— Она любит тебя, — сказал он.

Глава седьмая. Холодная и опасная ночь

— Каро…

— Дурак! — вскрикнула Каролина и, вспыхнув как зарево, выбежала из горницы.

Говоря с чужаком – внимательно слушай и больше молчи Песни Койота
— Го-го-го! — радостно заговорил Эхе. — Я ее сам спрошу!

Ливень бил по земле, деревьям и людям ледяной непрекращающейся шрапнелью. Черно-непроглядное небо не принесло с собой кислоты, ему хватило самого себя. Молнии били раз за разом, втыкаясь в землю раскаленными ломаными вилами. Хлестало сверху, с боков, порой прилетало сзади, чуть не сбивая с ног.

— Спроси, спроси! — засмеялся Штрассе.

Навалилась темнота, лучшая подруга обложных дождей Беды. Светлый день на дворе, казалось бы, йа, а вокруг натуральные сумерки. Да и с неба льет так, руку не разглядишь… у соседа впереди.

Эхе бросился следом за Каролиной и нашел ее в кухне. Она стояла, уткнув лицо в угол. Эхе тихо подошел к ней и притронулся к ее плечу.

Вода разбегалась понизу, бурлила, караван как будто бежал через половодье. Вода оказалась везде, затекая через поднятый воротник на спину, ниже, булькая в сапогах и перекатываясь между пальцев ног. Сбивала с ног кого послабее, хлестала напару с ветром, сносила на обочину, заставляя нырять в жидкую липкую грязь. Гудела деревьями, выбравшимися почти к самой дороге, заставляла те полоскать ветви, порой хлестко ударяя зазевавшуюся двуногую букашку под ними.

— Правда, Каролина? — спросил он.

Филин через водопад, льющий с неба, показал вправо. Там, едва заметно, светлело вытянутое плоское пятно.

— Глупости Эдуард болтает, а дураки верят.

– Заправка! – каркнул-выдохнул мужик за спиной Хаунда. – Добрались!

Эхе совершенно смутился.

Пятно оказалось покореженным навесом над колонками. Поворот к нему загораживала ржавая каракатица дохлой фуры, и каравану пришлось скользить, падать и поддерживать друг друга на спуске от дороги.

— А я думал…

Большой модуль, прежде светло-синий, теперь больше напоминал холм-укрепление, сплошь заросшее вездесущей травой-ковылем по крыше, стянутое высохшими за лето вьюнками, занесенное грязью, ветками и прочим дерьмом. Дверь, как ни странно, оказалась рабочей. Видно, заправку вовсю пользовали коллеги Кота и просто бродяги с трассы.

— Что? — Каролина быстро обернулась, и Эхе увидел ее сияющее лицо.-Что?

В углу сохранился большой очаг, сделанный из разваленной пополам стальной бочки. Вторая половина, теперь уже жаровня, стояла рядом на козлах. Там же оказалась немалая горка сложенных сухих дров. Дорога давала о себе знать негласными правилами и законами. Не ты первый, не ты последний, уходишь – приготовь топливо для следующего бродяги.

— Что вы согласитесь быть моею женой, — тихо сказал Эхе, робея от ее лукавого взгляда, и замолк.

– Разжечь огонь! Проверить груз! Перепаковать! Ткань достать и растянуть на просушку. Проверить пакеты с сахаром! Проверить упаковку воска! Проверить нитки! Зашитые чехлы не трогать!

Каролина вдруг весело расхохоталась.

Проверить, проверить, проверить…

— Ах, глупый, глупый!

Чтобы вернуть себе Землю, людям нужно многое. Топливо, оружие, химикаты, жратва, тягловая сила и люди. А люди, зараза такая, нуждаются во многих вещах. Можно таскать кожу, сшить из нее куртки, штаны, рубахи, плащи и тулупы, если есть овчина. Обувь, само собой, тачать из нее сейчас куда проще, чем искать склад с пыльными и почему-то целыми военными ботинками. Только склады те не грибы, чтобы после дождя появляться.

— Чего же вы? — смутился Эхе.

Так что кожа – вещь важная. Но из кожи, опять же, трусов не сошьешь, а бабам лифчиков не наделаешь. Нихт, Хаунд не спорил, любая дева, нацепив гладкую и блестящую кожу на естественные выпуклости, становится порой даже приятнее глазу, чем без оной. Но это все херня, телу нужен хлопок или лен.

— Да, понятно, соглашусь!

— Да? Согласны? Ох! — капитан сразу повеселел и, обняв, поднял на руки Каролину. — Эдуард! — заорал он. — Она согласна!

Ткани искали и тряслись над найденными и на треть целыми рулонами. Научились ткать заново, отыскивая схемы станков. Лен и коноплю, как двести лет назад, выращивали полями, собирая, разминая на волокна и превращая в готовые штуки полотна. Научились не везде, да и растить получалось тоже не у всех. Потому плотных валиков с тканями в каждом рюкзаке оказалось по два. Для переноски их зашивали в провощенную кожу, чтобы продать потом подороже. Нести, правда, оказывалось куда тяжелее.

Штрассе вбежал в кухню и захлопал в ладоши.

С нитками та же байда, Хаунд, доставая толстые катушки искусственных, черных, зеленых и даже цветных, не совсем понимал переживаний по их поводу. Но, как оказалось, порядок должен быть. Среди десятка из рюкзака три катушки оказались натуральными. Как только выжили, интересно.

— Я говорил тебе! Я говорил! Они, девушки, все такие!

— Теперь запьем эту радость! — сказал Эхе и на руках понес Каролину в горницу.

Сахар паковали в несколько пакетов из плотного полиэтилена. Этого-то говна человечество себе заготовило сколько угодно. Отмытый, продезинфицированный, расплавленный на сгибах утюгами – отлично для сахарка. Его-то, из свеклы, Кинель имел уже достаточно. Лишний раз подтверждая простую вещь: жесткий контроль центральной власти, обладающей механизацией, мобильной и обученной военной силой, собранным отовсюду медперсоналом с мединвентарем, скрепленными воедино интеллектуально-инженерным меньшинством и подконтрольным аграрным большинством, грамотно удерживаемым в ежовых рукавицах – единственный верный путь из свалившегося на страну дерьмища.

И в этот вечер не было счастливее этих людей.

Мед медком, Башкирия, северные части Самарской и Оренбургской областей, им славились всегда, но сахар – он и в Африке сахар. Дорого и прибыльно. Кот караванщик умелый, не отнять. Не был бы такой тварью, глядишь, Хаунд бы даже подумал о партнерстве, йа. Даже после первых двенадцати часов в его обществе был готов что-то простить. До устроенного старшим каравана избиения. Такое, натюрлих, не исправить и не простить.

А в это же время наверху, в своей светлице, тосковала боярышня Ольга, делясь своими горькими думами с верной Агашей. Неделю назад, ночью, в саду прощалась она с Алешею. Он ехал по поручению ее отца в Рязань и заклинал ее подождать его возвращения. Как они оба плакали! Как целовал он ее!…

– Эй, – Кот, прохаживаясь и наблюдая, пнул одну из грудастых девок, – сиськи с голосами, заканчивайте и на готовку. Живее, дуры тупые, жрать хочу. Киндер, кюхе, кирхе, мать вашу, будете слушаться, обеспечу вам такое счастье.

— Если выйдет не по-нашему, сложу я под Смоленском свою голову! — сказал он Ольге, а она могла в ответ только крепко прижаться к его груди, говоря:

Анна, разложившая груз на специально закрепленном к рюкзаку куске брезента, поморщилась.

— Прощай, мой соколик!

– О, образованная баба нам попалась, братва! – Кот хмыкнул, оказавшись рядом. – Не согласны, милочка, с женской формулой счастья, озвученной мною?

И так и вышло. Вчера пришла матушка и сказала, что будут теперь все к свадьбе готовиться, чтобы до похода дело окончить.

– Согласна.

— Ах, Агаша, Агаша! Подумать боюсь даже, как Алеша вернется! — воскликнула боярышня. — Что будет с ним!

– Сразу видно самую подлую бабскую породу. – Караванщик не отходил от нее. – Типа прикинулась паинькой и думает, поверил ей. Угу, держи карман шире.

— Полно, боярышня! — ответила более практичная Агаша. — Нешто он ровня тебе? Потешилась ты с ним в девическую вольность, а теперь и в закон пора. Смотри, князь-то какой красавец!

Анна не ответила, села и вытянула ноги.

— Не смей и говорить ты мне этого! — рассердилась Ольга. — Не люб он мне… хуже ворога, татарина! Что с Алешей будет? — заплакала она снова.

– Что это мы тут выдумали отдыхать? – изумился Кот. – Жопку-то подними, красотка, да вали подметай вон там. Нам тут сидеть черт знает сколько, не в грязи же.

А княгиня Теряева и боярыня Терехова по приказу мужей спешно готовились к свадьбе. Ввиду событий и торопливости не собирались править ее пышно, а все же надо было хоть и к малому пиру приготовиться, а потом помещение молодым приспособить, приданое пересмотреть, одежды справить. Мало ли женского дела к такому дню. И, справляя все нужное, женщины, по обычаю, лили слезы, девушки пели унылые песни, а Ольга ходила бледная, как саван, с тусклым взором и бессильно опущенными руками.

– Не хватает одного. – Большой, пыхтя, встал у двери, развернув ПК внутрь заправки. – Этого, молодого кинельского.

Маремьяниха сердилась и ворчала:

– Сука! – Кот пересчитал караван. – Хер там одного! То-то, думаю, эту пиздливую мразь давно не слышно стало. Он же шел посередке? С кем-то еще из наемных, верно?

— Что это, мать моя, ты и на невесту не похожа! Срамота одна!… Словно тебя за холопа неволят.

– Да. – Костя кивнул. – Филин, видно, из-за него до сих пор там бродит.

— Хуже!…— шептала Ольга.

– Сипа! – рявкнул Кот. – Ты с его стороны шел?

– Ну…

– Чо ну, ебанько?! Ты как проглядел, что этот упырь свинтил, а?

– Кот, я это…

VI СВАДЬБА

Ерш, подвинувшись к Хаунду, лихорадочно блестел глазами, жившими сейчас только странной надеждой и ожиданием боя.

От Москвы надо было проехать до Коломны, от Коломны до вотчины князя Теряева да за вотчиной, проехав верст семь, свернуть с дороги в густой лес и ехать по лесу просекою до. Малой речки, а там, вверх по ней, берегом, и открывалась тогда на полянке, у самой речки, что была запружена, старая мельница. Была она князем временно поставлена, когда строилась усадьба, для своей потребы, а потом заброшена. Плотину давно прососало, и она обвалилась, колеса погнили, и два жернова недвижно лежали друг на друге, покрытые паутиною и мхом. Изба и клети покосились на сторону, и эта старая мельница являла полную картину запустения снаружи, но внутри все говорило о жизни и счастье.

– Слышишь, Пес, может, ну…

Оживилась мельница в последние две недели. В клетях ее поселились: в одной — старая Ермилиха со своим сыном-богатырем Мироном, в другой — три девушки: Анисья, Варвара да Степанида, безродные сироты, которых Влас отыскал в тягловой деревушке. А в самой избе две горницы со светелкою обратились в пышные теремные горенки.

– Нет. – Хаунд разложил остатки поклажи, передал двойняшкам свою ткань, рулон, явно намокший из-за разошедшейся дратвы на боку. – Положат.

Как пить дать, даже покладут, напичканных свинцом и прямо здесь. Большой на выходе не зря стоит так удобно, пристроив пулемет на подтащенные лишние козлы. Здоровяк свое дело знает туго, наверняка не стреляет, а шьет, как хорошая швея иглой. Попадает ровно куда хочет.

Чего в них не было!… Дорогие ковры покрыли лавки, поставцы с хитрой резьбою, укладки с финифтью, образа в пышных окладах, а наверху, в светелке, стояла кровать с горою перин, с богатым пологом. В углу у оконца стояли пяльцы, и, нагнувшись над ними, сидела Людмила. Ее лицо немного побледнело, глаза стали словно больше, но вместе с этим какое-то строгое, покойное выражение лежало на лице, а во взоре светилось мирное счастье. Подле нее на низеньком кресле сидела пожилая женщина с некрасивым, сморщенным лицом и маленькими жадными глазами.

– Сипа, ты опять накосячил. – Кот фыркал, уже знакомо, опять начиная заводиться. – Два тела пропало, сорок пять кило товара. Смехуечки все тебе?

Некоторое время они сидели в молчании, потом пожилая женщина вздохнула и заговорила:

– Кот, да я…

— Ох, и дура я, дура, что этой подлой Ермилихи послушалась, на корысть пошла, родную дочь продала словно бы!…

– Головка от фаллоса, епта. – Кот дал пинка тишком крадущемуся мимо двойняшке-пареньку. – Если Филин их не найдет, Сипа, ты меня знаешь, да?

– Идут, – буркнул Большой. – Двое.

— Вы только добро мне сделали, маменька, — тихо проговорила Людмила,-без князя я умерла бы! — Князя! А где князь-то этот? Не видела я его что-то! Завезли нас сюда, словно в разбойничье гнездо, а князя и в глаза мы не видели!

Кот подтащил ближе к уже начавшему гудеть очагу колоду, уселся. И уставился на вход.

Людмила побледнела и низко опустила голову.

– Вдоль стены сели, – негромко сказал Костя, – вон там.

— Приедет! У него дела много, служба царская! — тихо проговорила она.

«Вон там» оказалось прямо под стволом Большого. Натюрлих, сам Хаунд поступил бы также. Вроде и помещеньице небольшое, но все угнездились где сказано. Одной очередью всех перечертить – как два пальца об асфальт, йа.

— Жди, пожалуй! — подхватила ее мать. — Приедет! Теперь-то еще ничего — выйти можно, лесочком пройтись; а придет зима — волки завоют, медведь придет, кругом снег… Ох, дура я, дура! Выдала бы я тебя за Парамона Яковлевича и была бы вовек счастлива.

– Это чистилище. – Анна не понижала голоса. – Самое натуральное. И мы начинаем спускаться все глубже и глубже.

– Ненавижу, сука, чересчур образованных и типа умных баб. – Кот ткнул в ее сторону плетью. – Им бы сидеть и не отсвечивать, нет, все туда же, что и до войны. Готовить умеешь, звезда?

— Утопилась бы я! — твердо сказала Людмила.

Анна не ответила, смотрела странно, вдруг разом погаснув.

— Доглядели бы! — ответила мать. — А теперь что? И на что мне корысть эта? Ох, ду…

– Во-во, – продолжал Кот, – как читать, так, мать твою, убожище, подавай ей Данте. Ты бы лучше книгу о вкусной и здоровой пище выучила бы наизусть. Чистилище, блядь. Добро пожаловать в настоящую жизнь, ваше высочество городская мамзель, у нас тут нравы простые, уж не серчайте. Чистилище, ну-ну… Буду твоим личным дьяволом, уговорила.

Она не договорила и встала с кресла. Людмила тоже вскочила, и ее лицо вспыхнуло, как зарево. На дворе послышались конский топот и голоса. Людмила выглянула в оконце, вскрикнула: «Он!» — и опрометью бросилась вниз по лесенке.

– Из тебя и бес-то так себе, – Анна усмехнулась, – только и можешь, что баб плеткой лупить. Флагеллант хуев.

— Князь! — всполошилась ее мать. — Ох, посмотрю-ка я на него! Правда ли, тароват он, попытаю. — И она быстро поправила на голове своей повойник и платок и еще сильнее сморщила свое лицо, что означало у нее улыбку.

– Доконала, блядь, – пожаловался Кот. – Дождешься.

Людмила сбежала вниз, выбежала на крыльцо и упала в объятия князя, который взбегал в эту минуту на ветхие ступеньки.

Большой отодвинулся в сторону, приоткрыв ногой дверь шире.

— Князь Михайло! Сокол мой!

— Людмилушка!

Первым, в обнимку с рюкзаком, влетел тот самый, кинельский, молодой и борзый. Сейчас выглядел он паршивенько, никак не тянув на хотя бы какой-то там гонор. Да и сложно оно, натюрлих, если весь в грязи, аки свинья. Оно понятно, рюкзаки висели на нем спереди и сзади. Передний оказался примотан к рукам парняги, вытянутым вперед и ободранным в мясо. Вот он и катался, видно, как колобок, спотыкаясь и падая.

Они замерли в поцелуе, забыв, что во дворе стоит Влас с Мироном, а из клети глядят сенные девушки. Их лица сияли счастьем. Только молодые любовники в первые дни своей любви могут понять их состояние.

Первый очнулся князь. Он нежно освободил одну руку и, обняв Людмилу, повел ее в избу.

Правое ухо отсутствовало, кровища, смываемая на улице дождем, сейчас ожила, потекла вниз гуще и радостнее. Дышал парняга жадно, временами захлебываясь, и совершенно непонимающе смотрел перед собой.

— Ну что, рыбка моя, хорошо тебе тут? Я про все подумал.

– Эк его раскондратило-то, – покачал головой Кот, – прямо жалость до печенок пробирает. Второй?

— Соскучилась я без тебя! Все ждала и ждала. Дни шли, недели.

Князь вздохнул.

Вопрос ушел в сторону Филина. Тот пожал плечами, показал на правую ногу, мол, сломана и провел рукой по горлу. Йа, тут все ясно, мужичонка упал и сломал какую-то косточку. Возможно, и косточка-то была не самая важная, и можно того было притащить сюда, оставить, вдруг дождался бы кого в обратную сторону и выжил, да… Только наказать-то следовало, за бегство и воровство. Кинельского-то, Хаунд был уверен на сто процентов, убивать Кот не станет, кто за него груз попрет-то? А наука с убитым уже пошла впрок. Вон, сидят, зыркают по сторонам, друг на друга, трясутся и едва уловимо шепчутся.

— Не мог я ранее. В Москве поход решали, да кроме того дела разные, а тут еще в доме гости. Суета. Был я тут дважды, все тебе горницы убирал.

– Так… харэ трепаться! – рявкнул Кот. – Рассказывай, дружище, как ты дошел до жизни такой, раз решил обуть нас с братвой. Покайся, глядишь, скидка выйдет.

— Приедешь, взглянешь — и нет тебя.

Дорога штука справедливая, но и жестокая. Караванщик, убив покалеченного, был в своем праве. У них украли ни много ни мало, а два баула с товаром. Оставь переломанного Филин там, где догнал, было бы хуже. Подыхать в пасти местного зверья, а такое-то быстро бы отыскало беспомощного человечка, куда страшнее. Можно сказать, что молчаливый следопыт оказал благое дело.

— Э! Зато я, лапушка, теперь неделю, а то и дольше все подле тебя буду, в очи твои смотреть, ласкать да голубить тебя.

Ну, если мерять моралью две тыщи тридцать пятого года, а не общечеловеческой.

— Не уедешь?

– Я не хотел, бес попутал, – кинельский зачастил, рухнув на колени и набок, – мне кранты везде, а с тобой идти, так расклад неизвестный. То ли пан, то ли пропал, то ли чего хуже. Я ж жратвовозку не видел ни разу, испугался.

— Говорю, неделю пробуду!

– В штаны же не наделал, не? – Кот удивленно смотрел на него. – Мы ж почуяли б… Кость, ты рядом с ним сидел, он не гадил?

— Ах! — только и сказала Людмила, но в этом возгласе вылилось все ее счастье.

Костя мотнул головой.

Они, обнявшись, сели под образа.

– Вот, а я о чем? Раз не опростался с испугу, так, считай, все в порядке было. – Кот шмыгнул. – Ты, братишка, неужто считал, что справишься? Думал, в Георгиевку вернуться и там зашкериться, отсидеться и наш товар толкнуть? Купить назад теплое местечко в Кинеле?

— Расскажи, мое золотце, как сюда перебрались. Все ли по-хорошему? А это кто? — вскрикнул князь.

Парняга замотал головой.

В горницу, кланяясь и улыбаясь, вошла мать Людмилы.

– Тебя ж Сашкой кличут?

— Матушка моя, — сказала Людмила.

– Да.

Князь Михаил быстро встал и отвесил Шерстобитовой низкий поклон. Та даже растерялась от смущения, а князь с жаром сказал ей:

– Хорошо.

— Благодарствую тебя, государыня, за твою милость к нам! Не попусти ты быть Людмиле моею — горькая была бы моя жизнь.

Что хорошего было в имени и его применении к ситуации, никто не понял. А Хаунд и не пытался, уловив в поте Кота уже знакомую нотку каких-то забушевавших гормонов. Того явно корежило внутри, разрывало от желания забить этого мудака до смерти или чего хуже. Например, засунуть в очаг, разгоревшийся и полыхавший уже очень люто. И… да ладно?!

Шерстобитова поклонилась в ответ.

– Ухо тебе Филин отрезал?

— Полно, полно! — заговорила она. — На то ты и князь, чтобы нам, маленьким людишкам, тебе угождать. Да и Людмила-то моя уж затосковала по тебе больно. Ребенка своего жалеючи, попустила я грех такой!

– Да.

Князь вздрогнул и побледнел.

– Лады… считай, легко отделался. – Кот хитро улыбнулся. – Да не ссы, братишка, с кем не случается. Верно говорю, Кость?

«Действительно, — мелькнуло в уме его, — гублю я душу неповинную».

Костя кивнул. Но как-то очень неуверенно. Кот встал, махнул рукой Сашке, подзывая к себе. Приобнял, когда тот подошел.

— Все поправлю. Не покается в том Людмилушка! — произнес он.

– Ты, Саша, конечно, поступил как форменная гнида, это верно. Спер наш товар, подбил носильщика бежать, мы его потеряли. Это, Саша, натуральный косяк. В другое время ты бы у меня сейчас визжал как поросенок, когда я твои кишки выпустил бы и вон в той жаровне заживо бы запек. Понимаешь?

— Оставь! Разве я каюсь? — с упреком шепнула Людмила.

Тот кивал и кивал, вроде бы все такой же испуганный, но потихоньку приходящий в себя. Вот хитрая скотина человек, натюрлих… Чуть не помер, а уже начинает хорохориться. Даже на товарищей по походу, вольных, смотрит, думая, что не заметно, прямо кум королю.

— Только скучно нам тут, — заговорила Шерстобитова, — ровно в яме. А придет зима!…

Хаунд нехорошо прищурился, все еще ощущая тонкий злой запах Кота. Не проходящий, а становящийся сильнее. Мешаясь с тем, в который не верилось. Да и Костя хмурится, видно, понимает – дело-то идет куда-то не в ту сторону, не верит вожаку, знакомому куда как хорошо.

— Я ужо дом вам выстрою. Вот с похода вернусь!

— А надолго поход? — встрепенулась Людмила.

А этот все расслабляется да успокаивается… идиот. Ну, рожоного ума нет, так никакого не даешь. Как еще Кот умудряется выживать и работать по Дороге, коли у него, за сутки похода, уже два трупа и третий явно на подходе. Или не ошибся Хаунд, понимая, что трезвый расчет с логикой должны перебить дерганые расхлябанные нервы Кота?

— Нет! Может, месяца три — и домой! А ты вот что, — и князь засмеялся, — я ведь голоден и есть страх хочу!

И…

— Милый ты мой! И молчишь! Да я в минуточку! — И Людмила весело выбежала из горницы, увлекая за собой мать.

Ошибся.

Михаил с улыбкой посмотрел ей вслед.

Нож скакнул в ладонь Кота почти сам собой. Порхнул дальше, впившись в тело Сашки, узкий, короткий и обоюдоострый. Таким небось даже бриться можно. И снова, опять, еще, втыкаясь и втыкаясь в шею, живот, пах, под ребра…

«Ах, если бы она была не в потаенности! Сколько счастья и радости!…» — подумал он и вздохнул, но мимолетная грусть снова сменилась радостью.

– Ты кого, падла… – удар, снова удар, – кого… сука… хотел уделать?!

Людмила и ее девушки несли вино и посуду с едою. Она поставила пред князем горячий курник.

Сашка с Кинеля хрипел, плевался темно-красной пеной, брызгал блестящими каплями кровавой слюны. Кот бил, скрипел сталью по ребрам, пластал уже почти умершего вора-неудачника, вгоняя нож в тело раз за разом.

— Ермилиха изготовила, словно чуяла! — сказала она улыбаясь и, кланяясь, прибавила: — Не побрезгуй!

Михаил обнял ее и посадил на скамью рядом.

– Кот! – Костя поморщился, глядя на творящееся.

— Будем вместе, по немецкому обычаю! — сказал он.

Хаунд глядел на летящую кровь, брызжущую такими яркими струйками, смотрел и пытался понять главное – что их всех связывает так сильно, если съехавший с катушек вожак позволяет себе убить носильщика, такого нужного дальше? Да еще на глазах вольнонаемных, вряд ли сумеющих такое забыть? Да еще и когда старший нар…

Ночью он вошел в светелку своей милой. Луна ярко светила в горенку, пред иконой теплилась лампадка, и ее бледный свет боролся с лунным. Ароматный воздух волною вливался в светелку, и где-то щелкал соловей.

– Фу-у-у! – Кот выпрямился, отхаркался, дышал часто и глубоко, улыбался. – Не удержался, Кость, ты уж прости. Ничего, дотащат как-нибудь. Разберемся.

Людмила прижалась к Михаилу полною грудью и сказала ему:

Он двинулся к сидящим у стенки. Девчонка-двойняшка с всхлипом втянула воздух, пытаясь вжаться в металл спиной. Кот хмыкнул, положил ладонь на ее голову, смяв золотистые волосы в кулаке. Та пискнула, а караванщик вдруг начал ее гладить.

— Что грех? За такое счастье мне не жаль загубить свою душу!

– Ты хорошая девочка, тебе переживать не стоит. Не бойся.

Михаил улыбнулся, целуя ее глаза, губы.

Хаунд, втянув потихоньку воздух, чуть расслабился. Адреналин и остальное дерьмо в крови Кота явно успокаивались. Не ушли в никуда, растворившись внутри артерий с венами, переработанные печенью с почками, но потихоньку приходили в норму. Дас гут, йа. А то он уже собирался попробовать сломать Косте шею и, прикрывшись им от очередей Большого, начать воевать. Шансы Хаунд расценивал где-то сорок к шестидесяти, а такой расклад, учитывая калибр и емкость ПК, все равно что полный ноль.

«Что грех!» — подумал и он.

Золотистая солома волос девчушки покрывалась размазанной ладонью Кота красноватой ржавчиной.

День проходил за днем в сладком очаровании. Ежедневно капитан Эхе или Влас приезжали к князю с вотчины и говорили о положении дела. Наконец медлить более стало нельзя.

– Как хорошо то… – Караванщик почти ласково коснулся ее щеки. – Мне нравится, ты меня успокаиваешь. Не бойся, я его просто наказал.

— Еду, — сказал раз Михаил рано утром.

– Бред какой-то. – Анна, монотонно качающаяся взад-вперед, обхватив колени, смотрела на валяющееся тело. – У тебя с головой не в порядке.

Людмила побледнела и пошатнулась. Князь успел подхватить ее.

– Ротик закрой, умничка. – Кот вытер ладони об плечи девчонки и зевнул. – То ты в чистилище, то меня бесом называешь, то заявляешь обо мне, как о дебиле. Не слишком нагло?

— Перед походом я, рыбка, еще заеду к тебе, — ласково прибавил он.

Она сладко улыбнулась ему.

Хаунд положил руку на плечо Анны. Сжал, молча прося помолчать. Да, творилось странное, ненужное и дикое. Никакой логике и расчету сделанное Котом не поддавалось. Филин убил покалеченного из-за нескольких причин, и все они, жестокие и не особо справедливо-человечные, все же понятны. Только причину Хаунд уже понял, нос не обманешь.

— Худое предчувствие сжало мое сердце, — грустно прошептала она, — мне не удержать тебя, только… не забудь ночей этих.

– Вытащите его отсюда и бросьте в лес. – Кот пнул убитого. – Сипа, ты на контроле. Этих-то не упустишь?

— Что ты! — воскликнул князь.

Нести тело выпало наемным, смотревшим на караванщиков с лютой злостью. В дождь вышли трое, и мало ли, вернуться вполне мог бы один. Довести человека на самом деле легко. А спорить с Сипой, вооружившимся на конвой пистолетом, даже не спорить, а пытаться напасть – глупо. Смог бы сам Хаунд? Смог, даже сейчас. Одной левой уделал бы ублюдка. Только его-то никуда и не отправляли, оставив как есть.

Людмила вышла проводить его. Он взял коня в повод, обнял Людмилу и тихо пошел с нею просекой. Впереди ехали Влас и Эхе.

Беда выхолостила многое, и мораль с чувствами в первую очередь. Да, только что убили человека. Пусть неизвестного, даже успевшего напакостить по-крупному, да целых два раза, все верно. Но переживать о его судьбе никто не стал. Такая вот дрянная правда жизни здесь и сейчас. Тем более со стороны очага весьма неплохо потянуло разваренной крупой и даже салом. Кашу девки варили пшеничную, самую настоящую сечку, с крупными кусками нарезанного свиного жира, засоленного в крутую.

— Неделю спустя заеду, — говорил Михаил.

Людмила медленно шла и не поднимала от земли глаз, полных слез.

Котелки рабам караванщики раздали вместе с грузом. Старые, все в царапинах по защитной краске, вышкребанные изнутри ложками до блеска. Сами ложки, смех прямо, оказались деревянными. Все верно, на рабочую купленную скотину заводить все более редкие приборы из металла – тупо ненужная роскошь. И липовыми поедят, благо бить дерево на чурки-баклуши и резать из тех ложки, вилки и лопатки для жарки научились заново очень быстро.

— Слушай! — вдруг сказала она. — Если у нас с тобою дитя будет, ты не покинешь его?

Сипа с похоронной командой обернулись быстро. Мокрые, в грязи по колено, зашли, недовольно отдуваясь. Им все же пришлось рыть землю, штыки складных лопаток темнели налипшим суглинком.

Князь вспыхнул.

– Засыпали? – поинтересовался медленно жующий Кот.

— Разве я нехристь!

– Да. – Сипа хотел шагнуть за едой, но его остановил Большой, вручив пулемет и отправившись жрать. – Не, ну чего такое?!

— Клянись!

– Проштрафился ты, друг! – Кот поднял ложку как скипетр, покрутил ей в воздухе. – Изволь отвечать.

— Всем святым клянуся и Иисусом Христом, и Святою Троицей! Пусть не держит меня земля, если я говорю облыжно. Не покину младенца своего! — твердо произнес князь.

– Да ну, Кот, ты чего!

— Помни! — сказала Людмила.

– Охренеть! – Вожак покачал головой. – Ты в глаза, что ли, ебался, когда они у тебя из-под носа ушли? Две головы потеряли, два рюкзака теперь распределить надо как-то, а у нас уже один раскидан был. Время, время уходит, Сипа. Тебе же этих вот потом подгонять, чтобы быстрее шли!

Князь Михаил вернулся в Москву, и в тот же день его зашел в покой боярина Терехова и обратился к последнему:

«Эти», стучавшие ложками и жадно глотающие горячее варево, косились, но молчали. По крыше все колотил дождь.

— Что же, Петр Васильевич, сын мои вернулся с вотчины. Пока что до похода и справим свадьбу, как говорили? А?

– Филин, как думаешь, на сколько? – Кот показал на потолок.

Терехов твердо кивнул головою.

Разведчик отошел к входу, высунулся, поторчал снаружи не очень долго. Обернулся он с задумчивым и немного расстроенным лицом. Ткнул пальцем на пол и дрова:

— Хоть завтра, князь! Наши бабы, смотри как уже хлопочут. Только поговорили мы, а у них в терему девки уже и песни поют подблюдные.

– Спать нужно. До ночи зарядил.

— Ин так! На неделе и окрутим. Дела теперь такие, что пиры не у места. Мы потихоньку и сделаем. С дочкой-то ты говорил?

– Точно? – Кот сморщился. – Вот прям на…

— А что говорить с ней? — удивился Терехов.

– Ты спросил, я ответил. – Филин кинув свой котелок мальчишке-двойняшке, отстегнул от рюкзака спальник. – Вымоешь дочиста. Я спать, поднимите, как сумерки начнутся. Большой, разбужу в четыре. Все, спокойной ночи.

— Может, не люб ей Михайло?

С ним не спорили, авторитет у Филина оказался потрясающий, йа. Так что следовало в очередной раз задуматься – почему же верховодит здесь истеричный и дерганый Кот со своими повадками маньяка, натюрлих. И начинающий наркоман. Тут Хаунд не ошибся.

Боярин даже покраснел при таком предположении.

— Не люб? Да смеет ли она даже такое слово сказать, если ее отец обет дал? Да будь твой сын горбат или умом скорбен, и тогда она выйти за него должна!

Понять стоило по очень простой причине: скоро Хаунду придется столкнуться с ним лицом к лицу. Если что-то пойдет не так, йа. Если выгорит намечающийся план, то Кот помрет, как и положено, с ножом и дыркой от пули в спине. Так что…

— Ну, ну, распалился! — улыбнулся князь. — Так на неделе?

— У баб спросим и день назначим.

Так что, либо с Котом такое случается недавно, из-за дури, и напарники, а они точно давно сработавшиеся, пока это терпят из-за незаурядных лидерских качеств. Либо есть подвох, и он кроется в связях вожака. Это только с виду кажется, что дело идущих по Дороге лихое и простое. Навьючился и пошел, пришел, продал, взял что-то с собой и отправился восвояси. Так пусть дураки, думкопф, считают. Хаунд-то давно заметил не самые приятные, но вполне себе логичные вещи.

В тот же вечер князь позвал вернувшегося сына и объявил ему свое решение.

Мир вокруг менялся. Менялся стремительно, ломая тошнотворный сон, куда его погрузила Война. Его возвращали назад, разворачивая лицом к людям и привычному, пусть и подзабытому.

— Ольга — девка добрая, — сказал он, — с ней тебе мирно и покойно будет. Да и нам утеха. Кроме того, идешь ты на войну. В животе и смерти Бог волен, а мне, старику, на душе легче, что я обет свой выполнил. Так-то! Пока что подыщи тысячника да дружков, а про остальное я сам подумаю!

Два с половиной года назад, когда рухнул Рубеж, Самара ждала нашествия всех вокруг. Посты и укрепления стояли на всех развязках, а на окраинах выставляли секреты с дозорами. Только вот силы, способной поглотить остатки города, в округе не оказалось. Нашлись разномастные анклавы, промышляющие кто чем, сильные и слабые, нужные и бесполезные. И в конце концов, большие дяди с тетями сели за стол переговоров. Порешали, узаконили, договорились о многом, поделив сферы влияния и саму землю области. Ну, не считая рейдеров вокруг бывшего миллионника. И мутантов на выселках. Но это уж как водится.

Бледный, смущенный, растерянный вышел Михаил от отца. Мысль сопротивляться его воле не приходила ему в голову и в то же время казалось ужасным жить с немилою, а ту, которую любил он, как душу, держать, как тайную полюбовницу. На дворе с ним встретился Эхе. Лицо капитана сияло счастьем; он широко улыбался, дружески кивнул молодому князю и спросил у него:

— Что ты такой печальный?

Дорога между Самарой и Бугурусланом тоже перестала быть совсем дикой. Наполовину ее контролировал Кинель, вторую часть, пусть и несколько жадно-глупо, пытался прибрать город Похвистнево. Там вроде как ребятки жили схожие с железнодорожниками, совсем не дураки, пусть и не такие крутые.

— А чего ты такой радостный?

Слышал Хаунд и о странном нападении каких-то крутых спецов на Кротовку, светившую ему завтра. Как раз два года назад, такой же осенью, отряд суровых и деревянных по самое не балуй военных со стороны Оренбуржья взял станцию себе. Потом пришли еще такие же, но не настолько крутые. Их-то Кинель и выбил, вернув себе станцию и установив на лакомом куске железки дополнительные посты с гарнизоном.

— Я? О, я теперь очень счастлив, как король! — и Эхе громко засмеялся. — Я люблю Каролину, и Каролина любит меня. Мы обвенчаемся с ней.

Михаил с завистью посмотрел на него.

— Правда, счастливый! А я и не знал! Пойду, сейчас поздравлю ее!

Там, где все поделено, всегда отыщутся любители нагреться на чужом. Караванщики, как не ходи они только им известными тропами, все равно попадаются. Рано или поздно, но находят всех. Здесь же не тайга, не ледяные северные торосы, не горы. Раз так, то дело, скорее всего, именно в таком случае.

Он быстро перешел двор и вошел в домик Штрассе. Добрый лекарь-цирюльник встретил его как родного сына

— О мой дорогой! О мой любезный!…— заговорил он с волнением. — Я думал, ты забыл своего друга и учителя, а ты и пришел. Садись здесь, рассказывай про себя.

Кот у караванщиков как мандат для прохода повсюду. А уж почему так вышло – дело другое.

Михаила растрогала эта доброта.

— Я был занят, а вот сейчас узнал, что мой Эхе женится и пришел поздравить Каролину.

– Э, жрите быстрее и за дровами, – Костя, отдав посуду тому же пацаненку, что и Филин, встал, – мне вас уговаривать, что ли, нужно?

— О, да, да! они давно любят друг друга. Я сейчас! Каролина! — закричал Штрасе.

Топоры и двуручная пила лежали у поленницы. Законы дороги люди, покупавшие других людей, блюли строго. Спалил кем-то приготовленное топливо? Изволь оставить после себя столько же. А то, мало ли, натюрлих, в следующий раз приведется оказаться без такого счастья. Зимой, в пургу и спустившуюся морозную аномалию, промерзнув до костей и лишь позванивая мудями, когда на тебя наткнутся другие ходоки.

— Иду! чего тебе? — послышался ее голос.

За дровами с мужиками-рабами и Ершом ушли Кот и Костя. Вожак не пренебрегал обязанностями, когда оказывался в пути. Жаль, что не особо воспользуешься моментом. Хаунд, уже все прикинув, вполне себе разложил весьма интересный пасьянс.

— У нас князь… тебя поздравить хочет. Иди!

Был бы тут Ерш, Пес просто попросил бы отпустить до ветру, зайдя за угол заправки. Наверняка оказался бы не один, и тут бы смог добраться до Большого, а там, глядишь, уделал бы его одной рукой, взяв неожиданностью. Но оставался Сипа, и тут помог бы только Ерш. На Анну рассчитывать не выходило, та «спеклась».

— Иду! — и Каролина вбежала в горницу, смеясь и краснея. — Кто тебе наговорил про меня? — спросила она Михаила. — Вероятно, Эдуард?

— А вот и нет! Сам хозяин!

Кровища, сейчас затираемая одной из безымянных девок, сломала умную и сильную вроде бы бабу сразу. Жестокостью и звериной яростью Кота, резавшего вора у всех на глазах. Хаунд уже тогда это понял, следя за лицом и глазами Анны. Понимать ее ему не хотелось. Испугалась до усрачки, пробрало до трясущегося от страха позвоночника? Да и ладно, она ему никто, не утешать же теперь.

— Ах он болтун! Я покажу ему!

Досадно, все верно. Почему-то казалось, что та ему сможет помочь. Отвлечь чем-то в нужный момент сторожа, если не попытаться прибить. Погибла бы? Наверняка, но в таких делах без смертей никак.

— Ты скажи мне лучше, — сказал Михаил, — ты счастлива?

А теперь – все, абзац, натюрлих. Сидит, смотрит перед собой, что-то там шепчет. Молится, наверное. Или чего еще такое же, если не свихнулась от увиденного.

Каролина серьезно посмотрела на него и кивнула головою, а потом села на лавку и, всматриваясь в лицо князя, сказала:

– Сипа! – Большой, вернувшийся следить за ходоками, свободными и не совсем, кашлянул. – Поел – проследи, чтобы все отлили и потом разобрались спать правильно.

Вот он тебе и шанс, сам прыгающий в руки… Хаунд скрипнул зубами и уставился в пол. Ничего, он подождет следующего. А пока… займется собой. От нужды и до руки, давно требующей новой перевязки. Умыться бы еще не помешало.

— А ты нет? Я никогда не видела тебя таким печальным, как теперь.

«Правильно» укладываться оказалось вполне понятным порядком, когда ходоки укладывались «вальтом», ноги у головы соседа и наоборот. Таким макаром, если вдруг все разом решатся на бунт, не особо выйдет всем да разом вскочить и броситься. Кому развернутся, кому отпихнуть чей-то говнодав с руки. В аккурат для одной хорошей очереди.

Ерш и остальные вернулись нескоро, злые и мокрые с ног до головы. Притащили пару больших спиленных деревьев и кучу хвороста. Пилить выпало по очереди двойняшкам и оставшимся в живых вольным. Те матюгались, но не спорили, взвизгивая пилой и пинками откатывая кругляши под колун того же Ерша.

Ее нежный голос проник в самое сердце Михаила.

Так и вышло, что жрать ему остался совсем остывший бурый кисель с остатками сала.

— Горе на мою голову! — глухо ответил он.

– Ну и говно, – сплюнул он, проглотив ложку, – от одного вкуса сдохнуть можно.

— Что? Что с тобою? Скажи нам! — встрепенулся Эдуард. — А мы думали, ты счастлив. Твоя невеста приехала.

– Ешь. – Хаунд прислонив голову к неполному рюкзаку, сам мотал бинт на руку.

— В этом и горе мое! Не невеста она, а разлучница! Вам все скажу как на духу.

Пальцы подживали. Как он не нюхал, поднося пеньки к носу, ничего плохого не учуял. Гнили не было, метод той доброй лекарки помог. Странное оказалось дело – смотреть на руку, вроде как свою и, одновременно, кажущуюся чужой. Шевелил обрубками, совсем крошечным мизинца и где-то полсантиметром оставшегося от безымянного.

И он рассказал про свою подневольную женитьбу, про свою тайную любовь, про свои терзания и муки.