– Прав не имеете! Нельзя так с ученым людом! Всех на каторге сгноят!
Заплечных дел мастер остановился и выжидающе посмотрел на меня, а писарь поднял от листов зеленое из-за дурноты лицо.
– Внести слова в протокол?
– А как же! – усмехнулся я и жестом велел палачу отойти. – А ты, юноша, поменьше о правах думай, не юрист, чай. О будущем своем подумай лучше. Ладно если веревка хребет сразу сломает, а ну как медленно в петле подыхать станешь? Подумай-подумай! Ты ж без пяти минут висельник. За убийство церковного сторожа ничего иного ждать не приходится!
Полди Харт уставился на меня налитыми кровью глазами, но не вымолвил ни слова.
– Пойми – линию защиты ты выбрал заведомо проигрышную. Помнишь ты убийство или нет, значения не имеет. Так или иначе, виселицы не избежать.
Школяр судорожно сглотнул, а потом зажмурился, но дальше продолжать спектакль не стал.
– Я никого не убивал… – прошептал он негромко и уже решительней повторил: – Не убивал!
– А кто убил? Кто был с тобой в церкви?
Полди Харт открыл глаза, облизнул пересохшие губы и с нескрываемой горечью спросил:
– Да какая теперь разница? Кто поверит простому школяру?
Меня чуть слеза от надрыва в его голосе не прошибла. Такой талант лицедея пропадает!
– Чудак-человек! – фыркнул палач. – Кто первым подельников сдаст, тому на суде и веры больше!
– Именно, – кивнул я. – А продолжишь запираться, мы под тобой костерок разведем. Сжечь не сожжем, так – подкоптим слегка филейную часть. Лучше начинай говорить.
– Прав не имеете! – вновь выкрикнул Полди, но уже без былой уверенности.
– Убивать тебя нельзя – это да, а остальное – на мое усмотрение. Главное, чтобы до суда дожил.
Я протянул руку, и палач передал мне факел.
– Стойте-стойте! – запричитал Полди и задергался всем телом, пытаясь отодвинуться подальше от языков пламени. – Я все скажу! Все расскажу, только снимите меня отсюда! Снимите!
– Ты повиси пока, а там посмотрим. И говори уже! Не в твоих интересах тянуть время! Без рук остаться рискуешь! Отсохнут они у тебя или антонов огонь начнется, придется отрезать! Говори!
Школяр надсадно засопел, наморщил лоб, слизнул выступившие на верхней губе капельки пота. Ему было страшно. Очень страшно.
– Кто? – надавил я на арестанта. – Назови имя!
– Фальберт Бинштайнер! – выкрикнул школяр, сломавшись. – Со мной был Фальберт Бинштайнер!
Я обернулся к писарю, дав ему знак записать названное школяром имя, затем спросил:
– Кто таков?
– Случайный знакомый! – принялся юлить Полди. – Столкнулся с ним в Риере. Фальберт интересовался старинными диковинками, услышал от меня о горной церкви Святой Берты и упросил ее показать!
Могло статься и так, что школяр назвал мне первое попавшееся имя, но описал он того самого сеньора, что приходил с ним в бордель. О приметной золотой фибуле тоже упомянуть не забыл.
– Где этот Фальберт обретался в Риере? Как и где ты с ним познакомился?
– Зачем это? – захлопал глазами Полди.
– Чудак-человек! – вновь не удержался от замечания палач. – Приятель твой давно из города ноги сделал. Как его искать прикажешь?
Школяр заерзал, запрокинул голову и взмолился:
– Снимите! Я уже рук не чувствую!
Я решил пойти ему навстречу. Палач спустил арестанта на пол, но, дабы тот не расслаблялся, закинул конец веревки на крюк и натянул ее, заставляя школяра подняться на цыпочки.
– Что с легендами, Полди? – спросил тогда я. – Какие такие предания ты знаешь о церкви Святой Берты?
Школяр захлопал глазами, но тут как в известной поговорке: коготок увяз – всей птичке пропасть. В конце концов я узнал все, что хотел, и немного сверх этого.
2
Допрос затянулся до вечера, и утомил он меня, пожалуй, даже больше, нежели самого школяра. А писарь так и вовсе с завидной регулярностью бегал на улицу, то ли глотнуть свежего воздуха, то ли избавиться от содержимого желудка. Палач оказался куда как крепче; полученную монету он отработал сполна, пусть и не пришлось ни рвать арестанту ногти, ни поджаривать ему пятки.
Все решили правильные вопросы, увещевания и угрозы. Да еще изредка приходилось прибегать к тычкам под ребра и затрещинам, но к пыткам их не отнес бы и самый отъявленный гуманист. Психологическое воздействие, не более того.
Свое дело сделала и порча. Она определенным образом подорвала волю Полди и задурманила его разум. Уверен – в камере школяр так и продолжал бы изображать потерю памяти, да и здесь он до хрипоты и сорванных связок отрицал всяческую причастность к смертям Ирмы и церковного сторожа.
У меня даже сложилось впечатление, что с момента ареста Полди только тем и занимался, что досконально продумывал свои будущие показания. Вполне могло статься и так, что сейчас он просто отступил на заранее подготовленные позиции.
Своей вины школяр не признавал и валил все на подельника, даже имел наглость заявить, будто бы шлюху они взяли с собой из желания развлечься в непривычной обстановке. Якобы он просто пошел на поводу у Фальберта Бинштайнера, не более того. Врал Полди весьма изобретательно и все сводил к банальной пьяной выходке, коими славятся школяры. Ирму, по его словам, зарезал озлобленный своей мужской немощью Фальберт, а школяр пытался спасти девке жизнь, тогда и перепачкался в крови. Что же стряслось с бедолагой-сторожем, он и вовсе видеть не видел, поскольку в панике кинулся к выходу.
И никакой черной магии, никаких ритуальных убийств. В ответ на вопрос о Белой деве школяр лишь удивленно хлопал глазами, а причастность к запретным практикам и вовсе категорически отрицал.
Врал, врал, врал. Юлил и врал. Я не мог поймать его на противоречиях, да не слишком-то и старался. Главное – сбитый с толку порчей арестант не сумел удержать язык за зубами, и мне удалось выудить – да что там? выдавить! – из него показания о тайном ходе в пещеру с алтарем, на котором некогда приносились жертвы хозяйке горы. Много лет назад его обнаружил один из предков Полди по материнской линии, но никого из посторонних в этот секрет посвящать не стал, рассказал лишь своему сыну. Так с тех пор и повелось.
– Там стоит статуя Белой девы, – хлюпая носом, сообщил школяр и тут же добавил: – Она вырублена в скале, но Фальберт рассчитывал вывезти ее и продать…
Уточнение вовсе неспроста сводило все к банальной жажде наживы. Полди всеми силами пытался избежать сожжения на костре, и пока что у него это неплохо получалось.
Ну да посмотрим, как он запоет после того, как я осмотрю тело Ирмы! Достаточно будет обнаружить следы запретного ритуала и признаки жертвоприношения, чтобы дать ход обвинениям в чернокнижии, а уж тогда коллеги со всем старанием вывернут школяра наизнанку. Ну а мне недосуг разбираться в его вранье.
Я вызнал, как попасть в подземелье, отпустил писаря и велел палачу тушить костер. Сам же погрузился в транс и решительным махом волшебной палочки содрал с арестанта черный сгусток порчи, еще не успевший к этому времени окончательно раствориться в его эфирном теле.
И вот здесь меня поджидал неприятный сюрприз. Нет, избавить школяра от опутавшего его проклятия не составило никакого труда, да только сгусток призрачной черноты при этом крепко-накрепко прикипел к жезлу. Чернильная клякса, через которую едва-едва прорывалось яростное сияние нанесенных на дерево магических формул, обвилась вокруг волшебной палочки, стряхнуть ее не получилось.
Теоретически я мог отодрать эту пакость левой рукой, но дотрагиваться до проклятия не хотелось. При одной только мысли об этом волосы на затылке встали дыбом, и я решил подождать. Либо потусторонняя мерзость перегорит сама собой, либо позже проведу обряд очищения. Пока что мне от порчи ни холодно ни жарко.
Полди Харта я вернул обратно в тюрьму, а сопроводительные документы и протокол допроса сдал в канцелярию, убив пару часов на сбор всех необходимых подписей и печатей. Дальше дело оставалось за малым: отыскать Фальберта Бинштайнера и допросить его, а после устроить обвиняемым очную ставку, но вот уже этим я заниматься не собирался. Хватило и того, что проследил за оформлением разыскных листов. Скоро в Рауфмельхайтен прибудут мои коллеги, они и доведут расследование до его логического завершения.
Покинув крепость, я отправился прямиком в церковь Святой Берты. Армейская бюрократия весьма неповоротлива и неспешна, уведомление о заброшенном языческом капище уйдет церковным властям в лучшем случае завтра, а сегодня никто не помешает мне разобраться со зловредным призраком.
Я с тревогой взглянул на затянутое облаками небо и ускорил шаг, желая покончить со всем до наступления ночи. Ночь – время потусторонних существ, а мне вновь встречаться с Белой девой нисколько не хотелось.
И пусть формально я определённым образом превышал свои полномочия, но отступаться от задуманного не намеревался. Припрут к стенке – сошлюсь на срочную необходимость избавить горожан от призрака, да и наличествовала в деле определённая юридическая коллизия: не уверен, можно ли считать примыкающее к храму капище истинно церковными владениями. А в остальном я в своём праве – провожу следствие по обвинению в чернокнижии школяра.
К тому же я вовсе не собирался распространяться о своём визите в капище без особой на то нужды. Разберусь с Белой девой, а там видно будет. Смотря какие улики обнаружатся против Полди Харта и его подельника. Скорее всего, мне и предпринимать ничего не придётся, и дело подождёт до приезда в город следственной группы.
Крутая лестница привела на паперть церкви, там я, не обращая внимания на протянутые руки, прошествовал через строй нищих и скрылся в храме. Внутри шли приготовления к вечерней службе и свечи еще не горели, всюду властвовал полумрак. Никто не помешал мне пересчитать выступавшие из стен пилястры и определить нужный.
Настороженно оглядевшись по сторонам, я зашарил руками по резному узору, уделяя особое внимание высеченным на камне лилиям, а когда пальцы уловили слабину и утопили резной завиток в полуколонну, ладонь свободной руки легла на украшавшую простенок розу. Я перенес на нее весь свой вес, и сразу с мерзким скрипом сдвинулась в сторону каменная плита.
Не без труда, но мне все же удалось расширить проем. Я ужом ввернулся в узкий потайной ход и полностью возвращать на место плиту не стал, оставил небольшую щель, дабы при необходимости выбраться наружу или хотя бы иметь возможность позвать на помощь. По словам Полди Харта, изнутри камень сдвигался рычагом, но школяр вполне мог утаить какой-нибудь важный секрет, и я решил не рисковать.
Ход оказался чрезвычайно узким; приходилось двигаться по нему боком, несколько раз я едва не съехал по ступеням куда-то во тьму. Меня так и подмывало плюнул на осторожность и сотворить магический светильник, но заклинание могло побеспокоить эфирное поле капища, а этого хотелось по возможности избежать. Решил не рисковать.
А потом я и думать забыл о магии. Проход расширился, превратился в пещеру с неотесанными стенами и терявшимся во тьме потолком, там до меня начали доноситься колыхания эфирного поля, упорядоченные и ритмичные.
Святые небеса! Где-то неподалеку творилась волшба! Кто-то проводит ритуал, и этот «кто-то» совершенно точно не был призраком Белой девы!
Я без промедления скользнул в транс, но не стал погружаться в медитацию, вместо этого попытался соединить в сознании реальность и незримую стихию. Окружающая действительность немедленно обрела дополнительную глубину, привычные цвета распались на удивительные оттенки, непроглядная тьма истаяла, превратилась в серый полумрак. Стали видны очертания каменных глыб и энергетические потоки, по которым то и дело пробегала дрожь творимой неподалеку волшбы.
Увы, просветление оказалось мимолетным, сознание надолго не задержалось на грани реального и нереального и вскоре потеряло связь с незримой стихией. Впрочем, особого значения это уже не имело, за этот миг картинка происходящего стала более-менее ясна.
Вооружившись пистолем, я взял в левую руку волшебную палочку и двинулся вперед, а уже через дюжину шагов привыкшие к темноте глаза уловили отсветы теплого огня. Свет лился из соседней пещеры; я добрался до узкого перехода и увидел масляный фонарь, стоявший на каменном полу. А за ним…
Полди Харт не обманул: статую Белой девы и в самом деле вырубили прямо в скале, и вырубили с невероятным мастерством. Ее каменные одеяния казались полупрозрачными, сквозь них буквально просвечивало белоснежное тело. Прекрасное лицо девы преисполняла неземная печаль, и вместе с тем от изваяния исходило ощущение невероятного могущества. Древний мастер постарался на славу…
Но статую я окинул одним быстрым взглядом, дальше всем моим вниманием завладела преклонившая перед ней колени фигура. Незнакомец закрывал собой расчерченную на полу схему; удалось разглядеть лишь несколько светящихся голубоватым сиянием линий да безжизненное женское тело с рассыпавшимися по камням прядями спутанных волос. Ирма!
В подземелье было холодно, но недостаточно, чтобы полностью остановить процесс разложения. Стоило лишь потянуть носом воздух, и до меня сразу донесся неприятный запах мертвечины.
«Некромант?!» – мелькнула шальная догадка, но я тут же выкинул ее из головы. Повелители мертвых предпочитали работать со свежим материалом, никто из этой братии не стал бы откладывать проведение своих мерзких обрядов на столь длительный срок. Да и привлекать к делу живодера-школяра некроманту не было никакой нужды. Нет, здесь что-то иное…
А ритуал между тем шел своим чередом. Колдун замысловатыми махами жезла ткал сложное полотно заклинания, и я прекрасно видел, как сплетаются воедино нити силы, охватывают покойницу незримой сетью и тянутся куда-то в неведомую даль.
Мне стало не по себе, и я даже прицелился в спину заклинателя, намереваясь прервать непонятный ритуал, пусть вмешательство в чужую волшбу и грозило неконтролируемым выбросом силы. Но сделать ничего не успел. Древнее капище вдруг залило мертвенно-голубым сиянием, а под каменным сводом из ниоткуда возникла полупрозрачная фигура Белой девы!
Призрак злобно оскалился, и в тот же миг свитая из эфира сеть спеленала и обездвижила его. Силовые нити загорелись нестерпимым огнем, а колдун вскинул руку с шаром из алхимического стекла. Белая дева оказалась не в силах противиться воле заклинателя, ее затянуло в магическое узилище, и поверхность шара вмиг покрылась толстой коркой изморози. Ангелы небесные! Вот уж поистине кардинальное решение проблемы неприкаянного духа!
Я устроил руку с пистолем в сгибе локтя и взял на прицел ритуалиста.
– Не советую! – сказал вдруг тот, оборачиваясь.
Седоватые волосы, породистое лицо. Сто против одного, что это тот самый Фальберт Бинштайнер!
В глаза будто сыпанули песка, я моргнул и едва не выругался. Теперь передо мной стоял не один, а полдюжины колдунов. Драная иллюзия!
– Магистр Вселенской комиссии против магистра ложи Скарабея! – рассмеялся ритуалист. – Занятное действо, пусть и с предсказуемым финалом!
Я не стал попусту молоть языком и провел волшебной палочкой по стене пещеры, как проводят закаленным резцом по стеклу. Незримая стихия задрожала, иллюзии замерцали и начали рассыпаться призрачной пылью одна за другой. И все бы ничего, да только сгинули все фигуры без исключения. Колдун исчез!
– Чертовски предсказуемо! – вновь донесся до меня смех Фальберта, а миг спустя он возник перед статуей Белой девы. – Не обессудьте, магистр, но я обязан довести эксперимент до конца!
Ритуалист вложил вместилище духа в каменную ладонь, затем обернулся ко мне и несколькими решительными махами жезла соткал вокруг себя мощный магический полог.
– А вот теперь я к вашим услугам! – заявил он с напускной легкомысленностью. Обманчивой легкомысленностью…
Магические формулы на стволе пистоля вспыхнули и погасли. Я ощутил сотрясшую оружие дрожь, но защита оказалась сильней; подпалить пороховой заряд Фальберту не удалось. Нимало этим не смущенный, ритуалист развел руками и обаятельно улыбнулся.
– Попытаться стоило! – произнес он с очаровательной непосредственностью, да только взгляд его остался холодным и расчетливым. Оценивающим.
– Брось жезл! – потребовал я. – Брось, застрелю!
– Уверяю вас, это не так просто! – сказал Фальберт и тряхнул волшебной палочкой. Так проверяет баланс незнакомого оружия перед боем опытный фехтовальщик.
Я опустил ствол чуть ниже, намереваясь прострелить ритуалисту ногу, и в этот самый миг глаза статуи засветились, а вложенный в ее ладонь шар взорвался брызгами алхимического стекла. Облачко призрачной энергии окутало изваяние, и, прежде чем вырвавшийся на свободу дух принял облик Белой девы, его затянуло в камень.
И сразу в спину шибанул ураган, да так шибанул, что бросил на колени и даже немного протащил по камням! Незримая стихия на миг приобрела материальное воплощение, оплела меня и сдавила череп, едва не вырвав из глазниц глаза.
Давление тут же отпустило, но мир изменился безвозвратно. Реальность растеряла всю свою глубину, стала блеклой и выцветшей. Небесный эфир, который пронизывал все и вся, сгинул, изваяние Белой девы впитало его, как впитывает воду губка. Статуя словно превратилась в некий портал, через который из нашей реальности утекала энергия, ее тянуло отовсюду, что-то уцелело лишь во мне да четках святого Мартина. А вот черное марево порчи сорвало с волшебной палочки и зашвырнуло неведомо куда. С волшебной палочки?!
Я не без труда поднялся на ноги и сделал несколько пробных махов, выписал дугу и пару замысловатых узлов, но в отсутствие эфира жезл впустую тревожил рассекаемый им воздух. Уверен, в подобной ситуации спасовали бы даже истинные маги. Более того, им пришлось бы даже хуже моего. Слишком уж тесно связаны они с незримой стихией, да и ангельской печати на спине нет ни у кого…
С нервным смешком я сунул ставший бесполезным жезл за ремень. Небесный эфир сгинул без следа, и лишенная магии реальность казалась ошеломляюще неправильной. Настолько неправильной, что словами этого было просто не передать. Мир стал ущербным и каким-то ограниченным, будто плоским. Никакой магии! Никакой!
Чужая воля касалась неприятными шершавыми прикосновениями, пыталась разорвать мое эфирное тело и пожрать его, бессильно соскальзывала и накатывала вновь. Захотелось зажать голову руками и броситься прочь, но я сдержался и приказал ритуалисту:
– Сцепи пальцы в замок! Живо!
Фальберт Бинштайнер меня словно не услышал. Порыв взбесившейся незримой стихии повалил ритуалиста на каменный пол, и он жадно хватал воздух разинутым ртом, по щекам катились крупные капли пота.
– Руки, живо!
Мой окрик вырвал ритуалиста из ступора, он потряс головой, оглянулся и сплюнул себе под ноги.
– Ненасытная тварь! Одной души ей мало, подумать только! Времена изменились, древняя дура! – обругал Фальберт Белую деву, поднялся на ноги и отбросил волшебную палочку. – Обманул сам себя, подумать только! Каюсь, магистр! Виновен! Для начала стоило дать вам бой. Но кто мог предположить такое? Уж точно не я…
Исчезновение эфира сказалось на колдуне самым пагубным образом, он будто не до конца отдавал себе отчет в происходящем. Впрочем, мне и самому приходилось несладко; в груди пульсировала боль, невыносимо болела голова.
– Вытяни руки перед собой! – повторил я, не желая стрелять. – Сцепи пальцы! Немедленно!
Но ритуалист лишь покачал головой и шагнул к фонарю, рядом с которым лежали его плащ и шпага.
– Предлагаю разрешить наши противоречия, как это и подобает благородным людям! – объявил он с той непрошибаемой уверенностью, коей отличаются представители старейших и знатнейших родов.
Фехтовальный поединок?! Да он спятил! Но нет, не спятил. Фальберт не стал хвататься за шпагу, вместо этого вытянул из-под плаща взведенный пистоль – миниатюрный, едва ли не игрушечный и вместе с тем смертельно опасный. Ангелы небесные!
Я дернул пальцем спусковой крючок, сыпанули искры, и после мимолетной – но такой нестерпимо долгой! – заминки оружие исторгло из себя серые клубы дыма, раскатисто грохнул выстрел. И тут же громыхнуло в ответ! Прогудевшая над плечом пуля угодила в стену за мной, вышибла каменную крошку и отскочила смятым комком свинца во тьму.
Бросив разряженное оружие, я выдернул из-за пояса второй пистоль и ринулся через облачко дыма. Изваяние Белой девы по-прежнему заливало пещеру своим призрачным сиянием, в его свете я увидел, как невредимый Фальберт Бинштайнер выпрямляется с обнаженной шпагой в руке.
– Брось! – сделал я последнюю попытку захватить его живым.
Ритуалист швырнул в меня фонарь и ринулся в атаку. Сверкнул клинок, грохнул выстрел. Фальберт споткнулся и завалился на пол, скорчился, зажимая ладонями простреленную грудь. Захрипел, попытался что-то сказать и… умер. Свинцовые пули разят ничуть не хуже боевых чар.
Чуждая этому миру воля продолжала корежить реальность, и точно так же отсутствие эфира корежило изнутри меня самого. Было гадко, мерзко и невыносимо противно существовать в месте, лишенном небесной благодати. Так и подмывало поскорее убраться из пещеры, но вместо этого я поднял шпагу застреленного ритуалиста.
– Твое время прошло! – неведомо зачем объявил я Белой деве и обрушил клинок на голову изваяния.
Звонко лязгнул металл, полетела каменная крошка. Сейчас больше пригодился бы молоток, но я справился и так. Очередной удар отбил любовно высеченное ухо и отколол кусок скулы, а потом голова Белой девы и вовсе развалилась сразу на несколько частей.
Обезглавленная статуя стала обычным куском мрамора, и былая покровительница этих мест лишилась якоря, связавшего ее с нашей реальностью. Незримую стихию перестали сотрясать судороги, в пещеру вновь вернулся небесный эфир, который, как известно, пронизывает все сущее и дарит жизнь каждому из нас – и светлейшему государю и презреннейшему из бродяг. А мы даже не задумываемся о том, сколь бесценен этот дар небес, принимая его как должное. Но стоит ему пропасть…
Я передернул плечами, прогоняя из головы дурные мысли, и в меркнущем свете горящего масла, вытекшего из разбитого фонаря, принялся обыскивать ритуалиста.
Ложа Скарабея. Придумают же люди, право слово…
Часть третья: Некромант
Глава 1
1
В Сваами я переправился уже на следующий день – никто и не подумал чинить мне в этом никаких препятствий. Напротив, бумаги Вселенской комиссии по этике предельно упростили отъезд, поскольку гонцам и прочему служивому люду не требовалось стоять в общей очереди, их пропускали в приоритетном порядке. А вот договариваться о месте в торговом обозе пришлось самостоятельно, и тут в ход вновь пошел мой изрядно отощавший кошель. Никто из купцов отнюдь не горел желанием помочь ближнему, и плату за провоз пассажиров они ломили немалую.
Что же касается незавершенного следствия, то не стало препятствием для скорого отбытия из Рауфмельхайтена и оно. Со смертью Фальберта разыскные мероприятия потеряли всю свою срочность и перешли в разряд повседневной рутины. Рано или поздно мои коллеги явятся в город, им и придется доводить дело до конца. А примчавшийся поутру каноник хоть и смотрел волком, но шум поднимать не стал.
Оно и немудрено! Мало того, что настоятели церкви несколько столетий и понятия не имели о языческом капище под боком, так ещё и семейство Хауфвинцей при желании можно было признать самой настоящей сектой. Ну а я в свою очередь не стал подливать масла в огонь и благоразумно умолчал о пробуждении и последующем разрушении статуи Белой девы, представив всё как схватку с застигнутым врасплох чернокнижником, который и насылал на добрых горожан дух убитой им девки. В общем, обошлось без скандалов. Пенять незаконностью проникновения в церковные владения мне не стали.
В путь караван выдвинулся через несколько часов после рассвета, сначала мы долго взбирались по обледенелой и заснеженной дороге к перевалу, затем опускались и вновь поднимались ко второму, уже не столь высокому хребту. Изредка до нас доносился глухой грохот и вздрагивала под ногами земля, тогда все начинали испуганно озираться по сторонам, но на прилегающих к ущелью склонах снега уже не осталось, никакая опасность нам не грозила.
С этой стороны выход на равнину некогда защищала еще одна крепость, но несколько веков назад ее за ненадобностью разобрали, дабы пустить каменные блоки на возведение стен Ольса – тогда еще не столицы герцогства, а испуганно жавшегося к горам приграничного городка.
От древней твердыни осталось одно лишь вырубленное в скале основание, где ныне располагались склады, лавки и постоялый двор, да еще пост с неизменной таможней и почтовая станция. Как по мне, здешние укрепления носили чисто символический характер, и осталось загадкой, зачем две дюжины грязных мужиков долбят кирками мерзлую землю и увозят комья на ручных тележках, откапывая заплывший крепостной ров.
Судя по изумлению моих спутников, происходило нечто из ряда вон выходящее.
– Никак проштрафились? – даже пробормотал возница телеги, озадаченно почесал затылок и посильнее натянул на уши шапку. Стылый ветер так и задувал.
Я решил не дожидаться, пока купец выправит разрешение на ввоз товаров, соскочил с телеги и направился прямиком к пограничному посту. Увы и ах, на местном наречении мне с трудом удавалось связать пару слов, а капрал и даже вызванный им унтер-офицер на североимперском не говорили. Пришлось дожидаться, пока один из таможенных клерков не снизойдет до моих просьб изучить бумаги о назначении в рёгенмарское отделение Вселенской комиссии по этике и не даст необходимые пояснения служивым. Зато после этого меня пропустили без всякой волокиты и даже пограничный сбор взяли по меньшему тарифу, нежели полагался к уплате простыми путешественниками.
Заодно таможенник предупредил, что последняя из сегодняшних карет отправляется в Ольс буквально через несколько минут, и я, хоть и был голоден как волк, не стал заходить в харчевню и поспешил прямиком на почтовую станцию.
Кругом царила суета, вереница повозок выползала из ущелья и упиралась в таможенный пункт. Одни обозы сразу после уплаты податей отправлялись в дальнейший путь, другие купцы предпочитали дать отдых лошадям и загоняли телеги на задние дворы местных гостиниц. Мало кто путешествовал сам по себе, поэтому в почтовой карете к моему приходу еще оставались свободные места, и ни задерживаться в этой дыре не ночь, ни набиваться к кому-то в попутчики не пришлось.
Расстояние от перевала до Ольса не превышало двух почтовых миль, и плата за проезд вышла не самая высокая. Причем монеты имперской чеканки кучер принял с величайшей охотой. Да он и цену сразу озвучил в привычных крейцерах, а после все время до отправления улыбался мне, словно старинному другу. Поневоле закрались сомнения, не содрал ли этот хитрец три шкуры, но чего уж теперь…
Дорога до столицы герцогства оказалась порядком разбита колесами груженных товаром телег, но большинство ям засыпали щебнем, и трясло экипаж не так уж сильно. Пусть нас и разместили по три человека на лавку, ехать было комфортно.
Я сидел у дверцы, на попутчиков внимания не обращал и пялился в маленькое окошко. В тени кустов и деревьев еще лежали сугробы, ноздреватые и грязные, а вот у дороги снег уже растаял, здесь властвовала липкая коричневая грязь. На открытых солнцу местах бурели голой землей проталины, листья деревьев еще не распустились, и в целом зрелище моему взору открывалось преунылейшее.
Время от времени карета обгоняла телеги, иногда попадались встречные обозы, да еще раз я заметил маршировавших по обочине солдат. Длинная вереница пехотинцев месила ботинками дорожную грязь, направляясь в сторону гор. Вслед за ними упряжка лошадей едва-едва тянула лафет с полевым орудием.
Откапывают ров, направляют усиление к перевалу… С чего бы это все?
Впрочем, мотивы военачальников великого герцогства Сваами недолго занимали мои мысли. Я позабыл о них сразу, как только скрылся из виду последний солдат. Куда больше беспокоило, успеем ли мы въехать в городские ворота, прежде чем их закроют на ночь, или придется дожидаться утра в чистом поле под стенами Ольса.
Волновался напрасно. Карета добралась до столицы герцогства за час до заката, да и о ночевке в чистом поле в любом случае не шло бы и речи: вокруг стен раскинулось широкое кольцо пригорода. На проложенных без какой-либо планировки улочках теснились друг к другу дома бедноты, а меж них ютились кузни, мастерские, харчевни, красильни, кожевенные мастерские, ночлежки для черни и гостиницы для тех, кто мог и был готов платить за комфорт.
Сам Ольс со стороны чем-то напоминал свадебный торт. На вершине центрального холма высились замки и храмы, а мощные крепостные сооружения превращали дворец герцога и резиденции знати в поистине неприступную цитадель. К той жались дома Среднего города, где обитали состоятельные бюргеры, мастеровые, ученый люд, чиновники, духовенство, дворяне, а также их многочисленная прислуга. Вторая стена уже не поражала воображение ни высотой, ни мощью. Едва ли ее стоило рассматривать в качестве серьезного рубежа обороны при штурме столицы, скорее, она предназначалась для сдерживания бунтовщиков, буде случатся какие-либо народные волнения.
Неплохо изъяснявшийся на североимперском кучер так и сказал: «Верхний город» и «Средний город». Заминка вышла лишь с переводом названия раскинувшегося кругом скопища трущоб, поначалу дядька обозначил их зубодробительным словом «суитсунаарелин» и лишь после долгих раздумий подобрал весьма приблизительный аналог «дымный пригород».
Дыма и в самом деле хватало с избытком; он валил из труб мастерских и жилых домов, затягивал улицы, клубился над крышами. И вместе с тем не имел к названию района никакого отношения. Оно закрепилось из-за пожаров, всякий раз после которых пригород отстраивался из пепла заново.
Публика здесь обитала сомнительней некуда, и приличному человеку бродить по узеньким грязным улочкам категорически не рекомендовалось. К счастью, нужды в этом и не возникло. Стражники на воротах Среднего города не стали цепляться к пассажирам почтовой кареты, мельком проглядели подорожные, собрали пошлину и разрешили проезжать.
Уже смеркалось, но я все же задержался на почтовой станции отправить письмо о своем скором прибытии в Рёгенмар и лишь после этого отправился на поиски жилья. Долго блуждать по незнакомому городу в потемках не пришлось: только вышел за ворота и сразу углядел на противоположной стороне дороги гостиницу «Серебряная форель». Туда и заглянул.
Языкового барьера не возникло, хозяин говорил на североимперском почти без акцента, только непривычно растягивал в некоторых словах гласные звуки.
– Конечно, у на-а-ас есть места, ма-а-агистр! – заулыбался белоглазый и белобрысый сеньор, выслушав меня. – Койка на но-о-очь – четыре сенти…
Невольно подумалось, что альвом – родителем Марты вполне мог оказаться представитель одной из здешних коренных народностей. Алты, вонды и лойсы по ту сторону гор заявлялись не так уж и часто, но случалось и такое. Правда, ни льда в глазах, ни серебра в волосах у моего собеседника не было. Но на то она и ведьма.
Я прогнал неуместные сейчас мысли и пояснил:
– Комната. Мне нужна комната. Еще ужин и завтрак.
– О-о-о! – Содержатель гостиницы округлил глаза и погрузился в вычисления, затем объявил окончательную сумму: – С вас одна ма-а-арка, ма-а-агистр, если нужен горячий завтрак, или три фердинга и пять сенти, если простой.
Я никоим образом не ориентировался в монетах местной чеканки и дал себе зарок прямо с утра отыскать лавку менялы, а сейчас развязал кошель и принялся доставать серебряные кругляши, внимательно следя при этом за реакцией хозяина.
Три фердинга и пять сенти…
Руководствуясь имперскими расценками, я выложил на липкий прилавок сначала пару монет по десять крейцеров каждая, затем присовокупил к ним гнутый грош и по лягушачьей улыбке хозяина, понял, что изрядно переплатил.
– Этого хва-а-атит! – уверил тот меня, сметая деньги. – Ва-а-ас проводят. Предупредите, когда за-а-ахотите ужинать.
– Сразу и поужинаю. Только отнесу в комнату вещи, – заявил я, никак внешне не выказав досады.
Не столь уж и великую сумму с меня содрали, переживу. Но к меняле все же непременно загляну. Завтра. С утра.
Но завтра – это завтра, а сегодня я до последней крошки умял принесенный ужин и стребовал с хозяина подогретого со специями вина.
– Глинтвейн? – наморщил тот лоб, верно, услышал незнакомое слово, затем расплылся в понимающей улыбке. – А! Глёг!
– Глёг, – повторил я за ним.
Содержатель гостиницы заколебался, явно размышляя, стоит ли включать в ужин напиток из привозного вина и специй, но в итоге все же позвал разносчицу:
– Хельга!
Что он сказал на местном наречии невысокой тетке, крепко сбитой и грудастой, я не понял, но вскоре та принесла кружку горячего красного вина, щедро сдобренного медом и какими-то пряными травами, а вот корицы, изюма и даже апельсиновых корок для меня определенно пожалели. Ну да ничего, выпил и так.
Неплохое завершение длинного трудного дня…
2
Следующим утром я проснулся позже обычного и долго умывался холодной водой, пытаясь прогнать липкую сонливость. Погода выдалась пасмурной, и вид из выходившего на крыши соседних домов окошка открывался самый безрадостный: город взяла в полон непроглядная серость. Казалось, низкие облака цеплялись за высокие шпили дворцов Верхнего города и рвались, осыпая дома мелкой холодной моросью.
Я склонился над тазиком и опрокинул на голову кувшин, а после стоял так какое-то время, отфыркиваясь и давая стечь с волос холодной воде. Затем вытерся и начал облачаться в загодя выложенное из дорожного мешка платье.
Требовалось выглядеть представительно и важно, в этом мне должны были помочь кожаные штаны, белая сорочка с кружевными манжетами и камзол. А еще – оружейный ремень с кинжалом и шпагой, серебряный перстень с червонной накладкой университетского герба да золотая печатка и нагрудная цепь с символикой Вселенской комиссии по этике. Завершали наряд вычищенные прислугой сапоги.
Стеганую куртку и не по погоде теплые шапку и варежки я надевать не стал, ограничившись шляпой и плащом, а футляр с парой пистолей запрятал на самое дно саквояжа. В герцогстве имперский патент не стоил и бумаги, на которой был написан, а здешний мне выправят лишь в Рёгенмаре.
По этой же причине не стал брать с собой и малютку Фальберта Бинштайнера. Миниатюрный пистоль с клеймом в виде единорога и кремневым замком, в отличие от моих красавцев, можно было легко укрыть под одеждой, но в случае его обнаружения охраной архиепископа разбирательства точно затянутся на целую вечность.
Спустившись в общий зал, я наскоро позавтракал и вышел на улицу. Весь Средний город Ольса представлял собой переплетение улочек с выстроенными без всякого плана домами. К стенам жались испещренные пятнами помоев сугробы, было сыро и холодно. Тем удивительней оказалось после долгих блужданий по глухим закуткам выйти на широкий проспект, прямой, словно полет стрелы. Замощенная брусчаткой дорога тянулась от окраины к воротам Верхнего города, и ни один фасад не выступал вперед, ни один особняк не нависал над мостовой. Поразительное зрелище для северных стран, где, по свидетельствам бывалых путешественников, достоин внимания лишь Свальгрольм, который основали еще во времена Полуденной империи.
С интересом поглядывая по сторонам, я старался держаться подальше от домов, дабы не принять на себя содержимое ночного горшка припозднившегося бюргера, но и на дорогу при этом не выходил. Там сломя голову носились верховые, громыхали колесами кареты, катили телеги и возы. Только зазевайся – мигом затопчут.
По идее, следовало незамедлительно выдвигаться к месту несения службы, но я решил немного задержаться в Ольсе и посетить резиденцию архиепископа. Нет, его высокопреосвященство не примет меня прямо сегодня; подобное развитие событий проходило по разряду истинных чудес. И в то же время представлялось вполне реальным удостоиться аудиенции… в некоторой не столь уж и отдаленной перспективе. Рекомендательное письмо епископа Кларнского вкупе с небольшим подношением секретарю могли самым серьезным образом повысить шансы на положительное рассмотрение вопроса.
Вот только для начала стоило постричься да еще привести в порядок бороду. И поскольку впредь я сорить деньгами не намеревался, то перед визитом к цирюльнику решил обменять монеты имперской чеканки на местные марки, фердинги и сенти.
Как назло, вывесок менял на глаза не попадалось, а потом улица расширилась и превратилась в пусть вытянутую и узкую, но все же площадь. Людей там заметно прибавилось, а помимо обустроенных на первых этажах лавок прямо среди мостовой стояли ряды палаток, а то и просто заваленных товарами прилавков. Кое-где на костерках грелись пузатые котлы с глинтвейном – о, простите, глёгом! – рядышком неизменно торговали свежей выпечкой, и аромат от нее плыл просто умопомрачительный.
А горожан, между тем, все прибывало и прибывало; никто ничего особо не покупал, все двигались в направлении центра. Для верховых и телег давно не осталось места, меня подхватил людской поток и потянул с собой, словно попавшую в бурный поток щепку. Не было никакого смысла сопротивляться, оставалось лишь брести вместе со всеми да придерживать рукой кошель на поясе.
Вскоре я приметил вывеску в форме весов и не без труда, но все же протолкнулся к высокому крыльцу лавки, на котором грыз яблоко белобрысый мальчонка лет двенадцати с фингалом под левым глазом. Рядышком пристроился хмурый молодчик в надвинутой на лицо войлочной шляпе; судя по смуглой коже и носу с горбинкой – сарцианин. Да и пацан весьма походил на полукровку: светлые волосы и черные глаза были сочетанием на севере не из обычных.
На двери висел массивный замок, и я поднялся на ступеньки, намереваясь дождаться появления менялы. Парочка отнеслась к моему появлению без всякой радости, но все же потеснилась.
С крыльца открывался прекрасный вид на площадь, и стало понятно, что всеобщий ажиотаж вызван грядущей казнью. Перед памятником какому-то конному рыцарю был установлен эшафот с виселицей и плахой. Пятерка приговоренных к повешению уже стояла на длинной скамье с просунутыми в веревочные петли шеями, рядом замерли подмастерья палача в черных колпаках с прорезями для глаз. Глашатай как раз зачитывал обвинительный приговор, но расслышать слова мешал гомон толпы. Да и что мне с тех слов? Так и так местного наречия не понимаю.
Помощники палача выбили скамейку, горожане взревели, висельники со связанными за спиной руками затряслись, затанцевали в петлях под громогласный счет толпы. Раз! Два! Три!..
Очень быстро приговоренные начали замирать один за другим, и вместе с ними стали умолкать зеваки. А хмурое небо все так же безучастно сыпало на площадь мелкую холодную морось. Не лучший день, чтобы отправиться в запределье. Хотя… погожим солнечным деньком умирать ничуть не менее паскудно.
Следующий приговоренный танцем с пеньковой вдовой уже не отделался, для начала ему переломали железным прутом руки и ноги, а после через воронку влили в рот расплавленный свинец. Судя по избранному наказанию, казнили фальшивомонетчика, но, к моему немалому удивлению, голосила толпа далеко не столь яростно, как прежде.
К нашему крыльцу прибились два благообразной наружности сеньора, и один, явно не желая быть понятым простецами, сказал на североимперском:
– Изготовишь пару фердингов, и тебя напоят расплавленным свинцом. Наводнишь страну поганой медью…
Дальше я не расслышал, толпа пришла в движение, сеньора и его спутника оттеснили в сторону. На помосте появился человек в черно-красном одеянии ордена Герхарда-чудотворца, и горожане принялись напирать, стараясь подобраться поближе к эшафоту. Судя по ругани и крикам, стража сдерживала натиск зевак с превеликим трудом. Неужто отправят на костер еретика?
Я едва подавил обреченный вздох. Никто не захочет пропустить такое развлечение, лавка точно не откроется, пока не завершится казнь. А сожжение может затянуться надолго…
Как в воду глядел: только начали зачитывать обвинение, и распаленная толпа взорвалась гневными криками и яростными воплями. Столь громких криков не удостоились ни безликие повешенные, ни фальшивомонетчик, и монаху то и дело приходилось умолкать и давать прокричаться разбушевавшимся горожанам. А уж когда на эшафот выволокли молодого человека в сером рубище, весьма тщедушного на вид, я и вовсе едва не оглох, до того пронзительно завизжала поблизости какая-то клуша. Да и остальные надрывали глотки, не жалея связок. Гвалт поднялся такой, что его должны были услышать и на небесах.
Впрочем, на небесах слышен и шепот. Незачем так кричать, нужно лишь вложить в молитву искреннюю веру…
Еретик едва переставлял ноги и, казалось, не отдавал себе отчета в том, сколь скверно обстоят его дела. Молодчики в черно-красных одеяниях споро привязали приговоренного к столбу и начали обкладывать хворостом. Из толпы полетели камни, гниль и нечистоты. Меткий бросок разбил еретику лоб; случайно досталось и стоявшим по бокам от него герхардианцам. Цепь стражников шагнула вперед, толпа качнулась и загомонила пуще прежнего, а лицо зачитывавшего приговор монаха раскраснелось так, словно это его самого не собирались даже, а уже поджаривали на медленном огне. Он опустил пергамент и начал проповедь, показавшуюся вдвойне бесконечной из-за того, что я не понимал ни единого слова даже из тех, что хоть как-то доносились до меня.
Ничего не оставалось, кроме как ждать окончания действа да глазеть по сторонам. Тогда-то я и обратил внимание, что на помосте видны лишь стражники да братья ордена Герхарда-чудотворца. Местного духовенства не наблюдалось вовсе, и было непонятно, по какой причине архиепископ не прислал на площадь никого из своих каноников, если уж не пожелал присутствовать на аутодафе сам.
Наконец сумбурная речь монаха подошла к концу, но костер под еретиком не разожгли и тогда. Настало время покаяния, и зеваки понемногу смолкли, то ли впечатленные торжественностью момента, то ли в предвкушении незабываемого зрелища.
Привязанный к столбу еретик заморгал, пытаясь избавиться от текшей на глаза из ссадины на лбу крови, а потом вдруг резко выкрикнул:
– Пророк был прежним!
Больше упрямцу ничего сказать не удалось. Разинутые в крике губы еретика захлестнула грубая веревка, и братья для верности стянули ее на затылке приговоренного так крепко, что порвали рот.
Толпа взревела, на эшафот обрушился новый шквал камней и грязи. Тут уж монах медлить не стал и дал отмашку поджигать хворост. Кто-то ткнул факелом в вязанки хвороста, но морось сделала свое дело: ветки отсырели и пламя никак не желало разгораться.
Яростные вопли горожан, суета, стелющийся над помостом сизый дым. Кто-то догадался плеснуть масла, и дело пошло шибче, но в целом экзекуция показалась мне той еще тягомотиной. Жалкое, душераздирающее зрелище. Впрочем, чернь осталась в восторге.
Я особо не следил за изредка прорывавшимися сквозь дымную завесу лепестками огня, позевывал и ждал появления менялы. Казненного было ни в малейшей степени не жаль.
Пророк – прежний? Альв?! В какую только нелепицу не уверуют иной раз люди!
Понемногу огонь угас, и дым рассеялся, открыв обгорелое жуткое нечто, оставшееся от человека. Удовлетворенные горожане начали понемногу расходиться, площадь стала пустеть, а торговцы принялись раскладывать на прилавках свои товары. Тогда и появился меняла.
3
Сразу после окончания экзекуции на крыльцо поднялся пожилой сарцианин, непривычно кряжистый для этого племени, с копной курчавых волос, некогда черных как смоль, а теперь казавшихся серыми из-за седины. На груди его солидно покачивалась цепь с эмблемой цеха золотых дел мастеров. Следом шел еще один сын ветра – молодой и поджарый.
Меняла потрепал по голове мальчишку с подбитым глазом, сунул ему мелкую монетку и сказал:
– Беги, сынок, купи пряник. – Затем обратил свое внимание на меня. – Сеньор по делу? – спросил он на хорошем североимперском.
Я подтвердил коротким кивком.
Сарцианин отпер замок и первым шагнул через порог, я прошел вслед за ним, сел за стол и выудил из-за обшлага камзола пару талеров, отобранных специально из-за сточенных краев. Скитания по городам и весям давно приучили меня, что не следует менять большие суммы в незнакомых местах, а люди подобной профессии лучше всего раскрываются, оценивая именно порченые деньги.
Меняла снял плащ, под тем оказался жилет, вышитый традиционными для северных стран узорами. Столь явное желание походить на местных уроженцев ничего, кроме улыбки, вызвать не могло, но я улыбаться не стал и молча пододвинул талеры на другую сторону стола.
Хозяин устроился напротив, пробежался по монетам пальцами и мельком глянул на них через увеличительное стекло, затем взвесил каждую по отдельности. Оба раза мерные гирьки перевешивали и приходилось добавлять к талерам дополнительные грузики.
– Монеты сточены! – вынес вердикт меняла. – В одной пятьдесят девять крейцеров, в другой – пятьдесят восемь крейцеров и один грешель.
Не став оспаривать вердикт, я молча кивнул, и тогда мастер углубился в сложные вычисления, ловко перекидывая нанизанные на спицы счетов костяшки с одной стороны на другую. Каждое свое действие он сопровождал необходимыми пояснениями, а под конец озвучил итоговую сумму:
– Четыре марки и три фердинга. Согласны?
Я вновь кивнул, но доставать кошель, дабы обменять остальные деньги, не стал. Прежде решил оценить монеты, которые предложит хозяин лавки.
Как в воду глядел! Тут все и пошло наперекосяк! Меняла пристально уставился на меня и немного помедлил, затем отправил талеры в прорезь крышки железного ящичка и начал выкладывать на стол какие-то медные квадратики. Пять, десять, пятнадцать и еще четыре – девятнадцать.
Я взял верхний и придирчиво изучил его. С одной стороны обнаружился герб великого герцогства, с другой – виднелась надпись «1 фердинг серебром».
– Что это, мастер? – спросил я, никак не выказав своего раздражения.
– Четыре марки и три фердинга, – немногословно ответил тот.
– Я отдал вам серебро, его и хочу получить взамен, – сказал я, не повышая голоса. – Если это… сложно для вас, просто верните мои талеры.
– Невозможно, – покачал головой меняла.
– Не отличите мои монеты от собственных в ящичке? – понимающе улыбнулся я, прекрасно знакомый с подобного рода уловками.
Хозяин лавки никак мое предположение не прокомментировал, лишь указал на нелепые фердинги и веско произнес:
– Эти деньги отчеканены на монетном дворе герцога. Отказ принять их грозит крупным штрафом и даже тюремным заключением.
Я позволил себе скептическую ухмылку и небрежным жестом повалил выстроенные в стопку квадратные монеты.
– Верить на слово… вам?
Слово «сарцианин» не прозвучало, но вполне ощутимо повисло в сгустившейся вдруг тишине лавки. Глаза мастера недобро сверкнули, на скулах заходили желваки, и все же он сдержал гнев и выложил на стол лист, скрепленный свинцовой печатью с коронованной рысью – гербом великого герцога.
Делопроизводство в Сваами велось на североимперском, и очень быстро я убедился, что меня не пытаются обмануть. Точнее, дурят на совершенно законных основаниях. Это не порадовало.
– И еще, сеньор! – холодно произнес меняла, буравя меня недобрым взглядом черных глаз. – Обращение монет иностранной чеканки на территории герцогства запрещено, всякий приезжий обязан сдать их при первой же возможности. Я сомневаюсь, что вы располагаете только двумя талерами. Мне стоит звать стражу?
Я подышал на перстни и навел блеск, потерев их о камзол.
Выход перекрывали два охранника, пока прорвусь через них, точно набегут зеваки. А хозяин пусть и сарцианин, но входит в цех золотых дел мастеров, стражники им точно прикормлены. Расклад препаршивейший. Зря оскорбил менялу, но если уж начал, то нет резона останавливаться на полпути.
Не понадобились медитации, не возникло нужды в осторожном погружении в транс. За эту зиму я изрядно натренировал свои не столь уж и выдающиеся способности, хватило одного лишь усилия воли, чтобы лавка на миг раскрасилась тонами, для которых не придумано названий ни в одном языке мира. И ярче всего в окружающей серости высветилась вышивка жакета менялы; некий искусный умелец вложил в замысловатые символы заклинание от морока и сглаза. Эфирное тело хозяина лавки виднелось смазанным и нечетким.
Это могло стать проблемой для деревенской ведьмы и даже затруднить работу лицензированному колдуну, но никак не мне. Ментальное воздействие – вещь несравнимо более тонкая. Зачастую в колдовстве даже не возникало нужды. Выявил слабое место и бей!
– Как вам Ольс? – поинтересовался я, откинувшись на спинку стула, и хозяин лавки едва заметно вздрогнул, выбитый неожиданным вопросом из колеи. Я не дал ему времени собраться с мыслями и продолжил: – В империи ваших соплеменников не жалуют, рад видеть, что здесь все иначе.
– О чем вы? Что вы плетете?!
– Ваш сын – полукровка, верно? А разве ограниченность черни не заставляет их ненавидеть полукровок, как ненавидят они все отличное и непонятное? Мальчик бегает по улицам совсем один. Кто знает, что может с ним случиться? Местные его знают, а приезжие? Те, которые перекати-поле без гроша за душой? Отчаявшиеся люди так злы, так жестоки…
Злые слова угодили точно в цель, заставили собеседника встревожиться и привели в смятение мысли.
Он с яростью глянул на меня; я ответил взглядом, полным ледяного спокойствия, не забывая при этом контролировать положение подручных хозяина лавки. Наконец по смуглому виску менялы покатилась капля пота, он судорожно сглотнул и коротко выдохнул:
– Подите прочь!
Я поднялся и начал без всякой спешки собирать со стола медные фердинги.
– Убирайтесь немедленно! – хриплым шепотом повторил меняла.
Так я и поступил, но, покинув лавку, уходить с рыночной площади не стал и спокойно прошелся меж торговых рядов, купил лесных орехов в медовой глазури, а после задумчиво побренчал в кулаке полученной сдачей: половиной фердинга и тремя сенти, как водится, медными.
Медяки переходили из рук в руки словно полноценные монеты; их принимали без всяких пререканий, разве что с каким-то оттенком обреченности. А вот расчеты серебром неизменно сопровождались яростным торгом. Горожане крайне неохотно расставались с мелкими, будто чешуйки, сенти, гнутыми фердингами и марками, неизменно сточенными по краям. Монеты старой чеканки ценились куда выше медяков равного достоинства.
Вымыв у лошадиной поилки липкие от медовой глазури руки, я дошел до заранее примеченного заведения цирюльника и жестами велел подровнять бородку и состричь изрядно отросшие за зиму волосы. После придирчиво оглядел себя в протянутое зеркало, пожалуй, даже излишне придирчиво. Встревоженный цирюльник что-то залопотал на местном наречии, но беспокоился он напрасно. Я ободряюще похлопал его по плечу и расплатился медью.
В зеркало я гляделся не столько из желания оценить работу мастера, сколько стремясь оценить происходящее за спиной. Предосторожность оказалась отнюдь не излишней: среди покупателей удалось заметить подручного менялы – того самого сарцианина, что стоял со мной на крыльце.
Никак не выказав обеспокоенности, я зашагал меж рядов, затем свернул на соседнюю улочку, а там спешно юркнул в боковой проход меж домами, темный и узкий. Встав в нише дверного проема, я вытянул заткнутый за ремень магический жезл и на пробу несколько раз крутанул его в правой руке.
Послышались быстрые шаги, мелькнула тень, и в проход заскочил мой преследователь. Вид пустого переулка привел молодчика в неописуемое изумление, а в следующее мгновение я выскользнул из своего укрытия и резким ударом врезал сарцианину жезлом по горлу. Преследователь схватился обеими руками за шею, выпучил глаза и повалился на колени. На ближайшее время ему определенно стало не до меня.
Я вышел из переулка, сунул жезл под плащ и поспешил к воротам верхнего города.
И без того впустую потерял добрую половину дня, пора уже заняться делами.
Глава 2
1
От стен Верхнего города веяло древностью. Сами крепостные сооружения выстроили, по имперским меркам, не так давно, а вот каменные блоки обтесали без малого тысячелетие назад; сюда их перевезли, разобрав старинную цитадель у перевала. В одном месте мне даже удалось заметить выбитое на камне тележное колесо со сломанными спицами: то ли некий солярный знак, то ли один из старейших прообразов святого символа. Спиц было семь.
Некогда Верхний город Ольса был сторожевой крепостью, часть его укреплений вырубили прямо в скале. Внутрь вели единственные ворота, за которыми начинался тоннель с глухими стенами и темными провалами бойниц в потолке. В случае осады защитники могли в свое удовольствие лить через них на врагов расплавленный свинец и кипящее масло, засыпать стрелами и камнями.
Вход в тоннель караулили гвардейцы в до блеска надраенных кирасах и шлемах, тут же крутилось четверо неприметных типов в цивильном платье. Кого-то из пытавшихся пройти этим путем горожан останавливали для расспросов, кого-то и вовсе без лишних разговоров поворачивали назад. У меня вид оказался представительным, на меня внимания не обратили.
Я прошел тоннель и озадаченно огляделся. Вокруг возвышались глухие каменные стены – если от подножия холма были прекрасно видны шпили и золоченые звезды кафедрального собора, то здесь они прятались за соседними строениями. Пришлось бродить по узеньким улочкам, выспрашивая дорогу у встречных. И это было совсем некстати – мало того что меня почти никто не понимал, так еще и серая хмарь в небе понемногу сгущалась, непогода все сильнее накатывала на город, окутывала его низкими облаками и посыпала моросью.
Ну и конечно же арки, крутые лестницы, переходы и галереи. Отыскать главный городской храм оказалось непросто, да и потом я еще с четверть часа рыскал по округе в поисках резиденции его высокопреосвященства архиепископа Ольского и всего Сваами Фредрика. И ведь располагался четырехэтажный особняк с отделанным мраморной плиткой фасадом и арочными проемами окон буквально в двух шагах, а наткнулся на него почти случайно.
У входа в резиденцию стояли два гвардейца в цветах герцога, еще парочка их сослуживцев прохаживалась в отдалении. Здешний архиепископ обладал лишь духовной властью, собственных наемников он не содержал.
Особняк встретил тишиной. Там не заламывали руки встревоженные просители, не суетились клерки и растрепанные писари, не носились сломя голову мальчишки-посыльные. Священнослужители и монахи следовали по своим делам без всякой спешки, в просторных коридорах с высокими потолками царило поразительное спокойствие.
Прежде чем я успел толком оглядеться, рядом невесть откуда возник священник в простой черной сутане.
– Чем-то могу помочь, сын мой? – спросил он.
– Подскажите, отче, с кем следует поговорить касательно аудиенции у его высокопреосвященства?
Мой вопрос удивления не вызвал, священник указал на одну из дверей.
– Прошу, проходите.
В кабинете скучали два монашка. Выслушав меня, один выудил из папки заполненный наполовину лист и без всякой охоты макнул в чернильницу заточенное перо.
– Вас внесут в список ожидания, сеньор…
Не было никакой уверенности, что вечером этот лист не используют для растопки очага, а то и чего похуже, но раньше времени я звенеть монетами не стал и для начала представился:
– Филипп Олеандр вон Черен, магистр-надзирающий Вселенской комиссии по этике.
Это заявление произвело воистину удивительный эффект: монашки уставились на меня во все глаза, словно я был юной девицей, задравшей вдруг перед ними подол платья.
– Могу я взглянуть на ваши бумаги, магистр… – неуверенно произнес юноша, откладывая перо.
Я выложил на стол пакет документов. Монашки на пару распотрошили его и разобрали мои грамоты, внимательно изучили подписи и печати, а после, удовлетворенные увиденным, предложили немного подождать в коридоре.
– Мы сообщим о вашем визите его высокопреосвященству, – сказал один из них.
Я кивнул и покинул кабинет, изрядно обескураженный тем интересом, что вызвало появление моей скромной персоны. Немного даже встревожился, но по здравом размышлении пришел к выводу, что для беспокойства нет причин.
Монашков заинтересовал не сеньор вон Черен, а магистр Вселенской комиссии. Едва ли мои коллеги здесь в таком уж большом почете, но кто знает, какие у них отношения с церковью? Быть может, есть некая негласная договоренность с канцелярией архиепископа?
Прохаживался по холлу я никак не менее получаса, а потом все тот же священник, что встретил на входе, пригласил подняться на третий этаж. Оружейный ремень с кинжалом, шпагой и волшебным жезлом пришлось оставить караулившим лестницу гвардейцам. Заодно избавился от плаща и шляпы.
– Его высокопреосвященство примет вас немного позже, – оповестил меня провожатый, заведя в просторную комнату с мягкими диванами.
Я кивнул и занял удобное кресло у широкого окна. Помимо меня аудиенции ожидали почтенный сеньор в летах, краснощекий холеный толстяк с золотым знаком Торговой гильдии и молодой черноусый дворянин в дорогом камзоле из зеленого бархата, при шпаге и кинжале.
В итоге пришлось проторчать в приемной больше часа. Но жаловаться было грех: секретарь пригласил меня вторым, стоило только выйти от его высокопреосвященства купцу.
Архиепископ Ольский и всего Сваами Фредрик был высок, сутул и лыс. А еще – благостен и добродушен; в уголках глаз и рта залегли глубокие морщинки. Невольно вспомнились слова отца, полагавшего своих улыбчивых собратьев куда более гибкими и опасными, нежели закосневшие в догмате веры святоши.
– Ваше высокопреосвященство… – склонился я, целуя золотой перстень.
– Присаживайся, чадо.
Я опустился на стул и неуверенно начал: