Герман пожал плечами и спросил:

Сегодня он собирал «свидетельства очевидцев», беседуя с представителями местной общины. Пусть они скажут, зачем им нужна больница, зачем им нужны лекарства, почему необходимо огородить детскую площадку. Пусть скажут, как будут учиться их дети, если поблизости нет ни одной школы. Луиш записывал все разговоры на видеокамеру: он намеревался подкрепить свой доклад любительским документальным фильмом.

Наконец он добрался до нужной ему хижины. Разумеется, здесь не висели таблички с названиями улиц и номерами домов — зачем, если тут не было ни собственно улиц, ни домов?

– Кому ты должен вернуть и когда?

Луиш переступил порог и столкнулся с несколькими парнями. А куда же запропастилась донья Зезинья?..

– Не знаю! Вы же их… разогнали. Еще до того, как бить начали, говорили, что сроку неделя. Только я все равно не знаю, что возвращать!

— Мне подождать? — спросил он у одного из юношей. Те не ответили. — Это ваш дом, ребята? — обратился он к другому, который вдруг стал медленно заходить ему за спину. — Что здесь происходит?

Тонечка держалась изо всех сил, чтобы не спросить про Пояс Ориона!

Словно в ответ на его вопрос паренек достал из-за пазухи пистолет. Слишком тяжелый и громоздкий для его руки. Луиш невольно улыбнулся, но в следующее мгновение дуло пистолета уперлось ему в грудь.

— Постой! — успел крикнуть он, но было уже поздно.

Впрочем, однажды она уже спросила, и муж сказал, что это звезды!..

– Вскоре все выяснится, – непонятно о чем сказал Герман. – Тоня, ты все же постарайся… не увлекаться расследованием.

Раздался выстрел, пуля вошла Луишу в сердце, и оно перестало биться. На лице пастора застыло выражение изумления, но отнюдь не страха. Страшно стало его убийцам. Они торопливо завернули тело старика в одеяло, как им и было приказано, и бегом бросились из хижины. Заказчик ждал их неподалеку. Узнав, что дело сделано, он расплатился с ними. Подростки жадно выхватили деньги и мгновенно растворились в сумерках.

– Я не могу, – буркнула Тонечка. – Я уже увлеклась.

Они уже не слышали, как он поблагодарил их за то, что они совершили «Божье дело».

Тут он взял ее за руку и посмотрел в глаза.

ГЛАВА 19

– Это опасно, – сказал он негромко. – Ты не понимаешь, а я понимаю.

Пятница, 22:05, Краун-Хайтс, Бруклин

– Саша, я не какая-то дура из фильма! – Тонечка выдернула руку. – Или поговори со мной по-человечески, или отстань от меня!



Он еще посмотрел ей в глаза, а потом покачал головой:

— Мы оба совершили ошибку. Ваша ошибка заключается в том, что вы солгали мне, и не однажды. Вы лгали даже тогда, когда над вашей жизнью нависла непосредственная угроза. Впрочем, теперь, зная все обстоятельства, я могу понять это упрямство и даже нахожу ваше поведение достойным уважения…

– Я не могу ни того, ни другого.

Уилл едва различал его слова, так как в ушах оглушительно стучала кровь. Он был охвачен ужасом. Большим, чем в той сточной канаве, в которой его едва не утопили. Ребе расколол его. Что-то найденное в бумажнике выдало Уилла… Наверняка это был какой-нибудь дурацкий чек или членская карточка клуба «Блокбастер», о котором он не вспоминал уже несколько лет…

Теперь ребе знал, с кем имеет дело. И одному только Богу было известно, чем это грозило Уиллу.

– Значит, я доведу дело до конца.

— Вы пришли сюда за своей женой, не так ли?

И они замолчали, недовольные друг другом.

— Да, — еле слышно отозвался Уилл.

— Я хорошо могу понять вас и даже признаюсь, что поступил бы точно так же, окажись я на вашем месте. Моше Менахем и Цви Йегуда наверняка согласятся со мной… — Теперь у обоих палачей были имена. — Первейший долг каждого мужчины состоит в том, чтобы охранять и защищать покой своего семейства. Это заложено в природе человека…

Родион думал, как бы это нарисовать – не сердитых людей, а именно недовольство, которое повисло между ними, как грязное кухонное полотенце!

Не имея возможности видеть лицо собеседника, Уилл просто поднял тяжелый взгляд на книжный шкаф.

– Ты разговаривал с Мишаковым? Когда он освободит Кондрата?

— Однако в нашем случае… боюсь, вам придется отступить от этих правил. Я уважаю ваше героическое стремление вернуть жену, но не могу его поддержать. Просто не могу.

— Значит, вы признаете, что похитили ее?

– Я не знаю.

— Я ни в чем не собираюсь вам признаваться. И ничего не стану отрицать. У нас с вами будет совсем другой разговор, мистер Монро. Уилл… Я просто хочу, чтобы вы меня понимали буквально и исполняли то, что я говорю. В нашем случае вам придется забыть о своем долге мужа.

– А вдруг он на самом деле убил свою жену? – спросила Тонечка. – Но обставил все так, чтоб мы решили, что это инсценировка!

— В каком это нашем случае? С какой стати я должен делать то, что вы говорите?

— Клянусь, я был бы счастлив рассказать вам больше, Уилл. Но не могу.

– Для меня это слишком мудреные умозаключения, – упирался Герман. – И я сто раз тебе говорил, что Кондрат не мог ее убить. По определению. Солнце не может взойти на западе. Кондрат не мог убить жену.

Уилл уже понял, что непосредственная опасность, похоже, миновала. И он уловил в голосе ребе новые нотки. В нем уже не было угрозы. Скорее печаль и даже сочувствие. Сочувствие?.. Уилл слышал в его голосе явные нотки сочувствия и отказывался этому верить. Ребе показал себя палачом. Безжалостным и непреклонным. Может, это проявление так называемого стокгольмского синдрома — странной привязанности, которую заложники в какой-то момент начинают испытывать к тем, кто держит их на мушке? Да-да, не иначе… Сначала смуглый израильтянин, собиравшийся его утопить, показался Уиллу добрым поводырем. Теперь вот этот инквизитор, к которому он уже почти не испытывает ненависти… Очевидно, это была спонтанная реакция организма на только что перенесенный стресс. Это надо же… Он испытывал чуть ли не благодарность к ребе за то, что тот прекратил пытки…

– Ты говорил, что сто лет его не видел!

Уилл решил не доверять своим чувствам и все же против желания отметил искреннюю печаль и сочувствие в голосе ребе.

– Не видел.

— Скажите только то, что я имею право знать. Каково самочувствие моей жены? Она… жива?

Последнее слово далось ему с невероятным трудом. Он еле выдавил его из себя.

– Может, он за эти сто лет изменился! А ты не в курсе!

— Да, вы имеете право знать это, Уилл. Она жива, и с ней ничего не случится, если вы не будете совершать опрометчивых поступков. В особенности, если вы не решите подключить к расследованию полицию. Это будет роковой ошибкой с вашей стороны. После этого я уже ни за что поручиться не смогу.

Родион, который лихорадочно придумывал, чем бы отвлечь их от ссоры, вдруг ткнул пальцем в работающий телевизор.

– А мне такую штуку делали! Вон как той тетке!..

— Объясните, чего вы хотели добиться этим похищением. Что она вам сделала? Почему вы ее не отпускаете?

Взрослые тотчас замолчали и уставились в экран.

Уилл презирал себя за то, что в его тоне слышалась явная мольба.

Гелла Понтийская, в миру Лена Пантелеева, в шоу «Любит – не любит» приглашала на сцену экспертов, которые должны были определить родство героев.

— Она не сделала нам ничего дурного, но мы не можем ее отпустить. Мне очень жаль, что я не могу объяснить вам все так, чтобы вы поняли. Я знаю, как мучительно неведение, но я не вправе… избавить вас от него.

– Это называется тест ДНК, – продолжал Родион.

Кровь внезапно прилила к лицу Уилла, вены на его шее вздулись.

– Модная штука, – прокомментировала Тонечка. – Теперь во всех программах прикол номер один! И еще детектор лжи. Тебя не проверяли?

— Вы знаете?! Нет, вы ни черта не знаете! У вас не похищали жену! Вам не завязывали глаза, и вас не топили в вонючей луже! Вам не угрожали смертью и не заламывали руки к затылку! Поэтому не смейте говорить мне, что вы все знаете и все понимаете! Не смейте!

– Да мне правда делали, – оскорбился Родион. – Специальные люди! Из Москвы приезжали, ватными палками в рот лезли и еще волосы с головы брали.

– Зачем?

Цви Йегуда и Моше Менахем даже подались назад, пораженные столь внезапной вспышкой ярости Уилла. Но это им она показалась внезапной. На самом деле ярость зародилась в его сердце в тот момент, когда он прочитал первое сообщение от похитителей. Она уже клокотала внутри его, когда он добрался до Краун-Хайтса. Сейчас же просто выплеснулась наружу.

– Откуда я знаю!

— Вы сами сказали, что пришло время поговорить по душам! Вот и ответьте мне на простой вопрос: что здесь вообще происходит?!

Тонечка переглянулась с мужем.

– И тебе не объяснили?

Уилла уже выпустил пар.

Родион помотал головой – нет, не объяснили.

— Я не могу вам ответить. — Голос ребе был все так же спокоен. — Скажу лишь, что это находится за пределами вашего понимания.

– Давно делали?

— Не смешите меня. Бет — обычный человек. Врач. Ее профессия — разговаривать с молчунами и вправлять мозги девчонкам, которые истязают себя голоданием. Что такого может быть связано с моей женой, что находилось бы за пределами моего понимания? Знаете что я вам скажу, уважаемый? Вы лжете!

– В сентябре, только учебный год начался.

– Кто-то ведь этот тест заказал, – задумчиво сказала Тонечка. – И оплатил! Для чего?.. И кто?

— Я говорю правду. Судьба вашей жены зависит от того, что неизмеримо важнее ее жизни. И вашей. И моей, кстати, тоже. Это очень… древняя история. Никто и предположить не мог, что она оживет теперь и примет такой оборот. Никто! Это не было записано ни в одном из наших священных текстов. Во всяком случае, в тех, которые есть в нашем распоряжении. Мы не знали, чем встретить это… как к этому подготовиться. Но мы не оставляем попыток найти ответы, которые нам помогут, Уилл.

– Может, дядька? – предположил Родион.

Уилл не понимал, что ему пытался втолковать этот мрачный человек. В какой-то момент он даже подумал, что очутился в эпицентре массового помешательства. В пользу этой догадки, кстати, говорило совершенно невменяемое поведение хасидов в синагоге, которое ему довелось наблюдать своими глазами. Кстати, сколько прошло времени? Час, два?..

– Может, и так, – согласился Герман. – Но на самом деле странно.

Разве могут нормальные люди всерьез обожествлять человека, живущего среди них? Считать его мессией? Такие случаи описаны в истории. Это классический пример коллективного безумия. И главный безумец — этот самодеятельный божок!

Принесли салаты и закуски – все сказочной красоты и аппетитности.

— Где я оказался? В сумасшедшем доме?

– Саша, ты скажи Мишакову, что гопникам нужно что-то из дома Кондрата, – попросила Тонечка, принимаясь за форшмак. – А у Родиона этого нет, и мы не знаем, о чем речь.

– Хорошо, – согласился Герман с раздражением. – Скажу. А ты все же постарайся не ввязываться в потасовки!..

— Ценю ваш юмор. Повторюсь: говорить о том, о чем вы хотите говорить, мы не будем. Ставки слишком высоки. Нам необходимо срочно исправить ситуацию, мистер Монро. Для вас это означает, что ждать и терпеть придется недолго. Какой сегодня день? Шаббат шува? У нас всего четыре дня в запасе. Я не могу рисковать.

– Хорошо, – с той же интонацией пообещала Тонечка. – Ты покормил пса Ямбурга?

— О каких ставках вы говорите?

– Конечно, я же тебе говорил.

— Вы продолжаете задавать вопросы, мистер Монро, хотя к этой минуте уже должны были бы понять, что ответов не будет. И потом… вы все равно мне не поверили бы.

– А я сегодня с Бусей играл, – похвастался Родион с набитым ртом. Он поедал овощной салат. – Мне Галина Сергеевна разрешила!

— Вот тут вы правы. Нелегко верить человеку, который минуту назад тебя едва не утопил.

– Вы снова были у Галины Сергеевны? – осведомился Герман.

— Понимаю вашу обиду. Наступит день — и я надеюсь, что очень скоро, — когда и вы поймете меня. Все прояснится, даю вам слово. Да, я опасался, что вы работаете на федеральное правительство. Я должен был это проверить. А когда убедился, что это не так, стал опасаться, что вы исполняете волю тех, кто гораздо страшнее федералов.

– Родион был, а я нет, – ответила Тонечка, решив, что больше ничего объяснять не станет.

— А почему, позвольте узнать, вы боитесь властей? И если уж на то пошло, что может быть страшнее властей? Чем вы тут вообще занимаетесь?

– Галина Сергеевна говорит, она маленькая слишком, не выросла, да еще ее какие-то дураки взяли, а потом вернули, вот она и нервная немного. Но меня не боится.

— Что бы я ни говорил вам, вы упрямо продолжаете меня расспрашивать. Сразу видно, что вы журналист, Уилл. Кстати, думаю, вы и у нас прижились бы. Тора как раз учит задавать правильные вопросы. Но, как я уже сказал, ответов сегодня вы не получите. Полагаю, будет лучше, если мы сейчас с вами расстанемся.

– Ты ее в альбоме нарисовал?

— Расстанемся? Вы это серьезно? Вы хотите, чтобы я просто вот так взял и ушел? И жил дальше, как будто ничего не произошло?

– Ну да! – подтвердил Родион с восторгом. – Похожа?

– Очень, – ответила за мужа Тонечка. – Одно лицо!

— Именно так. На прощание я хотел бы дать вам нечто вроде напутствия. Причина всего случившегося серьезна настолько, что вам даже не дано это вообразить. На весах лежит все то, во что вы верите, во что мы все верим. Сама жизнь. Ставки высоки, как никогда. Это во-первых. Во-вторых, с вашей женой ничего не случится до тех пор, пока вы будете удерживаться от опрометчивых поступков. Я прошу, я умоляю вас набраться терпения. Не ради вас, а ради всех нас. Вы любите вашу жену, вы одержимы желанием защитить ее. Так знайте же, что лучший способ доказать вашу любовь и лучший способ защитить ее — потерпеть. Немного потерпеть и ничего не предпринимать. Скажу прямо: держитесь от всего этого подальше. В противном случае я ничего не гарантирую. И в-третьих… Вам кажется, что все это свалилось на вас нежданно и незаслуженно? Возможно. Но возможно и то, что это не случайность, а закономерность, которую мы с вами не в силах постичь. Я прошу вас верить мне, но ничего не объясняю. Не знаю, Уилл, верующий вы человек или нет, но это главный принцип веры — мы верим в Бога, хотя знаем, что пути его неисповедимы. Мы исполняем обряды, которые со стороны могут кому-то показаться лишенными смысла. Мы веруем. Вера требует сил. Вера требует жертв. Вера часто не предлагает объяснений. Я призываю вас верить.

– Странные такие зверики, – продолжал Родион. – Совсем мелкие, а настоящие собаки!.. Я ей говорил, то есть Тоне говорил, что больших собак люблю, а оказалось, что маленьких тоже! Вот стану жить один, окончу колледж и куплю себе такую собаку. С ней, наверное, можно на работу ходить, да?

— Во что?

– Смотря какая работа, – ответила Тонечка.

— В то, что я и мои люди… все мы печемся только о благе.

– Какой колледж ты собираешься заканчивать? – спросил Герман.

— Творя добро, вы считаете себя вправе топить ни в чем не повинного человека в ледяной воде?

– Да без разницы, – Родион принялся за борщ. – Главное, профессию получить. Нам в детдоме все время так говорят.

– Он собирается днем работать, – пояснила Тонечка, – а по вечерам рисовать.

— Когда ставки столь высоки, да, мы считаем себя вправе. Наша миссия — спасение. Ради достижения этой цели все средства хороши. Пикуах нефеш. А теперь прощайте. Моше вернет ваши вещи. Удачи, Уилл. Молитесь о спасении и верьте в лучшее.

– Ну да, – Родион кивнул. Такая жизнь казалась ему пределом мечтаний. – Квартира от государства положена.

Уилл услышал за спиной шелест одежды. Ребе, очевидно, поднялся со своего стула и направился к двери. Но ему не дали выйти. В комнату кто-то вбежал и что-то громко зашептал — очевидно, его слова предназначались только ребе. Как ни вслушивался Уилл, единственное, что ему удалось понять, так это то, что вошедший говорил не по-английски. Язык чем-то напоминал немецкий, в нем было очень много шипящих звуков… Идиш?

– Что ты заладил про эту квартиру! – разозлилась Тонечка, и Родион удивился:

Наконец приглушенный разговор закончился. За спиной Уилла возникла пустота. Очевидно, ребе вышел. Уилл поднял глаза и вдруг обнаружил перед собой рыжебородого Моше Менахема, который протягивал ему его рюкзачок и выглядел весьма смущенным.

– Я не заладил. Просто раз положена, значит, дадут.

— Прошу прощения за то, что было… там… — Он неопределенно кивнул.

Тут оказалось, что он съел весь хлеб, и теперь заглядывал под льняную салфетку, которой была прикрыта хлебная корзинка, без всякого толку.

Уилл забрал рюкзачок и устроил ему беглый осмотр. Блокнот на месте, телефон на месте, карманный компьютер на месте… Он наткнулся на бумажник и раскрыл его, пытаясь понять, что же его все-таки выдало. Несколько чеков, чья-то старая визитка, почтовые марки… Ага, теперь ясно. В одном из отделений лежала фотокарточка Бет.

Тонечка попросила хлеба.

Горькая улыбка тронула его губы. Его выдала собственная жена. Бет подарила ему эту фотографию через месяц после того, как они познакомились. Было лето… Все выходные они проводили в прогулочной лодке в Саг-Харборе. Увидев на пляже будку фотографа, Бет не смогла устоять.

– Если хочешь, можно и борща еще заказать, – спокойно сказал Герман.

Уилл перевернул снимок и прочитал на оборотной стороне: «Я люблю тебя, Уилл Монро!»

Мальчишка согласно помычал. Ему ужасно не хотелось, чтобы ужин заканчивался. Получается, впереди теперь только второе и чай! А если принесут еще борща, можно долго сидеть и есть.

В глазах его блеснули предательские слезы, в носу защипало. Он торопливо оглянулся, и взгляд его упал на новое лицо. Очевидно, это был тот человек, который вбежал в комнату пару минуту назад, чтобы о чем-то предупредить ребе. Круглое свежее лицо, румяные щеки, небольшая аккуратная бородка. Этакий веселый толстячок из мультфильма… И совсем юный, немногим старше двадцати…

И взрослые больше не ссорились, красота!..

— Пойдемте, я покажу вам выход.

Уилл повернулся и наконец увидел стул, на котором сидел ребе. Самый обычный стул, никакой не трон… Рядом с ним — низенькая кафедра, как в школьном классе. А на ней Уилл вдруг увидел то, что заставило его вздрогнуть.

У Родиона получился замечательный день – он пошел с ребятами в музей и побыл там немного. Он любил музеи! В Угличе весь класс водили в краеведческий и в галерею, а на каникулах однажды ездили в Питер, в Эрмитаж, вот где красота! Родион и представить себе не мог, что в одном месте может быть собрано столько чудесных вещей – картин, статуй, мозаик! Мебель тоже прикольная, на современную не похожа! Он бы и сегодня в музее подольше побыл, но вспомнил про собаку – и хорошо, что вспомнил, ее ведь могли отдать, и они больше не увиделись бы! А так он повидал собаку и даже поиграл с ней. И в том, заводском музее тоже было интересно – картин мало, зато множество макетов кораблей, раньше Родион таких не видел. Корабли ему тоже сразу захотелось нарисовать, но он понимал, что не сумеет – на них нужно посмотреть, когда они… живые, на воде, на воздухе!

Это был номер «Нью-Йорк таймс», раскрытый как раз на той странице, где был размещен материал Уилла о жизни и смерти Пэта Бакстера. Очевидно, именно эту газету толстяк показал ребе. И, похоже, сказал ему что-то вроде: «Этот парень работает на „Нью-Йорк таймс“. Он не успокоится, пока не добьется своего. Его нельзя отпускать, это слишком рискованно!»

Уилл по-прежнему держал в руке чистую сухую рубашку, которую до сих пор не надел. Ему было противно переодеваться на глазах у тех, кто его едва не убил. Хватит с него на сегодня унижений.

Еще радовался, что рассказал Тоне и Саше, за что его били – стало легче и совсем не страшно, словно они теперь отвечали за все. Он дышал свободно, с удовольствием ел, даже мысль о том, что дядька может не взять его себе, как-то скукожилась и перестала тревожить, хотя бы на сегодня.

Они вышли на улицу неподалеку от шуля. В синагогу по-прежнему входили хасиды. Уилл посмотрел на часы — двадцать минут одиннадцатого. А он думал, что прошли как минимум сутки.

…Ничего, как-нибудь!..

— Приношу вам искренние извинения…

«Ах извинения? Лучше прибереги их для суда, куда вас всех потащат на веревке. Я буду не я, если не упеку вас за решетку за нападение и попытку убийства!»

Когда прибежали Настя и Даня, Родион пил третий чайник чаю и доедал второй кусок яблочного пирога.

— Я больше оценил бы объяснение, — сказал он вслух.

— Я не могу вам ничего объяснить. Впрочем… хочу дать один совет. — Он торопливо огляделся по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли их кто. — Меня зовут Юзеф Ицхак. Я несу учение ребе во внешний мир. Я могу понять ваше нынешнее состояние и хочу помочь.

Настя сразу же принялась рассказывать про спектакль, а Даня смешно комментировать ее рассказы. Они объявили, что умирают с голоду, и Настя заказала себе салат «оливье» с перепелкой и чашку бульона, а Даня протертый суп из белых грибов.

— Очень любезно с вашей стороны.

— Если вы хотите разобраться в том, что происходит, подумайте о своей работе.

Разве это еда?.. Смех какой-то!..

— Не понимаю…

— Потом поймете. Думайте о своей работе. Прощайте.

Разошлись поздно, условившись, что завтра сходят в музей на набережной, в какой-то дом Рукавишникова. Оказывается, там есть зал, а в нем одна-единственная картина про Козьму Минина! Козьму проходили по истории, и тут Родион не ударил в грязь лицом.

В номере было прохладно и чисто, и Родион сразу ушел в свою комнату.

Он очень быстро привык к тому, что у него есть своя комната!..

Тонечка, позевывая, включила телевизор и прилегла на покрывало, решив, что полежит минут десять. Сил раздеваться, умываться и укладываться как следует не было никаких.

ГЛАВА 20

Она прилегла и вдруг насторожилась.

Пятница, 23:35, Бруклин

Что-то не так. В номере что-то изменилось.



Она села и стала оглядываться по сторонам.

Да нет, вроде бы все в порядке.

Том снял трубку после первого же гудка и велел Уиллу, который плутал по переулкам Краун-Хайтса в поисках метро, поймать такси и ехать прямо к нему.

Тонечка пристроила голову на подушку, подложила локоть и как следует осмотрелась.

Чемодан, куртки, все на месте.

Через час Уилл уже лежал на кушетке Тома, одолеваемый одновременно мучительным желанием спать и тягостными раздумьями. На нем не было ничего, кроме махрового полотенца, обернутого вокруг талии. Едва он переступил порог жилища Тома и поднял на хозяина свое мертвенно-бледное лицо, как тот пинками затолкал его под горячий душ. Уилл был ему благодарен. Еще не хватало простудиться и слечь с воспалением легких.

– Саша! – позвала она и опять села.

Он выглянул из коридора.

После душа Уилл терпеливо и в подробностях пересказал другу все, что с ним случилось. В его изложении события последних нескольких часов казались на редкость неправдоподобными. Даже самому Уиллу. Он походил сейчас на человека, пересказывавшего содержание своего последнего горячечного бреда. Том то хмурился, то скептически хмыкал. Бородатые хасиды, попытка убийства в стоке с ледяной водой, юные девушки с колясками, допрос человека-невидимки, ребе-мессия, запрет на ношение даже ключей и мелочи во время Шаббата… В какой-то момент Том не выдержал и осторожно поинтересовался, точно ли Уилл помнит, что направился от него именно в Краун-Хайтс. Может, он завернул в Ист-Виллидж и отведал там какой-нибудь особенно забористой травки?

– Саш, открой чемодан!

Но наконец он поверил. И едва сдержался, чтоб не сказать: «А разве я тебя не предупреждал, что так и будет, Шерлок Холмс недоделанный?! Это каким же надо быть идиотом, чтобы вот так сразу, без всякой подготовки, лезть в самое логово врага?»

– Что достать?

Уилл читал все это во взгляде друга, но не обижался. У него не было на это времени. Он очень рассчитывал, что Том поможет ему во всем разобраться. Особенно в словах Ицхака о его работе и в ребе — об «очень древней истории», о «спасительной миссии» и четырех оставшихся в запасе днях.

Он распахнул крышку, и они оба уставились в чемоданное нутро с изумлением.

— Уилл, — тихо произнес Том, прерывая затянувшееся повествование друга. Точнее, он хотел его прервать, но Уилл не расслышал. — Уилл! Да заткнись же ты хоть на секунду!

Уилл замолчал.

Все вещи были перевернуты, скомканы и засунуты кое-как.

— Все это слишком серьезно и требует к себе столь же серьезного отношения.

Тонечка вскочила и подбежала.

— Ты это к чему? Полицию не предлагай.

— Почему?

– А я думаю, что не так! Все вещи висят не так! Вот эти висели на одной вешалке, а твои с той стороны! А сейчас… видишь?

— Думаешь, я сам не хотел сразу же отправиться в полицию? Ты даже не представляешь, как сильно мне хотелось сделать это в тот момент, когда меня топили! Но это риск, а я не могу себе позволить рисковать. Ты не видел этих людей, Том. Они действительно готовы были убить меня из-за одного только подозрения. А когда увидели, что на мне нет прослушки, и поняли, что я не еврей, захотели убить меня еще сильнее. Чудо, что я выжил, понимаешь, чудо! Этот их ребе совершенно спокойно, можно сказать научно, обосновал необходимость моего убийства! Эта его теория… пекуа… или как там… Это тебе она кажется смешной, а мне тогда было не до смеха! Она всерьез оправдывает убийство людей во имя спасения душ других людей. Бред! Нонсенс! Но он так сказал, и, знаешь, я ему поверил! Когда отдышался, когда меня вывернуло наизнанку той водой, я ему поверил! Поэтому полицию мне не предлагай. Это их самое строгое требование — никаких властей! Они четко дали понять: если я обращусь в полицию, за жизнь Бет нельзя будет дать ни цента! Это серьезные ребята, Том, они шутить не будут.

– Вижу, – согласился Герман.

— Хорошо, убедил. Но все равно нам нужна квалифицированная помощь.

Он знал привычку жены раскладывать вещи трепетными кучками – сам он всегда швырял как попало, а она вечно сворачивала, развешивала, разглаживала!

— Например?

— Нам нужна помощь человека, который во всем этом разбирается.

«Саша, – объясняла она, – у меня никогда не было такой одежды! Я ее люблю, что здесь смешного?»

— Не понял.

— Нам нужна помощь правоверного иудея. Человека, для которого все эти их религиозные словечки не пустой звук. Нам без него не обойтись. Я вычислил тебе их электронный адрес, но чем все закончилось? И в любом случае что я могу вычислить еще? В конце концов, я не знаю иврита!

С его точки зрения смешно было все, он не представлял, как можно… любить собственную одежду!

Уилл задумался и признал правоту друга. Действительно, европейцу не дано понять китайца, а китайцу — южноафриканского зулуса. Английское воспитание и образование, полученные Уиллом, были в этом деле далеко не лучшими помощниками. Вооруженный ими, он поперся в Краун-Хайтс с открытым забралом, на ходу придумав дешевую легенду. И получил сполна. Спасибо еще, что остался жив. А много ли он узнал и понял за время своего визита?

— Ты прав.

Тонечка вынула из чемодана джинсы и свитера и свалила на кровать.

— Как насчет Жоэля?

— Кауфмана?

– Так, на первый взгляд ничего не пропало, – растерянно рассуждала она. – Саш, кому понадобилось рыться в наших вещах?

Они вместе учились в Колумбийском университете, причем Жоэль — в одной группе с Уиллом. Сейчас он работает младшим редактором отдела спорта «Ньюсдей».

Герман открыл и закрыл пустой сейф – они им так и не воспользовались. Полазал по карманам – перчатки на месте, а больше ничего там и не было.

— Не вариант.

— Почему?

– Странно.

— Жоэль — еврей только по фамилии. Покажи ему Тору или Талмуд, и он решит, что это сборник рождественских сказок.

— Этан Гринберг?

Зачем-то Тонечка заглянула под все подушки, а потом полезла под кровать.

— Он в Гонконге, в корпункте «Джорнал».

– Что ты делаешь?

— Черт… Зато мы в Нью-Йорке… Неужели мы больше не знаем здесь ни одного еврея? Сказать кому — засмеют!

Она вылезла из-под кровати и села на ковре на пятки.

— Я знаю целую дюжину евреев, — возразил Уилл и хмыкнул.

И призналась:

Шварц и Вудстайн не годятся, они коллеги по работе… Кстати, он ведь совсем забыл о том, что он штатный сотрудник «Нью-Йорк таймс» и его никто не отпускал в отпуск. От Хардена пришло несколько писем, но Уилл их даже не открыл. Могут быть неприятности. Но с другой стороны, разве это неприятности?

– Не знаю. Но у нас что-то искали, Саша. В чемодане открыты все молнии на карманах!.. Мы их никогда не открываем.

— Ну и?..

— Я не могу к ним обратиться. Рискованно. И потом, они тоже вряд ли большие знатоки иудаизма. А нам нужен именно такой человек, который собаку на этом съел! — Уилл задумчиво уставился в потолок. — И которому можно верить. Ты знаешь такого человека? Я — нет.

– Да, – согласился Герман. – Чушь какая-то.

— Я знаю, — буркнул Том.

— Кто?

– Мне не нравится эта чушь, Саша!

— Тиша.

— Кто? Это у тебя такие шутки? Ты хочешь попросить Тишу помочь нам спасти Бет?

– Можно подумать, мне нравится, – вид у него был озабоченный и сердитый. – Нужно у парня посмотреть, там тоже рылись?

— Готов выслушать альтернативные предложения.

И, постучав, зашел к Родиону.

Уилл откинулся на подушку и вновь уставился в потолок.

Том опять был прав. Тиша была именно тем человеком, которого они искали. Еврейка, умная, умеющая держать язык за зубами и эксперт по всяким иудейским делам. Надо только снять трубку и позвонить ей. И вот это было самым сложным. Ведь они не говорили друг с другом более четырех лет.

Тонечка принялась складывать вещи.

А до этого были неразлучны в течение целых девяти месяцев!..

Муж вернулся и сказал, что у Родиона в шкафах что-то искали – вещей у него нет, но запасные подушки и одеяла все перевернуты.

С самого начала учебы в Колумбийском университете и вплоть до того Дня поминовения. Она училась на факультете классической живописи. Уилл влюбился в нее с первого взгляда. Точнее, почувствовал желание. Тиша была заметной фигурой в студенческом городке. С бриллиантовой сережкой в носу, с колечком в пупке и голубой косичкой в копне иссиня-черных волос. Не всякая студентка может выглядеть столь экстравагантно, но Тише это удавалось без всякого труда.

– Нас не было целый день, – Тонечка запустила руку в кудри. – И здесь без нас кто-то похозяйничал! А если б я Родиона не встретила на улице, он бы пришел и застал тут кого-нибудь?!

Они стали встречаться на второй день после знакомства, а через три дня уже перебрались в крохотную квартирку на углу 113-й улицы и Амстердам-авеню. Днем они занимались любовью, потом ели китайскую еду, смотрели видео и опять занимались любовью вплоть до самого утра следующего дня.

Внешность была обманчива. Все, кому бросались в глаза ее колечко и голубая косичка, думали про Тишу бог знает что. Что она взбалмошная и легкомысленная девчонка, таскающаяся по клубам и готовая переспать с кем угодно. На самом деле она была совершенно другой. Под внешностью хиппи скрывался острый, необыкновенно расчетливый ум. Дискутировать с Тишей было невозможно, после этих бесед у Уилла всегда болела голова.

– Посторонних в отель не пускают, – успокаивал Герман. – Камеры кругом. И на этаж без карточки не поднимешься, лифт не поедет.

Его поражала ее начитанность. Она знала всю литературу — от Гомера до Тургенева — чуть не наизусть. Не было ни одного трактата по истории мировых религий, который она не проштудировала бы лично. Как ни смешно, ее единственным слабым местом была современная массовая культура. Тиша довольно свободно ориентировалась лишь в самых новейших трендах и течениях молодежной культуры, но детские ее воспоминания, казалось, были девственно чисты. Уилла что всегда ставило в тупик. Она не знала элементарных вещей, и видно было, что не притворялась. Смирившись наконец с ее «невежеством», Уилл тихо радовался про себя: все-таки была одна область знаний, в которой он мог дать Тише сто очков вперед! Он цитировал ей культовые мультики своего детства, а она сидела, раскрыв от удивления рот. Он пересказывал ей сюжеты читаных-перечитанных в отрочестве фантастических романов и детективов: имена их героев были у всех на устах, но для Тиши они оказались настоящим откровением.

– Что это значит?

Собственно, она и не распространялась никогда о своем детстве и юности. Даже ее имя было лишь сухой и таинственной аббревиатурой ТШ, которую Уилл преобразовал в «Тиша» для удобства произношения. Он никогда не встречался ни с ее родителями, ни с какими бы то ни было другими родственниками или друзьями детства. Несмотря на свой воинствующий атеизм — она ела исключительно некошерную пищу, отдавая особое предпочтение запеченному с пряностями поросенку, — Тиша пару раз вскользь упомянула о том, что ее семья весьма консервативна. Это случилось, когда он намекнул ей, что было бы недурно познакомить его с предками.

– Что тут шуровал кто-то из персонала. У кого была карточка.

— Они не потерпят бойфренда-нееврея, — отвечала она.

— Мы же не собираемся жениться! — возражал Уилл.

– Горничная?

— Не важно. Сам факт нашей дружбы и каких-то отношений — это уже плохо, с их точки зрения.

– Кто угодно, Тоня.

Они много спорили и ссорились по этому поводу. Уилл обзывал ее родителей самыми последними словами, упрекая их в расизме и сионизме, сравнивая их нетерпимость с нетерпимостью самых отпетых антисемитов — только наоборот. А Тиша, оправдываясь, в очередной раз прочитывала ему популярную лекцию по истории еврейского народа. Она рассказывала о том, что во все времена и во всех странах иудеев нещадно притесняли и истребляли. Сохранение в этих условиях самобытности было для них вопросом выживания. И многие — ее родители в том числе — исторически боятся ассимиляции, справедливо полагая, что это положит конец еврейской культуре и еврейской цивилизации. Смешанные браки? Да ни за что в жизни! Друг из нееврейской семьи? Никогда, ибо это может рано или поздно привести к смешанному браку!

— Ну хорошо, я понял. А сама-то ты согласна с ними? — говорил обиженный Уилл.

Она сунула ему в руки стопку вещей:

Тиша не отмалчивалась, но отвечала туманно. Она не соглашалась с точкой зрения своих родителей, но так, что Уилла это не убеждало. В конце концов это сказалось на их отношениях. Если поначалу их окрыляла романтика зимнего манхэттенского отшельничества, то по весне ощущения притупились. Уилла убивало осознание того, что всему виной древние суеверия чуждого ему народа. История, насчитывающая пять тысяч лет, богоизбранность — все это чудесно, но при чем тут он?

– Помоги мне.

А потом он встретил Бет. Ему почти не пришлось терзаться угрызениями совести, потому что к тому моменту они с Тишей уже негласно пришли к выводу, что у них нет общего будущего. Окончательный разрыв, впрочем, дался весьма болезненно. Не в силах побороть свою трусость, Уилл начал встречаться с Бет, так и не расставшись формально с Тишей. Однажды та наткнулась на фотографию новой возлюбленной Уилла на его компьютере и устроила форменную истерику. Поразительно, но именно Тиша обвинила Уилла в том, что тот уступил «давлению еврейских предрассудков».

Они уложили вещи в чемодан и посмотрели друг на друга.

— Ты отказался от меня лишь на том основании, что я такая, какая я есть! Как ты посмел?!

– Давай детей в Москву отправим, – предложила Тонечка. – Прямо завтра. Всех троих.

Уилл выдержал ту сцену, разглядывая свои ботинки. Он чувствовал, что гнев Тиши направлен не только на него, но и на «еврейские предрассудки», которые были ее кровь от крови и плоть от плоти. Тиша почти победила их в себе, но в конечном итоге именно за ними осталось последнее слово. После того разговора они больше не виделись. Уилл ушел, и в его памяти навсегда осталось ее гневное, залитое слезами лицо.

Он не знал, как она жила после него. Иногда лишь гадал про себя, что в конце концов пересилило — родная ей культура или страстное увлечение современным искусством…

– Мы не можем, – проговорил Герман, подумав. – У Родиона нет документов, а наши не поедут никуда, ты их знаешь.

И теперь вот Том не нашел ничего лучше, как предложить ему обратиться к Тише за помощью. Да к тому же среди ночи. Уилл не стер ее номер из памяти своего мобильного, но что она ему скажет, если он все-таки наберется наглости позвонить? И повернется ли у него самого язык сообщить, что он набрал ее номер исключительно ради спасения своей жены? И удивится ли он, если в ответ она молча повесит трубку?

И все же Том прав: положение отчаянное, и другого выхода не видно. Вне всякого сомнения, Тиша и есть тот самый эксперт, в котором он так нуждается сейчас. И он ей позвонит. Прямо сейчас. К черту рефлексии! К черту трусость! Не тот случай…

– Поедут, не поедут, какая разница! Мы заставим.

Уилл нервно расхаживал по комнате, мысленно репетируя начало разговора и отбрасывая разные его варианты. Он привык так работать. Пока в голову не придет первая строчка статьи — писать нечего. Первая строчка, первое слово — это самое главное.

– Я завтра посмотрю запись с камер, – предложил Герман. – Кто у нас был и когда.

– Тебе не покажут.

Наконец он стал рыться в памяти своего телефона, мучительно щурясь и отчаянно боясь увидеть ее имя на маленьком дисплее. Вот сейчас он его наберет, ее аппарат подаст сигнал, она посмотрит, кто ей звонит, и поймет… Нет, это слишком. Уилл взял телефон Тома. По крайней мере Тиша не будет знать заранее, кто поднимает ее среди ночи.

Он отмахнулся.

— Тиша? Привет, это Уилл…

– Ну, Мишакову покажут! Это все легко решается.

В трубке что-то ухало и громыхало. Где она? В ночном клубе, что ли?

Тонечка уселась на кровать и огляделась по сторонам.

— Привет.

– Мне теперь кажется, что в любую минуту к нам могут вломиться бандиты, урки и гопники авторитета Сутулого, – призналась она.

— Это Уилл, Уилл Монро.

Он сказал хмуро:

— Я с другими Уиллами не знакома. Итак?

– Я выставлю их вон.

Думал ли он застать ее врасплох? Ожидал ли, что она растеряется и ее голос дрогнет? Нет, Уилл слишком хорошо ее знал. Не такой она была человек, чтобы падать в обморок от телефонного звонка мужчины, которого когда-то любила и который бросил ее несколько лет назад ради того, чтобы жениться на другой.

– Саша, – Тонечка потерла лицо. – Что можно искать в наших вещах? Деньги? Но это вполне респектабельное место, вряд ли тут воруют у постояльцев! В сейфе мы ничего не держим. Сережки, – она потрогала уши, – на месте. Кольца, – она посмотрела на руки, – тоже на месте.