпшира вызвали армейские подразделения с миноискателями. Только Богу известно, что они предполагают обнаружить с их помощью.

— Как воспринимают все ваши ученики?

— Они в полном восторге! Мои подопечные чувствуют себя на особом положении, потому, конечно, что в ту ночь Роуды ужинали здесь. Какой-то карлик из полиции даже хотел допросить одного из моих ребят.

— Неужели? — спросил Смайли, напуская на себя немного наивности. — Интересно, зачем это могло ему понадобиться?

— О, сие мне неведомо, — кратко ответил Филдинг и резко сменил тему. — Вы достаточно хорошо знали моего брата, насколько я слышал. Он мне, знаете ли, тоже о вас рассказывал.

— Верно, я был близко знаком с Адрианом. Мы, можно сказать, дружили с ним.

— И во время войны тоже?

— Да.

— Значит, вы все были из одной группы?

— Какой группы?

— Из той, куда входили Стид-Эспри, Джебеди и другие. — Да.

— Но вы не знаете обстоятельств гибели брата, не так ли?

— Нет, не знаю.

— Мы редко виделись с Адрианом в последние годы его жизни. Будучи бледной копией, я не мог себе позволить светиться на фоне настоящего человека, — заявил вдруг Филдинг, причем в его тоне чувствовалась определенная рисовка. Не знавшего, что на это сказать, Смайли вывел из затруднения негромкий стук в дверь, после которого в комнату робко вошел высокий рыжеволосый паренек.

— Все в сборе, если вы готовы, сэр.

— Черт! — выругался Филдинг, залпом осушив бокал. — Опять молитвы.

Он повернулся к Смайли.

— Познакомьтесь с Перкинсом — лучшим старостой школы. Музыкально одаренный мальчик, но с учебой возникают проблемы. Я прав, Тим? Оставайтесь здесь или пойдемте с нами. Церемония продлится не больше десяти минут.

— Думаю, даже меньше, сэр, — сказал Перкинс. — У нас сегодня краткая молитва Nune Dimittis[19].

— Возблагодарим же Бога за мелкие милости! — громогласно воскликнул Филдинг. Поправив нагрудник, он быстро провел Смайли через коридор и прихожую. Перкинс семенил позади. На ходу Филдинг продолжал монолог, не трудясь оборачиваться. — Я рад, что вы навестили меня именно сегодня. Как правило, я не принимаю гостей по пятницам, потому что их принимают все остальные, хотя никто сейчас толком не знает, допустимы ли развлечения в такой момент. Позже я жду к себе Феликса Д’Арси, но это едва ли можно считать развлечением. С Д’Арси все сводится к работе. Кстати, обычно мы переодеваемся к ужину, но это не имеет большого значения.

Смайли тем не менее ощутил неловкость. Они свернули за угол и попали в другой коридор.

— Мы теперь молимся чуть не каждый час. Директор возродил традицию: прима, терция, секста и так далее. Избыток благочестия во время семестра при полном воздержании в каникулы — вот такая смешная игра. Полезно только для того, чтобы лишний раз устроить перекличку.

Он провел гостя еще одним коридором, распахнул двойные двери, и они вошли прямиком в зал обшей столовой. Филдинг следил за тем, чтобы мантия изящным шлейфом стелилась за ним. Мальчики уже ждали его.

— Еще хереса? Как вам показалась наша молитва? Они хорошо поют, не правда ли? Есть пара хороших теноров. В прошлом семестре мы попытались устроить светское хоровое пение. Получилось недурно. Очень недурно. Д’Арси скоро придет. Гнусный тип. Выглядит как постаревший натурщик Сикерта[20]. Все эти брюки и воротнички! Вам повезло, однако, что его не сопровождает сестра. Она еще хуже!

— Какой предмет он преподает? — Разговор происходил после их возвращения в кабинет Филдинга.

— Предмет! Какие уж там предметы в этой школе! Никто из нас ничего не читал с тех пор, как окончил университет. — Он понизил голос и добавил злобно: — Причем это касается только тех, кто хотя бы вообще имеет университетское образование. Д’Арси преподает французский. Его выбрали главным куратором. Холостяк по призванию, слабак и баба по характеру.

Филдинг стоял посреди кабинета совершенно неподвижно, простирая правую руку в сторону Смайли.

— Если уж говорить о предмете, который он изучает, то это слабости других людей. И он сам себя назначил блюстителем протокола или чем-то вроде мажордома в Карне. Если вы позволите себе прокатиться в мантии на велосипеде, своевременно не пришлете ответ на приглашение, неправильно рассадите своих гостей за столом или назовете коллегу «мистер», Д’Арси окажется тут как тут, чтобы осудить вас и объявить выговор.

— Тогда в чем же заключается реальная роль главного куратора? — спросил Смайли, просто чтобы не молчать.

— Он исполняет роль третейского судьи между преподавателями классических дисциплин и естественниками. Сверяет расписание занятий, проверяет результаты экзаменов. Но главное, в чем заключается задача бедолаги, — это примирять искусства с науками. — Он горестно помотал головой. — Но для такого дела требуется гораздо более тонкая натура, чем Д’Арси. Хотя кому какое дело, кто получит лишний час для занятий в пятницу? Всем плевать. И уж точно — нашим бедным мальчикам.

Филдинг говорил долго, велеречиво, перескакивая с темы на тему, порой описывая руками в воздухе широкие круги, когда ему не хватало смелости метафоры. Он то презрительно и ядовито отзывался о коллегах, то заводил речь об учениках, демонстрируя если не понимание, то хотя бы симпатию к ним, а потом вещал об искусстве то с подлинным жаром, то с наигранной грустью последнего и одинокого апостола Прекрасного.

— Карн — это не школа. Это интеллектуальный лепрозорий. Симптомы начинают проявляться уже вскоре после переезда сюда из университета. Начинается процесс постепенного расслоения мозга. Каждый день чье-то сознание умирает, дух атрофируется и загнивает. Мы наблюдаем, как это происходит с другими, надеясь, что такая же участь минует нас самих.

Он сделал паузу и выразительно посмотрел на свои руки.

— Что касается меня, то цикл завершился. Перед вами мертвая душа, а Карн лишь остается ее внешне живой оболочкой, внутри которой я еще обитаю.

Видимо, весьма довольный сделанным признанием, Филдинг раскинул длинные руки, чтобы широкие рукава мантии напоминали крылья гигантской летучей мыши.

— Вампир из Карна, — провозгласил он и склонился в поклоне. — Alcoholique et poet[21]! — И завершил представление громким хохотом.

Смайли вынужден был признать, что Филдинг весьма занятная личность. Фигура, голос, безудержный фривольный темперамент. И в целом — стиль актера большого кино. Его одновременно и привлекали, и отталкивали прихотливые и противоречивые чередования принимаемых Филдингом поз, ролей, которые он разыгрывал. Смайли даже задумался, не предполагается ли и его собственное участие в спектакле, но Филдинг, по всей видимости, был настолько ослеплен огнями рампы, что уже не различал перед собой аудитории. И чем дольше Смайли наблюдал, тем менее понятным становился ему образ, рисовавшийся перед ним: изменчивый, но бесплодный, смелый, но уклончивый, колоритный, непреклонный, но в то же время обманчивый и извращенный. Смайли уже жалел, что у него нет досье на Филдинга с набором реальных фактов его жизни — сведений о материальном положении, амбициях молодости и последовавших разочарованиях.

Его вывела из раздумий мисс Трубоди, объявившая о приходе Феликса Д’Арси.



Никаких свечей. На ужин только холодные закуски, которые, впрочем, отменно приготовила мисс Трубоди. Никакого кларета. Рейнвейн, графин с которым передавали друг другу как десертное вино. И пришлось-таки ждать, причем ждать долго, того момента, когда Филдинг впервые упомянул о Стелле Роуд.

До этого они должным образом беседовали об искусствах и науках. Смайли бы это наскучило очень скоро, поскольку он не получал интересовавшей его информации, если бы Филдинг не подкалывал Д’Арси по любому поводу в явном стремлении выставить коллегу в самом дурном свете. Суждения Д’Арси о людях и проблемах в значительной степени диктовались соображениями приличий (подобающий и неподобающий были его излюбленными определениями) и действительно почти женской склонностью злословить по поводу коллег. Спустя какое-то время Филдинг спросил, кто заменит Роуда на время отсутствия, на что Д’Арси ответил:

— Никто, — а потом добавил с несколько слащавой интонацией: — Эта трагедия повергла все наше сообщество в немыслимый шок.

— Чепуха! — возразил Филдинг. — Мальчишкам нравятся страшные истории. Ведь чем меньше смерть касается нас лично, тем больше любопытства вызывает. Для них это дело лишь источник приятного возбуждения.

— Но возникла совершенно неподобающая для нашей школы шумиха, — сказал Д’Арси. — Крайне неприличная. Мне кажется, с этим согласятся все наши преподаватели.

Он обратился к Смайли:

— Пресса нас вконец замучила, знаете ли. В прошлом ничего подобного просто не допустили бы. Тогда все понимали, что дети из знаменитых семейств и такие важные заведения, как наше, не могут становиться объектами беззастенчивого вторжения репортеров. Поверьте, я знаю, что говорю. Но сейчас все изменилось. Причем кое-кто из наших сотрудников даже подписывается на эти низкопробные издания, чтобы, дескать, не оставаться в неведении. Одна воскресная газетенка, представьте, раскопала истории стразу четырех членов семьи Хектов. Причем всех описали далеко не как самых достойных людей, если мне будет дозволено так выразиться. И уж, конечно, если случается что-то дурное с выпускником Карна, они никогда не забывают помянуть всуе саму школу. Вы, вероятно, осведомлены, что у нас сейчас учится некий принц (я лично удостоен чести быть его наставником в изучении французского языка). Юный виконт Солей тоже наш ученик. Меня, например, крайне огорчило освещение в прессе развода его родителей. Это было достойно лишь сожаления. Директор даже направил письмо в совет по делам печати на основе написанного мной черновика. Но после нынешней трагедии эти газетные ищейки превзошли сами себя. Репортеры просочились вчера даже на нашу вечернюю молитву. Ничего святого. Заняли все задние скамьи с правой стороны церкви. Службу организовывал как раз Хект, и он сделал все возможное, чтобы избавиться от них.

Д’Арси ненадолго умолк и горестно улыбнулся.

— Это, разумеется, не входило в его обязанности, но наш старина Хект ни перед чем не остановится. Истинный член братства. И отличный спортсмен, надо добавить, — пояснил он для Смайли.

— Вы считали Стеллу Роуд простоватой для Карна, не так ли, Феликс?

— Вовсе нет, — мгновенно отреагировал он. — И я не позволю тебе, Теренс, распространять обо мне подобные слухи. Мной люди никогда не делились по принципу принадлежности к разным общественным классам; для меня имеют значение только манеры. И здесь вынужден признать: да, я находил, что ее умение держать себя в обществе оставляло желать лучшего.

— Во многих отношениях она была именно тем человеком, в котором мы остро нуждались, — сказал Филдинг, обращаясь к Смайли и полностью игнорируя присутствие Д’Арси. — Она принимала то, что нас положение обязывало отвергать. В частности, контакты с жителями муниципальных домов. Но ведь для тебя, Феликс, форма всегда оставалась важнее содержания. Тебе эта женщина не нравилась как яркая антитеза Карну. Вот почему ты считал ее поведение недостойным.

— Вовсе нет, — повторил Феликс. — Всего лишь неподобающим для нашей школы.

Словно исчерпав аргументы, Филдинг обратился за поддержкой к Смайли.

— Посмотрите на нас, — произнес он. — Мы разговариваем на научном жаргоне, носим профессорские мантии, устраиваем торжественные обеды, произносим молитвы на латыни, хотя ни один из нас не способен перевести их на английский язык. Мы ходим в аббатство, где наши жены сидят в отдельном курятнике в своих нелепых шляпках. Но на самом деле за этим ничего не стоит. Только пустота.

Д’Арси устало улыбнулся:

— Поверить не могу, мой милейший Теренс, что человек, который сам так разборчив в выборе столовых приборов и посуды, а также блюд к ужину, может делать вид, что ему безразличны нормы светского поведения. — Он повернулся к Смайли, ища поддержки, и тот, сделав несколько неопределенных жестов, вроде бы согласился с комплиментами в адрес хозяина. — И, кроме того, мы же не первый год знаем в Карне старину Теренса. Боюсь, что к твоим выходкам все здесь уже привыкли.

— А я уверен, что ты испытывал к той женщине неприязнь, Феликс. Она была честна, а Карн беззащитен перед такого рода честностью.

Внезапно Д’Арси взъярился не на шутку.

— Я не потерплю от тебя подобных заявлений. Просто не потерплю. У меня есть в Карне определенные обязанности, я испытываю чувство долга, которое хорошо бы иметь нам всем. И заключается этот долг в том, чтобы восстановить и поддерживать высокие стандарты поведения, которые, увы, понесли жестокий урон во время войны. Я прекрасно осознаю, что эта моя решимость неоднократно делала меня не самым популярным человеком в школе. Но любые выговоры или советы, исходившие от меня, никогда — заруби себе это на носу! — никогда не были направлены против личностей, а только против грубых промахов в поведении людей, их неподобающих поступков. Речь здесь не может идти о личной неприязни, Теренс. И я не позволю никому утверждать, что неприязненно относился к самой миссис Роуд. Такое утверждение было бы ложным в любое время, а при сложившихся трагических обстоятельствах оно просто возмутительно. Происхождение и образование миссис Роуд не дали ей естественным образом необходимой подготовки к образу жизни, который ведем мы, но это совершенно другое дело. Я стремился просветить ее, а не критиковать — вот что я хотел бы тебе втолковать. Неужели это до сих пор не ясно?

— Более чем, — сухо ответил Филдинг.

— А как относились к ней жены других преподавателей? Она находила с ними общий язык? — осмелился спросить Смайли.

— Едва ли, — по-прежнему зло ответил Д’Арси.

— Жены! Бог ты мой! — простонал Филдинг и приложил ладонь ко лбу. Повисла пауза. — То, как она одевалась, я полагаю, многих из них огорчало. К тому же она пользовалась услугами общественной прачечной, что тоже производило далеко не лучшее впечатление. Не говоря уж о том, что она не принадлежала к нашей церкви…

— Она сблизилась хотя бы с кем-то из жен? — упорствовал Смайли.

— По-моему, у нее сложились добрые отношения с молодой миссис Сноу.

— И, как вы только что припомнили, она ужинала здесь в ту ночь, когда ее убили, верно?

— Да, — тихо сказал Филдинг. — В среду. А потом Феликс и его сестра отвели к себе несчастного мистера Роуда после случившегося…

Он посмотрел на Д’Арси.

— Да, так и было, — коротко подтвердил Д’Арси. Он тоже бросил взгляд на Филдинга, и Смайли показалось, что этот обмен взглядами был не случайным: в нем содержалось некое скрытое послание друг другу. — Такое не забывается… Но, Теренс, позволь мне ненадолго перевести разговор в профессиональное русло. Переводы, которые делает Перкинс, просто катастрофически плохи. Я еще никогда не видел, чтобы ученик допускал такое количество ошибок. Быть может, он нездоров? Ведь его мать — культурнейшая женщина, кузина Сэмфордов, насколько мне известно.

Смайли смотрел на Д’Арси и пытался понять его. На нем был полинявший, почти позеленевший от старости смокинг. Смайли бы не удивился, услышав заявление Д’Арси, что эта вещь принадлежала еще его дедушке. Кожа на лице оставалась гладкой, как бывает у толстяков, хотя он отнюдь не страдал избытком веса. Говорил он чуть высоковатым голосом, примерно на одной ноте, и все время улыбался: улыбался независимо от того, молчал или произносил какие-то слова. Улыбка никогда не покидала его гладкого лица, словно ее вырезали на нем, а его губы вытянулись, демонстрируя превосходный набор зубов, так, будто уголки рта ему непрерывно растягивал пальцами стоявший за спиной невидимый дантист. Но вместе с тем лицо Д’Арси ничуть не напоминало застывшую маску. Напротив, его выражение менялось, демонстрируя тончайшие нюансы. В малейшем подергивании кончиков губ или носа, в самом мимолетном взгляде или чуть нахмуренных бровях при желании можно было что-то увидеть и прочитать. Сейчас он явно стремился увести разговор в сторону. Не от Стеллы Роуд (потому что чуть позже сам заговорил о ней снова), а от обстоятельств того вечера, когда она погибла, от точного описания, что именно тогда произошло. Но гораздо более интересным Смайли показалось другое: вне всякого сомнения, Филдинг стремился к тому же. Их быстрый обмен взглядами можно было интерпретировать как продиктованный страхом безмолвный договор, взаимное предупреждение, а потому с этого момента манера поведения Фидцинга вдруг резко переменилась. Все шутовство куда-то улетучилось — он приобрел вид мрачный и озабоченный, и загадка этой смены настроения потом еще долго мучила Смайли.

Между тем Д’Арси обратился к Смайли с нежданными извинениями:

— Прошу простить, что завел разговор о сугубо внутренних делах Карна. Вам, вероятно, тоже кажется, что мы здесь живем в некоторой изоляции от общества. Я знаю: именно так нас часто воспринимают со стороны. Карн — «школа для снобов». Популярное мнение чужаков. Его к тому же усердно насаждает бульварная пресса. Но в то же время, несмотря на все претензии к нам нынешних авангардистов, — он бросил лукавый взгляд на Филдинга, — могу заверить, что никто не заслуживает клейма сноба меньше, чем Феликс Д’Арси.

Смайли впервые обратил внимание на его прическу. У него были тонкие, имбирного оттенка, волосы, которые густо росли на макушке, но полностью открывали розовую кожу на шее.

— Взять, к примеру, того же беднягу Роуда. Я, разумеется, никогда и не думал ставить ему в вину низкое происхождение. Мне было жаль его. Но, как я убедился, образование, полученное им в общественной школе, оказалось вполне приличным. Да и к нам он вписался достаточно быстро и успешно. Я так и сказал директору. Прямо сказал, что Роуд — отличный работник и блестяще справляется с церковными поручениями, — это я подчеркнул особо. Более того, я ставлю себе в заслугу помощь в его адаптации. При ненавязчивой поддержке опытного наставника люди, подобные Роуду, быстро усваивают наши правила и даже наши манеры. Директор полностью со мной согласился.

Бокал Смайли опустел, и Д’Арси, даже не взглянув на Филдинга, наполнил его из графина. У него были ухоженные руки без единого волоска, как у девушки.

— Но, — продолжал он, — буду с вами честен до конца. Что касается миссис Роуд, то она откровенно не желала следовать примеру мужа и приспосабливаться к здешней жизни.

Не переставая улыбаться, он деликатно отхлебнул глоток из своего бокала. Хочет раздать всем сестрам по серьгам, мелькнула мысль у Смайли.

— Она бы никогда не смогла стать в Карне своей, таково мое мнение, хотя, если не ошибаюсь, я ни с кем им не делился, пока она была жива. Против нее была вся предыдущая история ее жизни. На ней самой не лежало в этом ни малейшей вины — все дело в происхождении, которое, как я уже намекнул, оказалось совершенно непригодным для того, чтобы приспособиться к Карну. И уж если мы здесь можем себе позволить разговор откровенный и сугубо конфиденциальный, то, по моему мнению, именно прошлое навлекло на нее столь трагическую и преждевременную смерть.

— С чего вы это взяли? — моментально оживился Смайли. И Д’Арси, еще раз пристально посмотрев на Филдинга, ответил:

— У меня сложилось впечатление, что она ожидала покушения на свою жизнь. Моя сестра обожает собак, — продолжал Д’Арси. — Быть может, вы уже слышали об этом. При этом она испытывает особую привязанность к спаниелям породы кинг-чарлз. Она взяла главный приз на выставке в Северном Дорсете, а вскоре получила почетный диплом Крафтса[22] за свою питомицу Королеву Карна. Она продает щенков даже в Америку, представьте себе. Осмелюсь утверждать, что во всей стране наберется лишь горстка людей, которые бы знали эту породу так же досконально, как Дороти. Не далее как неделю назад такое же мнение изволила высказать жена нашего директора. Так вот — Роуды были нашими соседями, а Дороти не тот человек, чтобы пренебрегать обязанностями хорошей соседки. И в подобных вопросах она никогда не делает различий в социальном происхождении людей, могу вас заверить. У Роудов тоже была собака, небольшая обыкновенная дворняжка, но очень умная псина, которую они привезли сюда с собой. (Я, правда, представления не имею, откуда они переехали, но в данном случае это не имеет значения.) Нам казалось, что они очень привязаны к своему псу, и у меня не было оснований сомневаться в этом. Роуд даже брал его с собой на футбольные матчи, пока я не нашел удобного случая посоветовать ему не делать этого. Подобная практика вызывала насмешки со стороны определенной части школьников. У меня был случай убедиться в этом на собственном опыте, выгуливая спаниелей Дороти.

А теперь я, собственно, и перехожу к сути дела. Дороти пользуется услугами ветеринара по фамилии Гарриман — прекрасного специалиста и человека вполне светского, который живет в районе Стерминстера. Две недели назад она вызвала его к нам, потому что у Королевы Карна развился сильный кашель. Суку такого качества надо ценить и лелеять, как вы сами понимаете.

Филдинг громко застонал, но Д’Арси и бровью не повел, продолжая рассказ:

— Я как раз был дома, а Гарриман задержался у нас на чашку кофе. Он, как я уже отметил, человек нашего круга. Речь зашла о собаке Роудов, и тут вскрылась неприглядная правда: буквально накануне миссис Роуд попросила усыпить своего пса. По ее словам, он покусал почтальона. В ее изложении все звучало странно и запутанно: якобы почтовое ведомство грозило им судом, приезжала полиция и так далее и тому подобное. И вообще, сказала миссис Роуд, от такой собаки никакого толка. Она не может защитить своих хозяев, а только лает попусту. Стелла так и заявила Гарриману: «Наш пес ни на что не годен».

— И что же, ее даже не опечалила смерть собаки? — спросил Смайли.

— Напротив. Гарриман рассказывал, что она привезла ее вся в слезах. Миссис Гарриман долго отпаивала ее чаем. Они предложили ей сохранить животному жизнь, поместить на какое-то время в питомник, но она была настроена решительно, очень решительно. Гарримана это совершенно сбило с толку, как и его супругу. Обсуждая произошедшее позже, они сошлись во мнении, что миссис Роуд вела себя не совсем нормально. Более того, выглядела явно растерянной. Другим примечательным фактом оказалось состояние, в котором она привезла собаку. Специалист, конечно же, сразу заметил приметы дурного обращения — и прежде всего следы побоев.

— Гарриман обсуждал с ней ее мнение о животном? Говорил о полезности или бесполезности собак? И какое мнение он вынес из всего этого? — Смайли не сводил с Д’Арси пристального взгляда.

— Она только твердила одно и то же, но ничего не хотела внятно объяснить. Хотя лично мне представляется, что объяснение здесь может быть только одно. И совершенно очевидное.

— И какое же? — спросил Филдинг.

Д’Арси склонил голову и принялся поглаживать мочку уха.

— Каждый из нас обладает способностями к дедукции, пусть и минимальными, — сказал он. — После смерти Стеллы Роуд мы с Дороти принялись строить некоторые предположения. Мы посчитали, что до переезда в Карн миссис Роуд завела некие не совсем благовидные отношения, которые в последнее время возобновились, причем… Причем не обязательно она была этому рада. Сюда явился некий ее бывший возлюбленный. Вероятно, человек грубый и склонный к насилию, которому не понравились нежданные перемены к лучшему в жизни ее семьи.

— Насколько сильно пострадал от собаки Роудов почтальон? — спросил Смайли.

Д’Арси снова повернулся к нему.

— А вот в этом и заключается самое удивительное. Главная загадка всей истории, мой уважаемый коллега: собака вообще не кусала почтальона. Дороти специально навела справки. История миссис Роуд лжива от начала до конца.

Они поднялись из-за стола и перешли в кабинет Филдинга, куда мисс Трубоди подала кофе. Разговор продолжал так или иначе вращаться вокруг трагедии в среду вечером. Для Д’Арси главным предметом озабоченности продолжали служить сопутствовавшие ей неприятности: назойливость журналистов, неделикатность полицейских, подозрительные связи миссис Роуд, необходимость сгладить последствия для повергнутого в горе мистера Роуда. Филдинг же по-прежнему оставался на удивление молчаливым и погруженным в собственные мысли, что не мешало ему по временам искоса бросать на Д’Арси взгляды, в которых читалась острая неприязнь. Ровно без четверти одиннадцать Д’Арси заявил, что устал, и они втроем вышли в большую прихожую корпуса, куда мисс Трубоди предусмотрительно принесла пальто Смайли, а также пальто, кашне и шапку Д’Арси. На все благодарности за гостеприимство, в которых рассыпался последний, Филдинг ответил лишь угрюмым и легким поклоном. Затем он обратился к Смайли:

— Этот ваш звонок мне. Я так до конца и не понял, чем он был вызван.

— А! Его причиной послужило письмо от миссис Роуд, полученное почти перед самой ее смертью. — Смайли старался свести подробности к минимуму. — Этим письмом сейчас занимается полиция, но они, кажется… Словом, они не придают ему особого значения. Скорее даже никакого значения вообще. В нем нашла отражение, — он смущенно улыбнулся, — свойственная миссис Роуд мания преследования. Такой термин обычно употребляют в подобных случаях. Однако мы, возможно, еще обсудим эту тему. Вы просто обязаны отужинать со мной в отеле до моего отъезда. А сами часто бываете в Лондоне? Мы могли бы встретиться там по окончании семестра.

Д’Арси стоял на пороге, глядя на только что выпавший снег, ровным слоем покрывавший тротуар перед домом.

— Вот, — сказал он с улыбкой человека бывалого. — Вот тебе длинные ночи, Теренс, что скажешь? Наши долгие ночи.

Глава 6

Оберег против дьявола

— Что вы так многозначительно называете долгими ночами? — спросил Смайли, когда они с Д’Арси быстрым шагом направились по свежему снежку в сторону центра аббатства.

— Это нечто вроде местной приметы: самыми долгими зимними ночами в Карне всегда выпадает снег. И еще это почти официальное название ночей во время Великого поста, — объяснил Д’Арси. — До Реформации монахи аббатства во время Великого поста бодрствовали в часы от вечерней молитвы до обедни. Вам это, вероятно, известно из истории. Когда же аббатство утратило свое чисто религиозное назначение, обычай соблюдать перестали. Мы следовали ему только в части великопостного вечернего молебна. Традиционно в расписании каноника это была последняя молитва перед отходом ко сну. Но наш директор, который относится к подобным вещам трепетно, ввел часть старых порядков. Прима произносится на рассвете, как вы скорее всего тоже знаете. Терция — в третий час наступления дня, то есть около девяти утра. Раньше мы называли это просто утренней молитвой, а теперь только терцией. Мне нравится. Точно так же, в рождественский и Великий посты, мы собираемся на сексту в аббатстве.

— Участие во всех этих службах обязательно?

— Конечно. Иначе пришлось бы устраивать обходы и вылавливать учеников, которые уклоняются, что крайне нежелательно. И не забывайте: Карн в основе своей имеет религиозный фундамент.

Ночь выдалась волшебно красивой. Когда они пересекали главную площадь аббатства, Смайли посмотрел на вершину колокольни. При лунном свете она казалась не такой высокой и величественной. От белизны снега даже вечернее небо просветлело, и на его фоне все аббатство вырисовывалось особенно отчетливо, выделялась каждая деталь — даже осыпавшиеся лики каменных святых, утративших цель своего существования и слепо взиравших на окружавший их совершенно изменившийся за прошедшие века мир.

Они добрались до перекрестка к югу от аббатства.

— Боюсь, здесь наши пути расходятся, — сказал Д’Арси, протягивая для прощания руку.

— Ночь уж больно хороша, — поспешил заметить Смайли. — Не будете возражать, если я провожу вас до дома?

— Нисколько, — суховато ответил Д’Арси.

И они вместе свернули на Норт-Филдз-лейн. Высокая каменная стена проходила вдоль одной ее стороны, а по другую на полторы мили протянулись просторные поля для спортивных игр, где одних только площадок для регби насчитывалось не менее двадцати. Они прошли почти все это расстояние молча, а потом Д’Арси остановился и указал тростью куда-то за спину Смайли, где на краю спортивной зоны притулилась небольшая постройка:

— Это и есть Норт-Филдз, дом Роудов. Раньше там жил работник, который ухаживал за полями, но несколько лет назад дом расширили, пристроили крыло и сочли пригодным жильем для одного из младших преподавателей. Мой дом, конечно, значительно больше, но располагается дальше вдоль дороги. К счастью, я любитель пеших прогулок.

— Значит, где-то примерно здесь вы обнаружили Стэнли Роуда той ночью?

После небольшой паузы Д’Арси ответил:

— Нет, это случилось ближе к моему дому. Примерно еще в четверти мили отсюда. Он был в ужасающем состоянии, бедолага, просто в ужасающем. Я не выношу вида крови и, честно говоря, если бы знал, как он будет выглядеть при свете, то едва ли привел бы его домой. Слава Богу, моя сестра Дороти — женщина, которой все нипочем.

Они снова некоторое время шли в молчании, а потом Смайли сказал:

— Судя по вашим репликам за ужином, Роуды были плохо совместимой друг с другом парой.

— Вот именно. Если бы она умерла иначе, я бы назвал это вмешательством Провидения и благословением свыше для Роуда. Она была злонамеренным существом, Смайли, и делала все, чтобы выставить мужа на посмешище. Причем уверен, что поступала она так нарочно. Не все разделяют мое мнение, но меня не переубедишь, и тому есть причины. Ей доставляло удовольствие унижать его.

— И вредить этим Карну тоже, несомненно.

— Точно так. Карн как раз переживает критический период своего развития. Многие общественные школы поддались вульгарным поветриям реформы образования — заметьте, реформы любой ценой. Карн, к моему величайшему удовлетворению, не поддался этому губительному влиянию. Вот почему так важно сейчас защищать свои принципы от нападок извне и изнутри.

Он говорил это с поразительным воодушевлением.

— Но неужели она представляла собой такую уж большую проблему? Наверняка было бы достаточно, чтобы муж поговорил с ней по душам и вразумил?

— Лично я никогда не склонял его к этому, могу вас заверить. Не в моих правилах влезать в отношения между супругами.

Они добрались до дома Д’Арси. Высокая живая изгородь из лавра почти полностью закрывала вид на него с дороги, виднелись только две каминные трубы с несколькими дымоходами внутри, что подтверждало первое впечатление Смайли: дом был огромным и в викторианском стиле.

— Я не стыжусь своего старомодного вкуса, — сказал Д’Арси, медленно открывая металлическую калитку. — Впрочем, до Карна еще не докатились новомодные веяния, сделавшие все викторианское признаком дурного тона. В этом доме когда-то жил священник церкви Норт-Филдза, но теперь там главенствует святой отец из аббатства. А поскольку приход все еще находится в полном подчинении школы, мне повезло заполучить его. Спокойной ночи. Вам надо бы заглянуть к нам на стаканчик хереса до отъезда. Долго вы еще пробудете здесь?

— Едва ли долго, — ответил Смайли, — и к тому же у вас и без меня сейчас забот хватает.

— Что вы имеете в виду? — вскинулся на него Д’Арси.

— Пресса, полиция, организационные хлопоты…

— Ах да, конечно, в этом вы правы. Но что бы ни случилось, а жизнь нашего сообщества должна идти своим чередом. В середине каждого семестра мы традиционно устраиваем небольшой званый вечер, и мне представляется особенно важным не нарушить эту традицию даже при таких обстоятельствах. Я пришлю приглашение вам в отель завтра же. Сестра будет очень рада. Спокойной ночи.

Он звякнул створкой, и в ответ на звук откуда-то из-за дома тут же донесся лай собак. Открылось окно, и послышался хрипловатый женский голос:

— Это ты, Феликс?

— Да, Дороти.

— Какого черта ты вечно поднимаешь столько шума? Ты опять разбудил собачек.

Окно захлопнулось с громким раздраженным стуком, и Д’Арси, не оглянувшись больше в сторону Смайли, быстро пропал в тени фасада дома.



Смайли двинулся в обратный путь той же дорогой в сторону города. Но минут через десять остановился и снова посмотрел на дом Роудов, располагавшийся в ста ярдах позади игровых площадок. Он стоял в тени небольшого ельника, темный и таинственный на фоне окружавшей белизны полей. К дому вела узкая дорожка. В начале нее возвышался сложенный из кирпича почтовый ящик, а рядом располагался невысокий, сработанный из дуба указатель со стрелкой, судя по виду, совсем новый. Смайли решил, что на нем обозначено направление на деревню Пилль. Надпись скрывал налипший покров снега, и, только смахнув его рукой, Смайли смог прочитать надпись «Норт-Филдз», сделанную нарочито вычурным готическим шрифтом, что не могло не вызывать раздражения Д’Арси. Дорожку покрывал нетронутый слой недавно выпавшего снега. Едва ли путем между Пиллем и Карном пользовались слишком часто. Быстро посмотрев в оба конца главного шоссе, Смайли пошел по ней. Почти сразу по обе стороны выросли высокие каменные стены, и уже скоро он мог видеть только бледное небо над собой да обнаженные ветви ив, возвышавшихся над стенами. В какой-то момент ему показалось, что он слышит звук шагов почти у себя за спиной, но, остановившись, не различил больше ничего, кроме едва уловимого потрескивания промерзших камней ограды. Зато он отчетливее ощутил холод, который сгустился между колеями закрытого с обеих сторон проселка, продирая до костей промозглым воздухом, словно исходившим от пустого дома. Вскоре ограда с левой стороны уступила место линии деревьев, и Смайли понял, что обошел с противоположной стороны лесок, который прежде видел с шоссе. Под кроны елей снега проникло немного, и обнаженная земля показалась ему уродливо голой и неуместной среди белизны зимы. Дорожка между тем вела не прямо, а постоянно сворачивала левее, и совершенно неожиданно перед ним возникла тыльная сторона дома, казавшаяся вытянутой и неровной в лунном свете. Стены, сложенные из кирпича и камней, были увиты толстыми стеблями плюща, образовавшими густое сплетение над задним крыльцом.

Он посмотрел в сторону сада. Ели, растущие вдоль дорожки, достигали почти самого угла дома и дальнего конца лужайки, загораживая задний двор от игровых полей. Убийца добрался до дома по тропинке через лужайку, а потом сквозь линию деревьев у дальней оконечности сада. Пристально вглядевшись в снежный покров, Смайли с трудом смог различить тропу. Белая застекленная дверь в левой части дома наверняка служила входом в оранжерею… И тут он вдруг понял, что ему страшно — его пугал и сам дом, и темно-зеленые тени елей. Это чувство пришло к нему как боль, возвращающаяся после окончания действия анестезии. Плющ со стен, казалось, тянулся к нему, стремясь ухватить и потащить за собой, как старуха тянет за руку упирающегося ребенка. В лунном свете дом казался больше и неопрятнее, чем был на самом деле, приобретая необычные очертания и отливая маслянистой чернотой стен. Завороженный этим зрелищем, Смайли преодолел страх и пошел к нему. Тени изгибались и изламывались, то резко двигаясь, то полностью замирая, прячась в густом сплетении веток плюща, то сливаясь с неосвещенными окнами.

Не без тревоги он отметил в себе первую волну надвигавшейся паники. Да, ему уже было страшно, но теперь все ощущения слились в безмолвном вопле ужаса, когда возбужденный мозг не в состоянии больше различать зрительное, слуховое и осязательное наваждения. Он повернулся, чтобы побежать обратно в сторону дороги, но невольно оглянулся через плечо в сторону дома.

На тропинке стояла женщина и смотрела на него. У нее за спиной медленно раскачивалась на петлях открытая дверь оранжереи.



Какую-то секунду она стояла неподвижно, а потом бросилась к оранжерее. Преодолев страх, Смайли последовал за ней. От угла дома он с изумлением увидел, что она не скрылась внутри, а задержалась у двери и раскачивает ее туда и обратно, разглядывая в задумчивой сосредоточенности ребенка, нашедшего новую игрушку. Стоя к Смайли спиной, она вдруг резко повернулась и заговорила, растягивая слова, как типичная уроженка Дорсета, и с глуповатой детской интонацией:

— Я подумала, вы — Дьявол, мистер, но ведь у вас совсем нет крылышков.



Смайли застыл в нерешительности. Любая попытка подойти ближе могла испугать ее и обратить в бегство. Он посмотрел на женщину через разделявшую их полосу снега, стараясь понять, кто перед ним. Голову незнакомки покрывал то ли старый чепчик, то ли обрывок шали, на плечи был накинут темный плащ с капюшоном. В руке она держала ветку с желтыми листьями и слегка помахивала ею, разговаривая с ним.

— Но вам ни за что мне не навредить, мистер, потому что у меня есть против вас оберег. Стойте-ка лучше на месте, мистер. До маленькой Джейни вам все равно не дотронуться.

Теперь она уже выразительно вытянула ветку в его сторону и тихо засмеялась. Одной рукой она продолжала держаться за дверь, а разговаривала, склонив голову набок.

— Держитесь подальше от маленькой Джейн, мистер, пусть она и красавица.

— Да, Джейн, — мягко сказал Смайли, — ты очень красивая девочка. Я ведь вижу. А какой замечательный на тебе плащ!

Явно довольная комплиментом, она взялась за лацканы плаща и медленно повернулась, причем выглядело это как неловкая пародия на движения модели, демонстрирующей наряд.

Смайли обратил внимание на болтающиеся рукава плаща.

— Есть такие, кто смеются над Джейни, — сказала она, капризно надув губы. — Но никто из них не видел, как летает дьявол, мистер. А Джейни его видала, да, видала. У него еще были серебряные крылышки, как две рыбки, и Джейни их тоже видала.

— Где ты взяла этот плащ, Джейни?

Но она только сложила руки вместе и медленно покачала головой из стороны в сторону.

— Он — плохой, мистер. Ох, какой он плохой.

А потом вдруг снова рассмеялась.

— Но я видела, как он летал. Летал, будто вместе с ветром. — Опять смех. — А сзади у него была луна, и она освещала ему путь, вот как! Они как брат с сестрой — дьявол и луна.

Подчиняясь импульсу, Смайли сорвал со стены пучок листьев плюща и протянул ей, медленно и осторожно.

— Ты ведь любишь цветы, Джейни? А у меня есть цветы. Красивые цветочки для красавицы Джейни.

Он подошел почти вплотную, когда она резко сорвалась с места и с удивительным проворством бросилась бегом через лужайку, сначала исчезнув среди деревьев, а потом и вовсе свернув куда-то в сторону от дорожки. Смайли не бросился вдогонку. Все его тело было покрыто холодным потом.

Но как только он добрался до отеля, сразу позвонил инспектору Ригби.

Глава 7

Церковь короля Артура

Кофейня при гостинице «Герб Солеев» более всего напоминала павильон тропиков в ботаническом саду «Кью Гарденс». Построенный в ту пору, когда самым модным растением стал кактус со своим неизбежным спутником бамбуком, зальчик был задуман архитектором как поляна среди джунглей. Стальные опоры, разделенные на секции, словно стволы пальм, поддерживали высокую стеклянную крышу, призванную, видимо, заменить собой небо Африки. Огромные горшки и кашпо из покрытой бронзовой или зеленой глазурью керамики содержали в себе все самое красивое и плодовитое, что мог предложить мир кактусов, а на бамбуковых диванах между ними пожилые постояльцы отеля попивали кофе, вспоминая, должно быть, сколько неудобств перенесли когда-то, участвуя в сафари.

Попытки Смайли добыть бутылку виски и сифон с содовой в половине двенадцатого ночи увенчались успехом далеко не сразу. Складывалось впечатление, что журналисты, как стервятники, объевшиеся падалью, разлетелись по гнездам. Единственным живым существом, встреченным Смайли, оказался ночной портье, который воспринял его просьбу с глубочайшим неодобрением, посоветовав запоздалому гостю отправляться спать. Обычно начисто лишенный напористой настойчивости, Смайли в этот раз проявил это качество сполна, обнаружив в кармане пальто монету в пол кроны, которую неловким жестом сунул в руку престарелого представителя обслуживающего персонала. Смайли не назвал бы это чудом, но необходимого эффекта добился. К тому времени, когда Ригби добрался до отеля, он уже сидел в кофейне рядом с ярко горевшим газовым камином, а на столике перед ним стояли стаканы и бутылка спиртного.

Оперативно, но в мельчайших подробностях Смайли доложил инспектору обо всех событиях вечера.

— Мое особое внимание привлек плащ. Плотный, скорее мужской, — завершил он рассказ. — Я сразу вспомнил о синем поясе и…

Он оставил фразу незавершенной. Ригби кивнул, поднялся и быстро вышел через двойные двери на пружинах к стойке портье. Вернулся он через десять минут.

— Думаю, нам надо отправляться туда и брать ее, — сказал он. — Я уже вызвал машину.

— Нам? — переспросил Смайли.

— Да, если вы не возражаете. В чем дело? Неужели боитесь?

— Боюсь, — честно ответил Смайли.



Деревня Пилль расположилась к югу от Норт-Филдз на высокой скале, которая совершенно неожиданно вырастала из абсолютно плоской и слегка заболоченной равнины, именуемой долиной Карн. Вся она состояла из нескольких каменных коттеджей и небольшой гостиницы, где пиво подают только в той части здания, где живет владелец. Если смотреть на деревню со стороны игровых полей Карна, то издали ее можно принять за развал крупных камней поверх каменистого же холма, поскольку с северной стороны домов не видно и различима только конусообразная скала. Местные историки считают Пилль древнейшим поселением на территории Дорсета, возводят происхождение его названия к англосаксонской гавани, которую римляне превратили в настоящий порт в те времена, когда вся низменность еще представляла собой морское дно. Вам непременно расскажут и легенду о том, как король Артур сделал здесь остановку для отдыха после семимесячного плавания и как здесь же ему явился святой Андрей — покровитель мореплавателей. На месте их встречи король возвел церковь Пилля, где возжег по одной свече в честь каждого месяца, проведенного в морских скитаниях. Предание гласит, что в церкви, которая до сих пор стоит одинокая и заброшенная на вершине холма, с тех пор зарыта бронзовая монета, врученная Артуром настоятелю, прежде чем пуститься в новое плавание к острову Авалон.

Инспектор Уильям Ригби — сам увлеченный краевед — прочитал Смайли краткую лекцию по историческому и легендарному прошлому Пилля, пока их машина осторожно продвигалась вперед по заснеженному проселку.

— Эти крошечные глухие деревушки — странные местечки, доложу я вам, — заметил он. — Зачастую в них живут всего три-четыре семьи, члены которых женятся друг на друге, так что скоро их не отличишь, как выводок котят. Вот откуда берутся все наши деревенские и городские идиоты. Они сами называют это метой дьявола, а по мне так чистое кровосмешение. И сами же потом изгоняют дурачков и дурочек из деревень — словно хотят любой ценой избавиться от позора. Вы же понимаете, о чем я?

— Конечно, понимаю.

— Джейн из тех, кто помешался на религиозной почве. Таких у нас есть еще парочка. Все жители Пилля теперь баптисты, и церковь Артура больше никому не нужна. Ею не пользовались со времен Уэсли. Она пустует и постепенно разрушается. Сюда только иногда забредают туристы из долины, любители старины, но никто ничего не делает, чтобы спасти ее. Вернее, не делал, пока там не обосновалась Джейни.

— Обосновалась?

— Да. Стала наводить в церкви порядок день и ночь. Таскает туда дикие цветы и всякие травы. Некоторые из-за этого называют ее колдуньей или ведьмой.

Они в молчании миновали дом Роудов, а потом дорога сделала резкий поворот и пошла вверх напрямую в сторону Пилля. На их пути лежал девственный снег, но, если не считать легких заносов, ехать оказалось достаточно просто. Внизу склоны холма поросли лесом, и на какое-то время вокруг сомкнулся сумрак, а потом они неожиданно оказались на совершенно ровном и гладком плато, где гулял сильный ветер и нес тучи свежей снежной крупы, швыряя порой ее горсти в борт машины. Дальше с одной стороны дороги уже намело глубокий сугроб, и движение сильно замедлилось.

Через какое-то время Ригби вообще остановился и сказал:

— Отсюда мы пойдем пешком, если не возражаете, сэр.

— А далеко еще?

— Близко, но склизко, как сказали бы местные. Деревня же вот — прямо перед вами.

И действительно, теперь в лобовое стекло Смайли смог разглядеть сквозь снежную пелену два приземистых строения примерно в четверти мили от них. Неожиданно на дороге чуть впереди автомобиля возникла фигура рослого мужчины, закутанного в шарф.

— Это Тед Мунди, — констатировал Ригби с довольным видом. — Я специально попросил его приехать. Он — сержант из Окфорда.

Опустив стекло, он весело окликнул мужчину:

— Здорово, Тед! Как жизнь?

Ригби открыл заднюю дверь машины, и Тед забрался внутрь. Церемонию знакомства полицейского со Смайли они свели к минимуму.

— В церкви горит свет, — сообщил Мунди, — но там Джейн или нет, я пока не знаю. В деревне лучше не спрашивать, иначе они всей толпой сбегутся. Я там показался, а потом сделал вид, что уехал и больше не вернусь.

— Она и спит в церкви, Тед? У нее там постель или что-то вроде? — спросил Ригби, и Смайли отметил, насколько заметнее стал его дорсетский акцент, когда он общался с Мунди.

— Говорят, у нее там есть все, Билл. Но в субботу, когда я заглянул в церковь, никакой постели там не заметил. Зато узнал любопытную подробность. Похоже, миссис Роуд иногда приходила сюда навестить Джейни.

— Я слышал об этом, — лаконично отреагировал Ригби. — А теперь показывай, где сама церковь-то.

— Она за холмом, — сказал Мунди. — Далековато от деревни, у пастбища.

Он повернулся к Смайли.

— В сельской местности это распространенное явление, сэр. Хотя, быть может, вам это известно лучше, чем мне. — Мунди теперь говорил медленно, тщательно подбирая слова. — Понимаете, когда в деревню приходила чума, местные жители бросали свои дома вместе с покойниками, а сами перебирались в другое место. Но недалеко. В пределах своих и приходских земель. Это было ужасно, действительно ужасно.

В устах Мунди история звучала так, словно «черная смерть» гостила здесь сравнительно недавно, чуть ли не на его памяти.

Они выбрались из машины, придерживая двери, которые ветер словно норовил сорвать с петель, и пошли в сторону деревни — Мунди впереди, а Смайли замыкал шествие. Снежная крупа, мелкая, но жесткая, хлестала по лицам. В такую погоду да еще ночью поход вверх по склону холма становился чем-то предельно странным. Изгиб вершины скалы, завывание ветра, облака снежной дроби, ясно различимые на фоне луны, темные домишки, которые они тщательно обходили стороной, — все это казалось принадлежностью какого-то иного мира.

Мунди сознательно уводил их влево, и Смайли сообразил, что так они минуют центр деревни, а значит, не попадутся на глаза никому из ее обитателей. После примерно двадцати минут ходьбы, когда они порой оказывались по колено в снегу, их путь пролег дальше вдоль приземистой каменной ограды, разделявшей два поля. В дальнем конце правого из них они заметили чуть проглядывавшее бледное мерцание света, настолько смутное, что Смайли даже сначала отвел глаза в сторону, а потом снова посмотрел в том же направлении, убеждаясь, что свечение ему не померещилось. Ригби остановился и жестом остановил своих спутников.

— Теперь за дело возьмусь я, — сказал он и добавил, повернувшись к Смайли: — Я был бы признателен, сэр, если бы вы некоторое время держались чуть поодаль. Если возникнут проблемы, никому не нужно, чтобы вы оказались в них замешаны, верно?

— Конечно.

— Тед Мунди, а ты следуй за мной.

И они пошли дальше вдоль ограды, пока не добрались до ступенек, по которым можно было перейти на другую сторону. Теперь церковь была видна вполне отчетливо — невысокая постройка, больше напоминавшая амбар, чем храм. В одном из маленьких, но все равно разделенных рамой на четыре части окошек горел неверный свет, словно пламя свечи внутри тоже колыхал ветер.

— Она там, — едва слышно прошептал Мунди, и они с Ригби пошли вперед, а Смайли держался на некотором расстоянии у них за спинами.

Они пересекли поле, ведомые Ригби. Церковь была уже совсем близко. К ставшему привычным завыванию бурана добавились новые звуки: скрип плохо пригнанной двери, шелест снега по крыше, свист ветра в отверстиях полуразрушенного здания. Полицейские, шедшие впереди Смайли, остановились уже практически в тени церковной стены и принялись перешептываться. Мунди бесшумно двинулся в сторону и скоро исчез за углом. Ригби выждал еще несколько секунд, а потом решительно шагнул к двери и толкнул ее.