В причастности к бегству ведьмы меня не заподозрили. Лукас попросту ничего не помнил, а наши эфирные тела несли на себе явственные отпечатки постороннего воздействия. Да и разорванные Мартой кандалы свидетельствовали сами за себя.

— Я передал протест королю, кортесу и Верховному судье, — поглядывая на замерших с двух сторон молодых доминиканцев, торопливо произнес друг. — Но ответа все нет. Я надеюсь, может быть, завтра…

– Вы! – прорычал я, нацелив палец на брата Бруно. – Вы не связали ведьму должным образом! Это немыслимо!

Герхардианец и без того выглядел постаревшим на добрый десяток лет, а тут и вовсе буквально посерел. Оправдываться за недосмотр он даже не пытался.

— Не надо, — улыбнулся Исаак, — ничего уже не надо, Мади. Ты и так для меня много сделал.

– Все мы совершаем ошибки, магистр, – укорил меня приор и велел принести воды. – Ваш слуга помог арестовать чернокнижника, стоит возблагодарить Вседержителя хотя бы за это!

— Но конституции фуэрос…

Я принялся отмывать от засохшей крови усы и бородку, поморщился из-за боли в разбитом носу и спросил:

— Брось, Мади, — тихо рассмеялся Исаак. — Нет больше конституций фуэрос, прошло наше время, старик. Теперь их время наступило.

– Так травник действительно готовил то мерзкое зелье? Не собирался обдурить Уве, всучив обычный свиной жир?

– Готовил, – подтвердил приор. – Но сам детей не убивал, брал тела у знахарки, которая пользовала залетевших уличных девиц. Так что день сегодня удачный вдвойне. Ну, почти…

Мади проследил взглядом за широким жестом старого менялы и уперся взглядом в исполненных чувства своей правоты молодых монахов. И, было видно, понял.

Я осторожно прикоснулся к распухшему носу и попросил отвезти меня на квартиру. Герхардианцы в такой малости не отказали, и очень скоро я без сил повалился на кровать. Хотелось просто закрыть глаза и уснуть, но нервы были напряжены до предела.

Едва не погиб! Едва-едва! По самому краю прошелся! И если девчонку поймают… О таком развитии событий не хотелось даже думать.



А за два часа до аутодафе Исааку разрешили свидание с давшим на него показания сыном. Рядом с ним не стояли монахи, но Исаак чувствовал: каждое сказанное слово внимательно слушают.

Как заснул, не помню. Разбудил стук в дверь. Сердце испуганно дрогнуло и заколотилось словно бешеное, я вскочил с пистолем, левой рукой нашарил второй, но тревога оказалась напрасной: пожаловал Микаэль.

— Прости, отец. Я признал, что ездил к сеньору Франсиско, я не подумал, что он связан с гугенотом доном Хуаном Хосе.

Как обычно, маэстро Салазар принес с собой бутылку недурственного вина, но, вопреки обыкновению, с рифмами играть не стал. Лишь пригляделся ко мне и покачал головой.

– Ого! Кто это тебя так, Филипп?

Исаак отмахнулся. Инквизиторы просто обманули его сына.

– Роковое стечение обстоятельств. Не бери в голову, – поморщился я в ответ и кинул пистоли на кровать. Закатное солнце светило в окно, голова после недолгого сна была тяжелой, опухший нос невыносимо ныл.

– Уверен, что мне об этом знать не нужно? – усомнился Микаэль.

— Ты же сделал все, что должен? — спросил он, имея в виду доставку письма сеньору Франсиско.

– Инцидент исчерпан! – объявил я, подумал немного и попросил: – Герхардианцы ведьму ловят, держи нос по ветру. Услышишь что – сразу сообщи. Понял?

Для собственного спокойствия стоило бы поручить Марту заботам маэстро Салазара, но излишний интерес к этому делу мог выйти мне боком, да и где ее теперь искать? Наверняка девчонка уже убралась из города. Не совсем же она дурная, точно ведь убралась! Мне очень-очень хотелось в это верить.

— Да, — кивнул Иосиф.

– Мои возможности весьма ограничены, – не преминул отметить Микаэль, наполнил кружки, немного отпил на пробу, потом сказал: – Хотя твоего южанина найти удалось.

Я вмиг позабыл о Марте и потребовал:

— Он знает о том, что происходит?

– Рассказывай!

– Проследили от «Трех карасей». Снимает апартаменты в доходном доме неподалеку от Грёсгатан. Известен как Сильвио Вега. По бумагам представляет Банкирский дом Мастоци, но чем занимается, никто толком не знает.

— Конечно, — кивнул сын. — Такое сейчас по всей стране.

– Мастоци? – переспросил я. – Золотой Серп?

– Именно, – подтвердил Микаэль. – Келуя.

— И что он сказал?

В памяти всплыли прежние оговорки Сильвио, и в голове начала складываться определенная картинка. Золотой Серп. Значит, все же Золотой Серп…

– Едва ли представителя толстосумов с другого конца света пропустили бы к маркизу Альминцу… – задумчиво проговорил я.

Иосиф опустил голову, а Исаак замер. Покровитель города был обязан старому еврею многим, очень многим. Более того, он уже с прошлого урожая должен был вернуть все деньги по военному займу. Чтобы подкупить охранников и бежать, хватало и десятой части этого долга, а чтобы выйти из Трибунала чистым, достаточно было заплатить Комиссару пятую долю. Но для этого недоставало одного — возврата долга.

– И уж точно на такого человека не стали бы спускать псов! – рассмеялся маэстро Салазар.

– Найди тех, кто дежурил в тот день на воротах. Узнай, как именно отрекомендовался Сильвио.

— Грандам нравится, что евреев убивают, — неожиданно прямо ответил Иосиф. — Они не хотят возвращать свои долги по займам — по всему Арагону. И наш сеньор Франсиско не исключение.

– Проще сказать, чем сделать, – кисло улыбнулся Микаэль. – Охрану перевели, если так можно выразиться, на казарменное положение. В город они выбираются нечасто и не по одному.

– Займись этим! – потребовал я и вручил помощнику увесистый далер с гербом Силлесге на одной стороне и пузатым торговым парусником на другой.

Исаак обомлел. Он бы не удивился, если бы гранд струсил. Он бы не стал его винить, если бы сеньор Франсиско не нашел времени — война есть война. Но пожадничать?! Этого можно было ожидать от подмастерья, и старик никогда бы не подумал, что Сиснерос окажется настолько глуп.

Маэстро от денег отказываться не стал, допил вино и отправился к себе в каморку под лестницей. Я немного походил по комнате, потом махнул рукой и занялся приготовлениями к ритуалу. Разжег камин, сточил в мелкую пыль полученный от магистра Кирга амулет, а после закинул в котелок брикеты пчелиного воска, растопил их и всыпал туда янтарную крошку.

Фитили для будущих свечей уже несколько дней вымачивались в алхимическом растворе, поэтому я просто поместил их в формы и залил воск. Требовалось усилить пламя и связать его с эфирным полем, дабы оно укрепило узлы схемы и не позволило вырваться за ее пределы потустороннему.

— Боже… какой дурак!

После пришла очередь красок. Я выбрал из купленных слугой реагентов нужные, растер их и замешал в красящую жидкость. Та стала матово поблескивать и слегка загустела, но подобная консистенция подходила для моих целей даже больше. Нашлись добавки и для масла, которым я собирался заправить фонарь, а остатки воска я выскреб из котелка и нанес на купленное у стекольщика зеркальце. Получилась матовая поверхность приятного бледно-желтого оттенка.

И тут же вынес вердикт:

Провозился с приготовлениями я не так уж и долго и вполне мог осуществить задуманное уже этой ночью, но не решился. Слишком сильно выбило из колеи внезапное появление Марты. Разболелась голова, руки дрожали, скрип рассохшихся половиц заставлял замирать на месте и вслушиваться в тишину. Не стоило рисковать и пытаться провести в подобном состоянии и без того предельно сложный ритуал. Одна-единственная оплошность или даже просто мимолетная слабость – и меня постигнет участь много хуже чем смерть.

— Уезжай отсюда, Иосиф. Не жди конца.

Завтра. Все решится завтра. Если, конечно, Марта не даст себя поймать и у меня не появятся куда более насущные заботы, нежели проведение ритуала призыва одного из князей запределья…



— Но куда… — начал сын.

Как и было оговорено, Джервас Кирг заехал за мной по пути на службу. В кои-то веки пребывал он в прекрасном расположении духа, и даже тот факт, что улизнувшая из-под носа подчиненного ведьма будто канула в воду, толстяка нисколько не удручал.

Да и с чего бы? На момент побега причастность колдуньи к ученому сословию установлена не была, и находилась пленница в юрисдикции герхардианцев, вот пусть орден носом землю и роет, раз уж в миссии такие раззявы служат. А Вселенской комиссии поставить в упрек решительно нечего.

— В Амстердам, в Лондон, в Беарн — куда угодно! Главное, подальше отсюда. И немедленно.

Магистр Кирг выразился куда более витиевато, но смысл слов был именно такой. Вид моего распухшего носа толстяка так и вовсе откровенно развеселил, но я не обиделся.

Плевать! Главное, что розыски Марты оказались безрезультатны! Моя безумная затея оправдала себя! Радовало это просто невероятно.



Пока ехали, я доложил о вчерашнем визите хозяина «Жемчужной лозы», и Джервас Кирг под конец даже снизошел до похвалы:

– Отличная работа, Филипп! Занесите мне расписку, я поступлю с этим сутягой… как бы сказать… по справедливости! – заявил он, стараясь не смотреть на мой распухший нос, и фыркнул. – Полтысячи марок за поломанную мебель, подумать только!

– Медная монета дешевеет, – напомнил я.

Никогда ранее Бруно не делал столько бесполезной работы. Квалификаторы Инквизиции относили в разряд еретических книг все, что он описывал — до последнего тома, и это лишило их в глазах Бруно остатков уважения. Так что всего через месяц работы приемщиком он охотно уступил еврею-медику и за четыреста старых мараведи согласился не вносить в реестр несколько особенно ценных справочников на арабском и греческом. А еще через неделю — уже за две тысячи мараведи — «не заметил» нескольких учеников еврейской школы, спешно спасающих уже упакованную в ящики библиотеку от внезапного налета приемщика и писаря Инквизиции.

— Держи, — словно богатый сеньор, сунул он тяжеленный кошель с пятьюстами мараведи писарю.

Джервас Кирг только отмахнулся. Обсуждать эту тему он не собирался, а меня мало заботило, сколько из тех пятисот марок осядет в кармане магистра-управляющего как якобы уплаченные за причиненный таверне ущерб.

— Спасибо, сеньор Баена… — выдохнул потрясенный такой щедростью писарь, — вы во всем Трибунале один — человек…

– Хочу поручить Уве заняться еретиками из числа школяров, – сказал я, когда мы выбрались из кареты и зашагали через двор.

– Святотатцами, которые причисляют пророка к прежним? – догадался Джервас Кирг и задумался, но напоминать о невозможности проведения следственных действий не стал и махнул рукой. – Не возражаю. Давно пора прищемить этим поганцам хвост!

Бруно улыбнулся; он все лучше и лучше понимал суть Инквизиции, а в какой-то момент осознал, что и Трибунал, и Церковь, да и сама жизнь напоминает его клепсидру, построенную для сеньора Сиснероса.

– Уве лишь слуга магистра, а дело серьезное…

Толстяк понял меня с полуслова и поджал губы, потом предложил:

Олаф и представления не имел, как это все строить, а потому расчеты взял на себя Бруно. Однако вся горькая правда была в том, что, когда он выбил затвор и подумал, что только что превзошел отца, ничего не произошло — вообще ничего! Клепсидра не работала.

– Могу принять его в штат младшим клерком с годовым окладом в тридцать марок.

Бруно поморщился. Их спасло тогда только то, что сеньор Франсиско был в отъезде; он как раз объезжал свою «римскую колесницу», в которую запряг восьмерку «римских рабов».

Я кивнул. Пусть на столь мизерное жалованье в городе нельзя было прожить даже впроголодь, вопрос был вовсе не в деньгах, а в статусе. Уве не стоило упускать столь благоприятную возможность начать карьеру во Вселенской комиссии по этике.

— Он с нас кожу с живых снимет… — словно заклинившая шестерня, все повторял и повторял Олаф.

– Согласовывать с Ренмелем ставку нет нужды, я просто отправлю им уведомление по эфирному каналу. Сегодня подготовим бумаги, завтра вступит в должность, – оповестил меня Джервас Кирг.

— Знаю, — через раз отзывался Бруно, а потом сгреб все чертежи и расчеты и принялся за работу.

– Благодарю.

Я поднялся в кабинет, убрал плащ и шляпу на вешалку, перевязь с пистолями повесил на спинку стула. Приступать к бумажной работе не хотелось, все мысли занимала Марта. Сообщений об аресте девчонки не приходило, и во мне понемногу крепла надежда, что та сумела выбраться из города до начала облавы.

С бумагами в руках он обошел каждый узел титанического сооружения, но ошибки не обнаружил. Вода послушно выкачивалась из реки, поднималась и шла по акведукам, набиралась в огромную цистерну на самом верху башни, лилась на главное колесо, но вот колесо не вращалось. Оно явно было слишком тяжелым.

Нос ныл пуще прежнего, я посмотрелся в зеркальце и обнаружил, что под глазами набухли иссиня-черные синяки; вид у меня стал откровенно бандитский. Опустившись на подоконник, я уткнулся лбом в холодное стекло, да так и просидел какое-то время в бездумном оцепенении. После заставил себя собраться и начал сортировать протоколы осмотра выловленных из реки тел. Провозился с этим до полудня, и чем дальше, тем сильнее хотелось выпороть клерков Управы благочестия, до того безобразно они вели дела. В папке самым решительным образом не хватало некоторых обязательных документов, а больше всего лакун обнаружилось в медицинских заключениях, касавшихся осмотра распотрошенных тел. По иным случаям недоставало сразу нескольких листов.

И тогда Бруно подумал об обычных курантах. Сила опускающегося в башню груза давила только на крайнюю шестерню, а уже затем — от шестерни к шестерне — добиралась до стрелки.

В сердцах я выругался и отправил Уве к секретарю полицмейстера за разъяснениями. Паренек отсалютовал и выскочил из кабинета, насвистывая какую-то простенькую мелодию. Известие о грядущем назначении привело его в неописуемый восторг.

Бруно прорисовал новый чертеж, и в считанные часы плотники соорудили целый каскад колес, а эта махина тронулась и пошла.

Аппетита не было, на обед я прерываться не стал, вместо этого занялся сортировкой сообщений о случаях запретной волшбы. Как и прежде, разделил доносы на две стопки: в первую откладывал послания с упоминанием конкретных имен, во вторую – все остальные.

«Каскад… — думал Бруно, исподволь наблюдая, как ученики еврейской школы бегом грузят ящики с фолиантами на телегу. — Жизнь — это каскад…»

Я уже заканчивал просматривать подметные письма, когда из Управы благочестия вернулся раздосадованный Уве.

– Больше у них ничего нет, – передал он ответ секретаря полицмейстера.

Он хорошо представлял себе, насколько тяжелой конструкцией является такая огромная страна, как Арагон. Даже чтобы чуть-чуть ускорить ее неслышное тиканье, требовались невероятные усилия, но невидимый Часовщик знал, что такое каскад… и начал сдвигать Арагон поэтапно — с самой обычной монеты. Той самой, из-за которой Бруно чуть не залили в глотку свинец.

Я помянул ангелов небесных, порылся в документах и выудил лист, на котором значилось имя проводившего вскрытие медика.

– Отыщи профессора Эдлунда с медицинского факультета, попроси утром подойти ко мне для беседы. Если понадобится, будь настойчив.

– А где его искать? – растерялся Уве и взъерошил и без того растрепанные волосы. – В университете или на квартире?

Лишь теперь Бруно осознал, сколько движущей силы скопил Часовщик, облегчив все мараведи по всей стране всего на треть. Лишь теперь стало ясно, сколь грамотно он поступил, убрав главный регулятор размеренного движения монеты — еврейские обменные конторы и вставив свой — орденский. Потому что лишь тогда Часовщик сумел собрать все золото страны в одних руках.

Я закатил глаза.

– Справься в Управе благочестия, они должны подсказать!

Да, кое у кого возникли сомнения, туда ли их ведут, и люди кинулись проверять церковные «чертежи». Но Часовщик и здесь не оплошал, и все первоначальные книги — греческие, арабские и еврейские — пошли в костер. Вместе с теми, кто слишком хорошо запомнил их содержание.

– Сделаю, магистр, – пообещал слуга. – Что-нибудь еще?

А потом он заменил золото медью, и невидимые куранты Арагона встали, и это было правильно, потому что, прежде чем что-то менять в механизме, часы просто необходимо остановить.

– Поговори с профессором и занимайся своими делами.

– Благодарю!

Это было похоже… Бруно на секунду задумался и вдруг вспомнил увиденный им в Сарагосе механический кукольный театр внутри курантов. Теперь этот «театр», по сути, паразит на теле часов, претендовал на то, чтобы заменить собой даже сами куранты. Уже теперь монастыри почти поглотили производство самых важных вещей, а некогда самоуверенные мастера вымаливали заказы у Церкви.

– Нет, стой! – остановил я Уве и попросил его сходить в ближайшую аптеку за одним из кремов, коими потерявшие свежесть дамочки замазывали свои морщины. Хотелось хоть как-то скрыть синяки.

Уве убежал вприпрыжку, а я вновь занялся разбором обвинений в чернокнижии. Самые завиральные анонимки и заведомые наветы убирал в сторону, но со счетов их не сбрасывал, просто откладывал на будущее. И как-то очень быстро пришло понимание, что я не создан для кабинетной работы. Если многочасовое выискивание в книгах ответа на нужный вопрос никогда меня не раздражало, то разбор кляуз и доносов несказанно угнетал. Да еще сидел будто на иголках из-за Марты. Только бы ей хватило ума убраться из города и не попасться герхардианцам. Только бы хватило ума и удачи…

А люди только и делали, что смотрели на броские «куклы» суровых, но справедливых комиссаров и приемщиков, плохих евреев и морисков, мудрых короля и королевы, почти божественного Папы Римского, и никто не понимал, что это все — лишенный всякой практической пользы театр. Что его блеск и мишура служат лишь одному — отвлечь от созерцания всегда правдивых часов самой жизни.

Я даже собирался под каким-нибудь благовидным предлогом улизнуть со службы, но тут небеса откликнулись на мою безмолвную мольбу, надоумив Джерваса Кирга собрать всех магистров на обед. Как видно, главе отделения не терпелось похвастаться успешным задержанием зловредного чернокнижника и арестом выданной тем ведуньи.

Упускать случая познакомиться с коллегами я не стал, благо синяков под кремом было почти не видно, но, в отличие от вчерашних посиделок, ограничился сидром. К тому времени, когда явился маэстро Салазар, все были уже в изрядном подпитии, и мой уход остался незамеченным.

— Если так пойдет, однажды вместо точного времени люди будут видеть один лишь театр, — вслух подумал он.

– Слуги закона весело живут, – усмехнулся Микаэль, стоило мне взобраться в седло приведенной им на поводу лошади, – сладко кушают, премного пьют!

— Что вы говорите? — заискивающе переспросил писарь.

– Заметь – на свои.

— Нет, ничего, — покачал головой Бруно.

Маэстро Салазар только рассмеялся. Я не стал ему ничего доказывать, голова была занята совсем другим. Совсем-совсем другим. Хорошо еще на узеньких улочках Старого города в это время уже не наблюдалось дневной сутолоки и никто не бросался под копыта лошадей; ехали мы свободно.

– Сегодня видел Сильвио, – нарушил вдруг Микаэль затянувшееся молчание.

– В самом деле? И где же?

Было и еще одно сходство Инквизиции с механизмом часов — потери. Что в построенной им клепсидре, что в сарагосском кукольном театре часть энергии тратилась на обслуживание самого движения, а попросту говоря, воровалась шестеренками — как сейчас.

– Караулил охранников маркиза у Рыцарского холма, а твой герр Вега как раз там прогуливался.

Я задумчиво хмыкнул.

– Думаешь, его появление не случайно?

Вот только Бруно не был шестеренкой. Его не устраивало это примитивное, до самых мелочей понятное вращение в одних и тех же пазах. И он не верил, что в мире нет чего-то несравненно более сложного и высокого.

– К воротам он не поднимался, если ты об этом, – уверил меня маэстро Салазар.

– За ним все еще следят? Пусть докладывают тебе обо всех перемещениях. Обо всех! Это важно.

А потом Бруно попал в кабинет одного из еретиков и обомлел. На стене прямо перед ним висела огромная, в человеческий рост, схема. Более всего эта схема напоминала огромный часовой механизм. Но это не был часовой механизм.

Микаэль поправил широкополую шляпу и пообещал:

— Что писать? — напомнил о себе писарь.

– Будет исполнено, монсеньор.

Я фыркнул, выбрался из седла и кинул поводья помощнику. Тот повел лошадей в каретный сарай, где хозяин выделил нам угол, а я поднялся в мансарду, запер за собой дверь и повалился на кровать.

— Подожди, — остановил его Бруно и посмотрел на прижавшегося к стене, белого от ужаса еретика. — Это что?

Сегодня. Долгие поиски завершатся именно сегодня. Очень надеюсь на то…



Наверное, я задремал; когда открыл глаза, на улице уже стемнело. Разбудил какой-то посторонний звук, и ладонь сама собой легла на рукоять пистоля. Шорох повторился, но определить его источник не удалось. Мыши?

— Небо, — выдавил тот.

Стекло легонько дрогнуло, я вскинул оружие, заметил в свете луны прижавшуюся к скату крыши фигуру и едва не пальнул, лишь в самый последний миг удержался, неким наитием угадав в темном силуэте знакомые очертания.

Святые небеса! Ну за что мне это?! Выругавшись, я сдвинул защелки и приоткрыл раму, Марта ловко скользнула в комнату, подошла к столу и жадно напилась из глиняного кувшина.

— Как так — небо? — не поверил Бруно. — Я же вижу, что это из механики.

– Ты что здесь делаешь?! – прорычал я.

Сорочка враз промокла от пота, накатил озноб. И страх… Я ощутил страх.

— А это и есть механика, — глотнул еретик, — только небесная.

– А куда мне еще было идти? – не оборачиваясь, спросила ведьма. – Меня ищут. Долго прятаться по темным углам я не смогу.

– Ты должна была убраться из города!

Бруно подошел к схеме и жадно обшарил ее взглядом. Он чувствовал, видел эту красоту… и не понимал.

Марта развернулась и взглянула на меня с нескрываемым удивлением.

– Шутишь, Филипп? За городом ничего не стоит отыскать беглеца! Там любой чужак как бельмо на глазу!

— Научишь? — повернулся он к еретику.

– Деревень много!

– Не больше, чем домов в городе.

Я вновь выругался и опустил пистоль.

— Вы что, сеньор Баена! — дернул его за рукав писарь. — Это же астрология!

– Ко мне зачем пришла? – спросил уже спокойней. – Деньги у тебя есть, чего надо?

Монашескую рясу Марта сменила на мужское платье, серебристые волосы обстригла и вычернила сажей, бледную кожу припудрила пылью. Мало кто опознал бы сейчас в этом тонкокостном юнце девицу.

— Помолчи, — выдернул рукав Бруно и снова обшарил схему взглядом.

– Меня ищут, Филипп. И мне больше некуда идти. Я не сплю вторые сутки, третьи на ногах не продержусь. И потом, ты обещал научить меня магии, если я справлюсь с оковами. – Девчонка вытянула перед собой руки. – Я справилась!

Я проклял тот миг, когда повстречался с настырной ведьмой. И проклял совершенно искренне, у меня как раз кольнули поясницу отголоски былой боли.

– Не шевелись! – приказал я, подступил к Марте и прикоснулся левой рукой к ее шее. Ощутил легкое биение жилки и резким движением пальцев захватил частицу эфирного тела. Ведьма вскрикнула от неожиданности, будто жест причинил ей физическую боль. Возможно, и причинил. Меня это нисколько не волновало.

Правой рукой я стянул с запястья четки, отыскал свободную янтарную бусину и втолкнул в нее искорку чужой ауры, запечатал там своей волей, после недобро усмехнулся.

Он слышал про астрологов от Олафа. У них в городе их не было, но приемный отец говорил, что на астрологии основано все: и календарь, и часы — все!

– Зачем это? – с тревогой спросила Марта.

– Всякий раз, когда ты неожиданно оказываешься рядом, это заканчивается для меня плохо. Больше такого не повторится.

Ведьма поджала губы, лицо ее стало жестким и строгим. Скулы заострились, рот превратился в узкую щель.

— Сначала я тебя должен алгебре научить, — внезапно подал голос еретик, — затем геометрии… а меня, я так вижу, сегодня заберут.

– Ты не доверяешь мне…

— Не бойся, брат, — не отрывая взгляда от немыслимо красивых парабол, тихо проговорил Бруно астрологу, — я тебя никому не отдам. Все в моих руках. Только научи.

– И вполне заслуженно! – отрезал я, кинул пистоль на кровать и разрешил: – Можешь остаться на ночь, завтра решим, что с тобой делать.



– Не нужны мне подачки! – гневно сверкнула своими льдисто-серыми глазами Марта, оскорбленная до глубины души. – Ты обещал научить меня! Обещал!

Я лишь вздохнул. Стоило бы следить за своим языком, но что уж теперь? Избавиться от трупа далеко не так просто, как это представляется на первый взгляд, да и кровь имеет свойство просачиваться в щели, а соседи снизу отнюдь не придут в восторг от красного пятна на потолке.

С какого-то момента Генерал начал прислушиваться к мнению Томазо особенно тщательно. Но даже он изнемогал от нетерпения.

– Умойся и приведи себя в порядок, – распорядился я, затянул перевязь и убрал в нее пистоли. – Запри за мной дверь и никому не открывай. Обсудим твое будущее завтра.

– Но…

— Может, пора? Сколько можно ждать?!

– Завтра, сказал! – рыкнул я, схватил холщовую сумку с материалами для ритуала и выскочил за дверь.

— Рано, — качал головой Томазо.

Кто-то на небесах всерьез вознамерился испытать меня на прочность…

2

По его данным, только две трети значимых для Арагона крещеных евреев были арестованы Трибуналом, и лишь половина из них была приговорена. А Томазо хотел, чтобы петля на шеях высокомерных грандов затянулась потуже.

Выскользнув через черный ход, я немного поплутал по окрестным улочкам, убедился в отсутствии слежки и двинулся прямиком к Рыцарскому холму. Но отправился не в гости к маркизу Альминцу, сейчас меня интересовал сгоревший квартал по соседству. Там хватало заброшенных домов, да и буйство огненной стихии серьезно исказило эфирное поле: последствия ритуала будут не так заметны, а достучаться до обитателей запределья на пепелищах обычно легче, чем где-либо еще. За исключением разве что мест силы.

Время было позднее, прохожие попадались навстречу лишь изредка, а цеховые кварталы я старательно обходил стороной. Один раз увидел троицу квартальных надзирателей и заблаговременно свернул на перекрестке, не желая привлекать внимание стражей порядка. В небе серебрилась растущая луна, но на узенькие улочки ее свет не попадал, было темно, и меня не заметили.

— Гранды и так уже вошли в Каталонию! — едва сдерживаясь, чтобы не заорать по привычке, сообщал Генерал. — Или ты хочешь, чтобы они добрались до Арагона, а всех нас перевешали на деревьях?! Так ты дождешься! Немного осталось.

До сгоревшего квартала я в итоге добрался без приключений, а там пришлось изрядно побродить среди закопченных развалин, прежде чем обнаружил полуподвал, где уцелели не только солидные каменные стены, но и перекрытия первого этажа. Нырнув в темный провал дверного проема, я разжег фонарь и двинулся по узенькому коридору в поисках подходящего помещения. Одна из комнат оказалась просторной и не слишком замусоренной, да и до потолка в ней вполне можно было дотянуться рукой.

Очистив засыпной пол от разного хлама, я подмел его прихваченной с собой метелкой, наскоро измерил шагами расстояние между стенами и, высчитав нужное место, установил фонарь. После пришла очередь покрытого тончайшей восковой пленкой зеркала. Когда с размещением символических воплощений солнца и луны было покончено, я с помощью заранее вымеренных веревок наметил центр схемы и прочертил несколько кругов.

Томазо был непреклонен. К тому времени, когда мятежные, поддерживающие Австрийца гранды вошли в Каталонию, нужных Трибуналу евреев арестовали почти всех, но опять-таки большей части из них приговоры еще не были вынесены.

Дело продвигалось чрезвычайно медленно, приходилось по нескольку раз перепроверять каждый свой шаг и контролировать расположение линий относительно светильника и зеркала, не забывая, впрочем, и о сторонах света. Оно и немудрено – малейшая ошибка могла привести к непоправимым последствиям. Следовало со всей тщательностью отгородиться от запределья, запереть его в пределах схемы, а после и вовсе отсечь. Профессор Костель использовал для этого специально разработанный им поворотный механизм, мне же оставалось полагаться исключительно на нестандартное мышление и предсказуемость обитателей потусторонней стихии.

И только когда поддерживающие Австрийца мятежные гранды заняли соседнюю Каталонию целиком, Генерал не выдержал.

Да, одного лишь имени было недостаточно, чтобы взять под контроль демона, не говоря уже о князе запределья. Истинное имя привлекало внимание потустороннего создания и открывало ему дорогу в реальный мир, да еще помогало заклинателю низвергнуть мерзкую тварь обратно, и не более того. Серьезной власти над выходцем из запределья оно не давало. Волю должны были сломать ритуал и сила духа демонолога.

Именно поэтому лишь самонадеянные глупцы рисковали обращаться к истинным повелителям иного мира: князьям запределья и падшим ангелам. Им поклонялись и приносили кровавые жертвы, их молили даровать могущество, но не вызывали в нашу реальность, ибо расплата за такое была неотвратима и страшна.

— Все, Томас, хватит! — отрезал он, услышав очередной отказ. — Ты заигрался.

Вписав в окружности пятиконечную и семиконечную звезды, я принялся, беспрестанно сверяясь со списком, заполнять получившиеся сектора нужными символами. Работа ножом по засыпному полу выходила грубоватой, под стать доморощенному чернокнижнику-самоучке, но каллиграфический почерк сейчас был и не нужен. Главную ставку я делал совсем на другое.

Беда была в том, что ни Генерал, ни тем более Папа не проходили той школы, какую прошел Томазо. Да, они понимали, что в игре «кто кого переглядит» выигрывает лишь тот, кто сумеет не отвести глаз, но никто из них никогда не играл в эту игру в запертом темном зале, с опытными, циничными монахами на той стороне. Томазо играл, и ставка в этой игре был он сам, а в память об этом все его тело было покрыто шрамами.

Когда на схеме осталось лишь несколько свободных участков, я достал новый комплект веревок и принялся вымерять ими окружности уже на потолке. Чрезвычайно важно было совместить центры обеих схем, при этом радиусы верхних кругов требовалось сделать чуть больше. Доски ножом я царапать не стал, все символы выводил специально подготовленными красками.

Вот только теперь его противниками могли стать и теряющие терпение люди Ордена, включая Генерала.

От неудобной позы очень быстро свело шею и занемела рука, приходилось беспрестанно прерываться и разминать мышцы. Когда наконец все было готово, я снял с четок последнюю свободную бусину с эфиром, зажал ее в пальцах и принялся усиливать прочерченные на полу линии. Заточенная в янтарный шарик энергия легко вытекала наружу и впитывалась в землю, покрывая ее спекшейся коркой. Левую руку моментально пронзила резкая боль, а кожу обожгли укусы призрачных ос, но самое неприятное – самое неприятное и опасное! – было еще впереди.

Вынув из сумки перетянутые шнурком свечи, я оплавил низ каждой из них над огоньком фонаря и установил на внутренней окружности в вершинах пятиконечной звезды, а после – на внешнем круге, который ограничивал звезду семиконечную.

— Хорошо, — согласился Томазо. — Начинаем.

Руки у меня откровенно дрожали; я зажигал фитили и попутно накладывал на семь внешних свечей усиливающие магическую защиту наговоры. Решиться прочесть формулу призыва никак не получалось. Оно и немудрено! От меня ведь требовалось не просто нарушить законы божественные и людские, но и переплюнуть большинство чернокнижников! Опытный демонолог при должной удаче мог поработить неприкаянного духа из верхних слоев запределья или даже бестию не из самых могущественных, но никому еще не удавалось навязать свою волю князьям запределья. Являясь в наш мир, те одним своим присутствием искажали реальность и безо всякого труда пожирали души призвавших их глупцов.



Хотелось верить, что я хорошо отгородился от запределья и защита продержится хотя бы несколько мгновений. Ангелы небесные! Да я даже не собирался открывать полноценный проход, лишь маленькую щелочку, через которую не сумеет прорваться никто по-настоящему могущественный!

И все же… и все же я обрекал на вечные муки свою бессмертную душу. И хоть прекрасно осознавал это, поступить иначе не мог. Все было решено многие годы назад.

Все кончилось, когда в Сарагосе одновременно сожгли около восьмисот евреев — от двенадцати до девяноста двух лет. Преследования, как по команде, прекратились, а все свободные силы Инквизиция бросила на сортировку конфискованных еврейских архивов.

Я набрал в легкие побольше воздуха и на одном дыхании прочитал формулу призыва Тилло Дибьенского, ученика лесного мага и князя запределья. Вероятно, самого слабого из всех, но даже самый тщедушный человек легко раздавит муравья…

Бруно это не расстраивало; к тому времени он стал владельцем доброй полусотни домов, огромной библиотеки по астрологии, алгебре и геометрии, приличной суммы денег и небольшого пригородного поместья. Туда он, кстати, перевез и отца, и астролога.

Формула не сработала – то ли что-то напутал переписчик «Имен всех святых», то ли подвел гнусавый из-за разбитого носа голос. А быть может, меня просто не услышали, ибо бездна – воистину бездонна…

Олаф давно уже ходил сам, постепенно отважился поглядывать на окружающий мир, и наступил миг, когда он попросил дать ему инструменты. Понятно, что Бруно мгновенно привез в поместье целую часовую мастерскую, но Олафа заинтересовали только самые маленькие инструменты.

Но нет – огонек свечи в ближайшем луче пятиконечной звезды вдруг затрепетал, потерял свою теплоту и стал бесцветным. Я сдвинулся относительно схемы, повторил должным образом измененный призыв и на сей раз уловил явственный отклик. Пахнуло затхлостью, в ушах зазвучали жуткие стоны, расстояния исказились, ангельская печать на спине резанула застарелой болью. На миг я заколебался, но тут же пересилил постыдную неуверенность и в третий раз выкрикнул формулу призыва.

Это оказалось уже не столь просто, на сей раз потребовалось приложить немалое усилие воли – я словно пытался вдавить костыль в неподатливую почву, наваливаясь на него всем своим весом.

— Я маленький человек, — опустив голову, произнес он, — и я хочу сделать маленькие куранты… вот такие.

Следующее прочтение формулы разлилось по телу изматывающей слабостью, на висках выступил пот, сбилось дыхание. Показалось вдруг, будто стою на тоненьком льду, а он трещит и прогибается под ногами. Возникло нестерпимое желание броситься наутек, но нет – я в пятый раз выкрикнул призыв, и тот вырвался из пересохшей глотки сгустком тьмы.

Бруно опешил: Олаф показывал пальцами размер перепелиного яйца.

Расколотая моими словами реальность дрогнула, незримая стихия заколыхалась, словно некое чужеродное присутствие на краткую долю мгновения оттолкнуло небесный эфир прочь. Четки опалили запястье нанизанными на нить огоньками, отголоски чужой воли вырвались за пределы схемы и пронзили беспримерной злобой и лютой яростью. Этого нельзя было передать словами, но комнату заполонили миазмы зла. Прежде мне лишь раз доводилось столь явственно ощущать присутствие потустороннего, сейчас же в наш мир рвался и никак не мог вырваться сгусток запределья, сама его суть.

Открытый проход был слишком узок, да мне при всем желании не удалось бы создать полноценные врата – чернокнижники вовсе неспроста обращались к владыкам запределья в местах силы, где граница между мирами предельно тонка. Здесь иная реальность сочилась через узкую щель, и все же она прибывала и напирала на барьеры, грозила в скором времени их разорвать, а я уже ничего не мог предпринять. Теперь оставалось лишь ждать развития событий.

— Зачем тебе куранты как яйцо? — кое-как, жестами, спросил он глухого отца.

Свечи внешнего круга мигнули, оранжевые отблески сменились бесцветным сиянием, и я даже не заметил, как внутри пентаграммы возник худенький мальчишка.

– Помогите! – заплакал он. – Где мы? Помогите! Пожа-а-алуйста!

Олаф опустил голову еще ниже.

– Ох, малыш! – вскрикнул я и задул свечу в ближайшей ко мне вершине пятиконечной звезды.

Контур защиты рассыпался на несвязанные друг с другом элементы, и фигура мальца враз потеряла свою материальность, растеклась в серое пятно, с яростным хохотом ринулась на меня, спеша пожрать душу и завладеть телом. Краски на потолке вспыхнули голубым и красным сиянием, гость из запределья врезался в новую преграду и метнулся назад, но пропитанный алхимическим составом фитиль вспыхнул вновь, и восстановленная защита отрезала дорогу к отступлению.

— Я долго сидел в камере. Очень долго. Я очень скучал по часам. Но камера маленькая, а куранты большие. Если бы у меня были маленькие куранты, я мог бы спрятать их в задницу, и охрана бы их не нашла. А я бы их вытаскивал и смотрел, сколько времени уже сижу.

Схемы на полу и потолке соединились в единое целое, стали чем-то большим, нежели просто суммой двух слагаемых, затянули рассеченную призывом реальность и полностью отсекли запределье от нашего мира.

Ангелы небесные! У меня получилось!

Бруно прикусил губу.

– Ты пожалеешь… – прошипело угодившее в ловушку нечто.

Не князь запределья, вовсе нет! Я не собирался повторять ошибку профессора Костеля и не пытался обуздать владыку потустороннего, пусть даже самого слабого из всех. В ловушку угодила лишь малая часть Тилло, его отражение; если угодно – тень. Все остальное попросту не успело проникнуть в наш мир.

— Я привезу тебе самые маленькие инструменты, какие найду. Надеюсь, что ювелирные подойдут…

– Я пожру твою душу и наделаю дудок из костей!

Бледное подобие князя запределья не могло вырваться наружу, не имело никаких шансов забраться мне в голову и поработить волю, и все же по спине побежали мурашки.

А к ночи, когда дворецкий укладывал Олафа спать, Бруно отправлялся в библиотеку, садился рядом с астрологом и начинал изучать то, что оказалось прекраснее всего, — небо. Из толстых, витиевато написанных книг следовало, что небо походит на обычные часы.

Я не оставил угрозы без последствий, припечатал потустороннее создание его истинным именем, смял и растоптал.

— Это Великий Индиктион, — разложил последнюю, самую главную таблицу астролог.

– Осиный король! – провозгласил я. – Открой мне его истинное имя, и я отпущу тебя!

— А что это?

Да! Я поклялся добраться до князя запределья, завладевшего душой моего несчастного брата, и сейчас был, как никогда, близок к осуществлению задуманного.

Имя стало бы ключом, позволило бы начать торг, сплести интригу, но увы…

— Звезды постоянно перемещаются, — серьезно произнес астролог, — но еще египтяне выяснили, что, когда проходит 532 года, звезды становятся в то же самое положение. И все повторяется. Как на циферблате.

– Не знаю… – прошелестело в ответ.

– Говори, тварь! – потребовал я, не желая принимать это заявление всерьез. Извращенному порождению запределья нет резона откровенничать по доброй воле. Его к этому нужно… принудить.

— Но кто же тогда Часовщик? — потрясенно выдохнул Бруно. — Кто заводит эти куранты? Неужели Бог?

– Не знаю!

– Заклинаю тебя истинным именем! Говори!

— Я не знаю, — честно признал астролог. — Я знаю одно: человеческая судьба, да и судьбы стран и провинций тесно связаны с движением звезд.

Я скороговоркой произнес подготовленную формулу, и по комнате прокатился сдавленный писк, облако заколыхалось, сгустилось, в нем проявились очертания тела, но лишь на миг. Мой подкрепленный истинным именем приказ не сумел вырвать ответ, и ничего хорошего это не сулило.

– Тогда расскажи все, что знаешь! – ослабил я давление воли. – Расскажи о нем все!

Бруно впился глазами в таблицу. Получалось так, что и разрушение невидимых часов Арагона, и создание новых невидимых часов — с пока еще неясной целью — прямо зависят от перемещения небесных светил. И это было совершенно логично, ибо каждая шестеренка курантов неизбежно зависит от механизма в целом; лишь благодаря ему она и вращается!

Угодившее в ловушку существо заклубилось, и через его серое марево я вдруг увидел мелькнувший в темном провале двери огонек.

Святые небеса! Руки сами собой выхватили пистоли, но меня опередили. Почти одновременно грохнули два выстрела, и в комнату ворвался пороховой дым, встал непроницаемой стеной, не в силах преодолеть границу колдовской схемы. А вот пулям та преградой не стала. Свинцовые шарики ворвались в заполненное магической энергией пространство, замедлились и рассыпались в прах, разъеденные силой запределья.

«Как я мог этого не понимать раньше?!»

Из дымной пелены выскочил бретер, переступил через внешний круг и замахнулся шпагой, но ударить не успел. А я не успел выстрелить. Тень князя запределья вмиг окутала головореза, втянулась в него и поработила.

Горящие багрянцем глаза уставились на меня, и я спешно выкрикнул формулу изгнания, но плоть послужила потустороннему созданию надежной защитой. Одержимый лишь дрогнул, быстро развернулся и метнулся прочь.

А на следующий день Бруно вызвал к себе Главный инквизитор.

Сломанными марионетками разлетелись по углам не успевшие убраться с его дороги стрелки; я поймал на прицел спину чудовища и разрядил в нее сразу оба пистоля. Попал, но кровавые дыры не остановили беглеца. В коридоре полыхнул колдовской разряд, тут же послышался отзвук глухого удара, и что-то мерзко чавкнуло, а после одержимый растворился во тьме.

Я выхватил магический жезл и ринулся в погоню. Перескочил через женское тело с оторванной рукой, через десяток шагов наткнулся на очередного бретера со свернутой шеей и побежал дальше. Выскочил на улицу, завертел головой по сторонам, но одержимый уже скрылся в ночи, лишь протянулась куда-то по брусчатке редкая цепочка красных капель.

– Святые небеса! – прокричал я во всю глотку и зарычал от досады.

Одержимый удрал, и это было не просто плохо. Это была самая настоящая катастрофа! Если тень князя запределья окрепнет, если найдет способ воссоединиться с владыкой…

— Руис Баена?

Проклятье! Да эта тварь и сама по себе может устроить в городе кровавую резню! А потом она придет за мной…

Рядом с развалинами обнаружилась пятерка лошадей с замотанными мешковиной подковами, но я не стал горячиться и вернулся в подвал, дабы замести следы. Свечи по-прежнему горели; в их мерцании я присмотрелся к растерзанной колдунье, и ее подбородок, бледные губы и усыпанная веснушками шея показались смутно знакомыми. Да к тому же растрепанная копна рыжих волос…

— Да, святой отец, — кивнул Бруно.

Фрея, компаньонка графини Меллен! Пусть в прошлый раз лицо девушки и скрывала полумаска, но это точно она! Ошибки быть не могло!

В оторванной руке был зажат амулет; я высвободил его из тоненьких пальчиков и сразу ощутил давление поискового заклинания.

— Это ведь ты описывал и сортировал еврейские архивы…

Так вот как людям графини удалось выследить меня в прошлый раз в Нистадде, вот что привело их сейчас сюда! Но неужели я не заметил вонзенного в эфирное тело крючочка?! Быть такого не может!

Бруно насторожился. Слишком уж многое из архивов он позволил выкупить самим евреям.

И действительно – поисковое заклинание потянуло куда-то дальше, прямо к опустевшей колдовской схеме, а там заметалось от свечи к свече.

— Да, святой отец, — стараясь не делать паузы между его вопросом и своим ответом, признал он.

Ангелы небесные! Я ведь замешал в их воск сточенный амулет магистра Кирга! Вспомнилось, как погладили заколку холеные пальцы графини Меллен, и все сразу встало на свои места. Амулет предназначался для отслеживания моего местонахождения, и взломать его не составило никакого труда.

— И конфискованные долговые расписки описывал и отправлял в Сан-Дени ты…

Идиот! Какой же я идиот! Так подставиться! А если мои передвижения отслеживала не только Фрея?!

Выругавшись, я собрал все, что могло послужить уликами против меня, а остатками краски вымазал пальцы Фреи, не забыв и о ее оторванной руке. Заодно приподнял изуродованное тело и обмотал вокруг покойницы веревку с мерными узлами.

— Да, святой отец.

После сложил в углу приготовленные заранее деревяшки, щедро плеснул на них маслом из фонаря и запалил костерок. Сначала в огонь отправились записи и расчеты, затем все до единого огарки свечей и прочий мусор, который мог навести на мой след.