– Зачем?
– Я обещала… кое-кого сегодня навестить. Мне нужно полчаса, не больше. Ты пока можешь отвезти собаку. Заедешь за мной на обратном пути.
Мэддокс снова взглянул на нее и медленно въехал на территорию лечебницы, затормозив у широкого крыльца. Энджи вдруг охватили сомнения. Она яростно потерла колено. Она очень любила мать, но немного боялась увидеть, во что превратилась Мириам, и опасалась, что у нее самой тоже появились симптомы этого заболевания. Может статься, и на ее горизонте не в столь отдаленном будущем замаячит это бетонное здание за высокой каменной стеной с железными воротами и санитары в белых халатах.
– А кто у тебя здесь? – спросил Мэддокс, так пристально глядя на Энджи, что она почувствовала себя голой.
– Это личное, – отрезала она и взялась за ручку двери. – Буду через полчаса.
– Не торопись, если нужно.
– Успею. – Хлопнув дверью, Энджи, не оглядываясь, взбежала по лестнице к двойным дверям.
Медсестра провела ее в просторное помещение, где столы и стулья были составлены группами. Одни пациенты ерзали на месте и что-то бормотали, другие сидели неподвижно, совершенно уйдя в себя. У стены стоял санитар, наблюдая за подопечными. Возле одного из окон неярко мигала огоньками рождественская елка.
– Вон миссис Паллорино, в эркере, – сказала медсестра, указав на сгорбленную фигуру, сидевшую без движения в плетеном кресле-качалке и рассматривавшую в темном стекле собственное отражение. Обмерев, Энджи повернулась к медсестре:
– Почему моя мать здесь, а не в отдельной палате? У нее же там привычные вещи!
– К сожалению, когда она в первый раз осталась одна, с ней случился припадок. Это бывает – незнакомая обстановка, новая комната, недоумение, где она и кто вокруг. Пока она побудет под наблюдением. – Медсестра помолчала. – Ваша мама на сильных седативных препаратах, мисс Паллорино. Сознание у нее сейчас не очень ясное, но знакомое лицо должна узнать. Однако, если она вдруг начнет проявлять беспокойство, пожалуйста, тихо отойдите и подзовите санитара.
– А кто решает, какие препараты и сколько колоть?
– Лечащий врач после консультации с ближайшими родственниками. Муж миссис Паллорино уехал совсем недавно.
Глубокое волнение, к которому примешивалось болезненное чувство вины, ударило Энджи под ложечку с такой тупой силой, что у нее перехватило дыхание. Некоторое время она пыталась отдышаться.
– Спасибо, – сказала она и медленно пошла к окну. Пробитые сединой волосы Мириам стали пастельно-оранжевыми, а не густого пшеничного цвета, как раньше. Белый махровый халат висел на костлявых плечах. Лицо без привычного макияжа казалось сухим и морщинистым. За двое суток мать словно постарела на несколько десятилетий.
– Мама?
Мириам начала раскачиваться в кресле все быстрее и быстрее.
Энджи подтянула поближе табурет и присела.
– Ма-ам, как дела? – улыбнулась она.
Перестав качаться, мать вгляделась в Энджи, словно не узнавая. Взгляд у нее блуждал, действительность мешалась с фантазиями.
– Ты кто? – спросила мать слегка заплетающимся языком. – Мы знакомы?
– Я Энджи.
– Энджи? – Мать недоуменно нахмурилась. Затем медленная, печальная улыбка сморщила щеки: – У меня когда-то была маленькая дочка по имени Энджи. Прелестная малышка, чудесный ребенок. А потом ее… не стало. – Застонав, она снова принялась раскачиваться. Лицо исказилось, пальцы вцепились в подлокотники. Стон становился громче, а качания все сильнее.
Энджи подалась вперед и накрыла руку Мириам своей ладонью, замедлив движения кресла.
– Мам, все в порядке, я здесь.
– Ее вернули ангелы. Ей еще не пришел срок, вот они ее и вернули.
– Кого? Ты о ком говоришь, мам?
– Об Энджи.
Стылый ужас холодной струйкой просачивался внутрь.
– Какой срок-то не пришел? – спросила Энджи.
– Ну предел жизни. Ангелы ошиблись – ей еще рано было уходить к Господу, вот ее и вернули… – Мириам перестала раскачиваться. – В Италии, в сочельник. Я тогда пела в большом соборе… Такой красивый собор… Вот что значит предопределение… – Прикрыв глаза, мать тихо запела молитву, странно знакомую, хотя Энджи не понимала откуда. От страха у нее зашевелились волосы.
– О каком соборе идет речь?
– Шел снег, – тихо продолжала Мириам. – Ее нашли в ангельской колыбели, как божественного младенца в яслях…
– Мам, погляди на меня, пожалуйста.
Мать открыла глаза, и в них мелькнуло недоумение:
– Кто ты? Я… я тебя знаю…
Энджи нежно улыбнулась, однако сердце учащенно билось, и кожа стала липкой от пота.
– Я тебя тоже знаю, – сказала она, сжав мамины руки. – Напомни, кто ты? – спросила она для проверки.
Мать немного посидела, задумавшись.
– Я – мама Энджи. У меня прелестная малютка.
Энджи была тронута до глубины души.
– Все верно.
– А ты ее знаешь?
– Знаю.
Мириам успокоилась и словно ушла в себя. Лицо стало безмятежным. Закрыв глаза, она снова запела мягким меццо-сопрано:
– Ave, Maria, gratia plena…
Энджи сглотнула, не понимая, почему от ужаса сжимается сердце.
Мать снова начала медленно раскачиваться.
– Dominus tecum…
– Мам!
– Benedicta tu in mulieribus…
– Мама!
– Et benedictus fructus ventris…
Энджи охватила паника. Нужно бежать отсюда. В ушах снова зазвучал женский голос. Женщина кричала на каком-то чужом языке, однако Энджи ее почему-то понимала:
– Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо!
– Я… я еще вернусь, – сказала Энджи, ища глазами выход. – Я приеду, как только смогу. В следующий раз тебе уже будет лучше. – Нагнувшись, она быстро поцеловала мать в щеку и чуть не бегом кинулась к двери. Что за черт? Мэддокс ждал ее на парковке «Маунт Сент-Агнес» с работающим мотором.
Рванув пассажирскую дверь, Энджи плюхнулась на сиденье.
– Спасибо, что дождался, – буркнула она.
– Господи, ты меня напугала! – засмеялся он. – Я и не увидел, как ты подошла. Думал, ты вон оттуда появишься.
Энджи пристегнулась, не глядя на него.
– Все нормально?
Энджи вытерла рот.
– Да, все отлично. – Она повернулась, скроив деловую мину: – Собаку отвез?
Мэддокс пристально смотрел на нее. Энджи почти с вызовом выдержала оценивающий взгляд. Что-то невысказанное нарастало между ними. Наконец Мэддокс ответил:
– Отвез.
И тронул машину с места.
По дороге в отделение он сказал:
– Мне только что звонил Базьяк. Лео и Хольгерсен нашли квартиру Хокинг – там все чисто.
– В смысле – чисто?
– Одиннадцать дней назад Хокинг якобы позвонила и предупредила, что съезжает. Приезжали люди из компании перевозок и вывезли мебель и вещи.
– Значит, одиннадцать дней назад она была жива?
– Или кто-то позвонил от ее имени насчет прекращения аренды. Хольгерсен с Лео вроде бы нашли ее дантиста. – Он поглядел на Энджи. – Догадайтесь, как его зовут?
– Ну? – спросила она, неотрывно глядя на него.
– Джон Джекс! Правда, пишется замысловато, на французский лад.
– Так что, он и есть бойфренд Драммонд?!
– У доктора Джекса имеется сынок, Джон Джекс-младший, двадцати двух лет. Лео с Хольгерсеном покопались в биографии Джекса-старшего. Он – член правления загородного клуба «Оук Бей» и неоднократно попадал в поле зрения полиции за связи с организованной преступностью. Отмывание денег, уклонение от уплаты налогов и попытка подкупа судьи. Но от всех обвинений он отбился. В прокуратуре его называют Тефлоновым Джоном.
Энджи тихо присвистнула.
– Значит, дантист с сынком могут оказаться ниточкой, соединяющей наших мертвых девочек, Грейси и Фейф.
– Дальше – больше: репортерша из «Сан» Мерри Уинстон оказалась у квартиры Фейф Хокинг одновременно с Лео и Хольгерсеном. Опять ей кто-то слил информацию о личности и адресе нашей утопленницы! – Мэддокс снова поглядел на напарницу. – Что ты думаешь об этой утечке? Неужели кто-нибудь из нашего управления?
– Если из нашего, тогда у него нешуточный личный интерес, – отозвалась Паллорино. – Он хочет либо убрать кого-то из руководства, либо по-крупному подставить полицию Виктории.
– Не обязательно он, может статься, что и она.
– В смысле?!
– В самом прямом.
– Ты думаешь, это я?!
– Ты же не единственная женщина в столичной полиции, Паллорино.
От Энджи пахнуло волной такого гневного жара, что в салоне стало душно.
– Я – единственная женщина с информацией по этому делу!
– Не могу согласиться. Существует технический персонал, члены семей и интимные связи. В семейном кругу даже копы бывают болтливы. Нравится это тебе или нет, но так обстоят дела.
Энджи промолчала. Тишину нарушали лишь звуки «дворников» и тихий гул обогревателя.
– Ты-то мне доверяешь? – тихо спросила она.
– Напарнику необходимо доверять. – Мэддокс украдкой взглянул на нее. – Напарник прикрывает твою спину.
╬
Глава 30
В оперативном штабе было жарко и пахло по́том, сырой одеждой и табачным дымом, въевшимся в ткань и мокрые волосы. Добавьте к этому чесночный, сырный, дрожжевой и колбасный запах от пиццы, пятнами пропитавшей картонные коробки, и станет понятно, отчего Энджи замутило. Она налила себе холодной воды и села поближе к белой доске. Странные речи матери не шли из головы. И эта молитва – вроде бы прекрасная похвала Деве Марии… Еще в коридоре Энджи нашла в телефоне перевод с латыни: «Радуйся, Мария, Царица Небесная, Господь с тобою. Преблагая и Всемилостивейшая владычица, услышь меня, грешную»…
Может, смятение, вызванное этим гимном, связано с расследованием? Религиозные обертоны? Дева Мария, к ногам которой положили Грейси Драммонд? Или накопилось все сразу – галлюцинации, голоса в голове, возможное психическое расстройство, внутренний конфликт из-за секса с Мэддоксом, тревога по поводу заболевания матери – и спеклось с фактами дела об убийстве и теми прошлыми изнасилованиями? Неужели от хронической усталости у нее уже едет крыша?
Из головы не шло странное упоминание об Италии, несостыковки в датах на фотографиях и обрывки воспоминаний о той аварии, которую она не помнит. Это глодало Энджи изнутри. А откуда взялись непонятные фразы, застрявшие в памяти?
«Утекай, утекай!.. Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо! Убегай, убегай! Забирайся быстро сюда! Сиди тихо!»
Что это за язык, черт побери? И почему она словно бы понимает смысл?
Базьяк снова вышел к белой доске и постучал костяшками пальцев по столу, как судья молотком. В кабинет внесли большой монитор и установили рядом с доской, уже порядком заклеенной распечатанными фотографиями и данными, пополнявшимися по мере того, как поступала информация от участников следственной группы. Мужчина лет пятидесяти восьми – темноволосый, в очках как у Джона Леннона, – колдовал над ноутбуком, готовя какую-то презентацию. Наконец он вывел изображение на экран. Фиц тоже присутствовал на совещании – он уселся у стены и наблюдал.
Кабинет понемногу заполнялся, все рассаживались, но место рядом с Энджи оставалось пустым, точно она была некой парией. В конце концов стул занял Мэддокс, нечаянно задев Энджи локтем, отчего она невольно напряглась. Она чувствовала исходивший от него жар, твердость его тела. Воспоминания о том, как он лежал обнаженным в красной комнате, запульсировали в потаенных уголках сознания. Энджи глубоко вздохнула.
Вожделение – коварный зверь.
Похоть была ее зависимостью. Анонимный секс несложен, но это… То, что она начинала чувствовать… Желание быть слабой, потребность получить его одобрение, зарождающаяся привязанность… Надо побыстрее отделаться от Мэддокса. Ей нужен новый партнер. Она не выдержит, если потеряет еще одного друга, и уж точно ей не нужны новые интимные отношения с коллегой. Она сейчас не в том состоянии, чтобы затевать что-то подобное.
– Так, – сказал Базьяк. – Короче, что у нас есть на этот час? Начнем с результатов вскрытия.
Жара и духота в комнате сгущались. Голова у Энджи гудела, перед глазами все сужалось в одну точку. Слова Базьяка сливались в монотонный гул. Энджи оттянула ворот свитера, стараясь сосредоточиться на том, что он говорит:
– …непереваренное содержимое пищеварительного тракта Хокинг указывает на прием пищи за два-три часа до смерти…
Энджи с ужасом поняла, что отключилась, причем непонятно насколько. Ее обдало страхом. Соберись же, черт побери!
– …проведенный анализ остатков пищи, извлеченной из пищеварительного тракта Хокинг, показал, что она ела некое блюдо, в состав которого входит tuber melanosporum, черный трюфель, произрастающий в южной Европе, и мраморную говядину кобе, то есть мясо черных бычков особой породы тадзима, выращенных в японской префектуре Хиого… – Базьяк поднял глаза: – Наша утопленница лакомилась весьма недешевыми кушаньями за пару часов до того, как ее убили. – Он вновь углубился в отчет: – Пока еще ждем дальнейшего экспертного анализа, но уже сейчас можно сказать, что фрагменты шерсти животного, найденные в складках пленки, принадлежат домашней козе. Есть и остевые, и пух… В области лобка Хокинг найдены фрагменты человеческих волос. Анализ ядерной и митохондриальной ДНК показал, что фрагменты волос принадлежат двум разным мужчинам, белым, черноволосым, европейского типа, и могли расти в паховой области, внизу живота либо на бедрах. Совпадений по нашей базе нет. Еще один волосок одного из этих мужчин был найден на теле покойной. Итак, двое неустановленных мужчин… – Базьяк замолчал, просматривая дальнейший отчет, перевернул страницу и нашел то, что искал: – Фрагменты листьев принадлежат Quercus garryana, дубу белому орегонскому, а семечко травы, найденное в пленке, – один из видов сельскохозяйственных травянистых культур. Вместе с белым дубом она произрастает довольно редко и, как правило, в экосистемах дуба заостренного, которые встречаются на неглубоких почвах юга провинции и островов Галф. Сейчас мы пытаемся сузить район поисков с помощью специально привлеченного специалиста-ботаника…
Базьяк глотнул воды.
– Опрос жителей прилегающих улиц возле кафе «Синий барсук» ничего не дал. Попутчик Драммонд, который сходит на той же остановке, что и она, сам явился в отделение, у него есть алиби. Второго пассажира, который тоже сошел на той остановке в прошлую субботу, никто не узнал. Парни из экспертного нашли фрагменты волос и крови у стены бывшей газовой станции, ДНК совпадает с Драммонд, плюс обнаружили пуговицу от ее пальто. Улики, найденные на одежде Драммонд, включая светлый волос с головы, пока еще в лаборатории.
Базьяк поднял голову и оглядел собравшихся:
– На пустыре у газовой станции обнаружены следы покрышек, оставленные и седаном, и внедорожником последней модели. Это согласуется с рабочей версией, что на Драммонд неожиданно напали в проходе между зданиями газовой станции, заткнули или зажали рот и вывезли на машине туда, где затем надругались и изуродовали, после чего снова погрузили в машину и отвезли на кладбище Росс Бей. На записях с камеры наружного наблюдения «Севен Элевен» напротив кладбища можно разглядеть темный внедорожник, медленно проехавший мимо главного входа в воскресенье незадолго до полуночи. Наши эксперты определили модель внедорожника – «Лексус lx-570». Новая, элитная модель. При увеличении удалось прочитать часть номерной таблички – первые две буквы вроде бы «Б» и «Х».
По рядам пронесся гул: это могло означать реальный прорыв в расследовании. Базьяк прилепил на доску черно-белый зернистый кадр с «Лексусом», а рядом еще более нечеткое изображение номерной таблички.
При виде этих снимков в памяти Энджи что-то шевельнулось.
– Данные камер наружного наблюдения «Севен Элевен», – продолжал Базьяк, – согласуются с показаниями свидетелей, полученными во время опроса жителей улиц района Росс Бей. Пожилая леди, страдающая бессонницей, выглядывала в окно незадолго до полуночи и видела, как у бокового входа на кладбище стоял темный внедорожник. Это рядом с тем местом, где была обнаружена Драммонд.
Опершись кулаками о стол, Базьяк подался вперед, пристально глядя на детективов своими темными глазами.
– Технический отдел сейчас просматривает запись новой дорожной камеры на мосту Джонсон-стрит: эксперты выясняют, не проезжал ли этот «Лексус» на восток или запад примерно в то время, когда Драммонд похитили на западе города.
Энджи, кашлянув, подала голос:
– Напротив дома Лары Пеннингтон, когда мы ее допрашивали, стоял черный «Лексус» с затемненными стеклами, – сказала она. – Внедорожник как раз отъезжал, когда я обратила на него внимание. Номера я не видела, но Пеннингтон во время разговора поглядывала в окно и казалась напуганной.
Базьяк некоторое время сверлил ее взглядом.
– Значит, номера ты не запомнила?
– Никак нет, – спокойно ответила Энджи.
Мэддокс развернулся всем корпусом и, не скрываясь, уставился на нее, будто спрашивая, почему она ничего не сказала ему о «Лексусе».
Энджи не была бы собой, если бы упустила возможность лишний раз подковырнуть напарника:
– Я обратила внимание на внедорожник только потому, что ждала, пока детектив Мэддокс закончит выгуливать своего пса!
Мэддокс прищурился, взгляд стал острым. Кто-то из сидевших сзади что-то пробурчал вполголоса.
– Ладно, – отмахнулся Базьяк. – Среди важной информации еще вот что: так называемый пастор Маркус Джилани числится в нашей базе – одиннадцать лет назад он отбывал срок за вождение в нетрезвом состоянии. В его машине находилась несовершеннолетняя девушка, которая занималась с ним оральным сексом в тот момент, когда Джилани насмерть сбил велосипедистку. Лео и Хольгерсен наведаются к нашему пастору еще раз… А теперь я передаю слово судебному психологу доктору Рейнольду Грабловски, которого я пригласил в качестве консультанта.
По аудитории снова пробежал шепот. Позади Энджи кто-то тихо застонал.
Темноволосый человек в очках, как у Джона Леннона, встал и нажал кнопку на ноутбуке. Экран ожил, и на нем появилась карта Виктории из «Географической информационной системы».
╬
Глава 31
Мерри барабанила в дверь «Харбор-хауса», дрожа от холода и обхватив себя свободной рукой. У открывшего ей пастора Маркуса расширились глаза:
– Мерри?! Что ты здесь делаешь? У нас нет свободных коек, и если ты за этим…
– Я не по поводу ночлега, я к тебе. По делу. Могу я войти?
Маркус незаметно оглядел улицу и понизил голос:
– Слушай, не ходила бы ты сюда. Я же тебе объяснял – это нормально, что ты ко мне прониклась, потому что я помог тебе в трудное время, но я женатый человек, к тому же служитель Божий. Моя супруга Верити наконец-то беременна, я скоро стану папашей…
– Блин, да я не за этим! Мне нужно поговорить про этих девушек! Это и раньше было… Он ведь и меня… Этот чертов урод снова рыщет по городу! Он вернулся! Это он убил кладбищенскую девку и Фейф, скорее всего, тоже, и занимается он этим уже очень давно, много лет…
– Входи, – быстро сказал Маркус, чтобы заставить ее замолчать, потому что у Мерри начиналась настоящая истерика. Мерри и сама чувствовала, что не может сдержаться.
Он провел ее через кухню в свой маленький кабинет, усадил возле обогревателя и принес горячего чая. Мерри обхватила керамическую кружку с надписью: «Покайся, и будешь прощен» – и глотнула чая: ее трясло, и не только от холода. Маркус принес ей свитер из секонд-хенда.
– Давай сюда свое пальто, – проворчал он.
Мерри стянула промокшее пальто и с благодарностью надела свитер. Маркус повесил пальто возле газового обогревателя. Пастор казался взволнованным.
– Я слышала, к тебе приходили копы и спрашивали про Фейф, – начала Мерри. – Что ты им сказал?
– Ничего.
– Обо мне не сказал? О красном распятии на моем лбу пять лет назад?!
– Нет, я уважаю своих подопечных из «Харбор-хауса».
– То, что случилось со мной, связано с этой девушкой с кладбища. Это он. Он вернулся!
– Тебе бы в полицию пойти, Мерри…
– И что я им скажу? Что я сбегала из приютов и приемных семей, что я употребляла метамфетамин? Что я была под кайфом и ни черта не помню, только его глаза, фразу эту и как очнулась в канаве? Уже потом, когда посмотрелась в зеркало, я увидела на лбу красное распятие. Мне было больно, из задницы шла кровь, но, кроме этого, я ни в чем не уверена на сто процентов! Я даже думала, может, это глюк был…
– Мерри, – тихо начал Маркус, – ты снова употребляешь?
– Пока нет.
Он неловко двинулся на стуле.
– Зачем ты все-таки пришла ко мне?
– Зря я пришла, вот что! – с горечью вскинулась она. – Думала, ты поможешь. Ты мне, конечно, не скажешь, но я должна, должна знать – еще такие, как я, были? Тебе кто-нибудь признавался? Может, кто из уличных рассказывал о клиенте-извращенце или об изнасиловании, как-то связанном с распятием? Я хочу знать, как долго он этим занимается. – Мерри отставила кружку и с силой провела ладонями по мокрым волосам: – Блин, как же страшно-то… Не знаю, с кем еще поговорить… Он же может читать мои статьи, он догадывается, что я одна из его жертв! Может, он уже следит за мной!
Маркус молча выдержал ее взгляд. Внутри у Мерри все оборвалось:
– Значит, были и другие?!
Тишина.
– Блин, да скажи же мне!
Маркус молчал.
– А я вот сейчас пойду к твоей жене и расскажу, что у нас с тобой было несколько лет назад. Всей конгрегации расскажу! Конец тогда тебе и твоему молчанию, па-астор!
Маркус вздохнул, опустил глаза, встал и заходил по кабинету. Затем снова сел и с силой прижал руку ко рту.
– Ладно, – тихо сказал он. – Была однажды такая девочка, Эллисон Фернихок, которую так же, как и тебя… После этого она никак не могла опомниться, начала бродяжничать, колоться, здесь ночевала несколько раз… Я попробовал расспросить, она все рассказала, и я предложил ей пойти в полицию, памятуя о том, что случилось с тобой. Она написала заявление, но прошло уже много времени, улик не осталось. Так они и не смогли ничем помочь. Среди уличных ребят поговаривали, что были и еще такие жертвы, но я лично больше ни с одной не сталкивался.
– И ты мне об этом не сказал?!
– Эллисон пришла сюда гораздо позже тебя, Мерри. А потом подобные изнасилования вдруг прекратились, как ножом отрезало. Будто он исчез.
– Когда это случилось с Эллисон?
– Через два года после твоего.
Уинстон вскочила и сорвала с вешалки еще влажное пальто.
– Куда ты? – спросил Маркус, вставая. – Что ты собираешься делать?
– Я его достану. Я найду это больного скота и прибью его член гвоздями к стенке! У меня есть блог криминальной хроники. За Фейф, за других девчонок, за меня, черт побери! Я такое подниму, ты еще услышишь! Если даже из газетенки меня уволят, я и без них справлюсь. Хватит с меня бюрократии и редколлегии «Сити Сан»! Сама справлюсь!
«Я не позволю ему снова заставить меня начать употреблять, не дам ему пустить прахом все, чего я добилась. Ему не отправить меня обратно в сточную канаву…»
– Мерри, одна ты никак не справишься…
– Это я-то не справлюсь? Да мне в жизни никто не помогал – ну кроме тебя, конечно. Ты меня вытащил из грязи и принялся втирать очки. Спасал хороших девочек, по твоему выражению. Ты помог мне после того, как меня изнасиловали, – навешал на уши своей слезливой чепухи про свет в конце тоннеля, про Бога, рай и все такое, и какое-то время я тебе правда верила, потому что больше у меня ничего не было. Но окончательно из дерьма я выбралась за счет своего ума, своих способностей, слышишь? Это мое упорство помогло мне выдержать и вечернюю школу, и треклятую работу в фастфуде с параллельной учебой в колледже! Это мой талант обеспечил мне ночную халтурку в отделе уголовной хроники «Сан», потому что я знаю улицу, знаю, где нарыть реально интересный сюжет, и я лезла, лезла вверх, цепляясь за каждую ступеньку! Но теперь я себе цену знаю. – Мерри смотрела на Маркуса Джилани, часто дыша. В ней бурлили гнев, ненависть и горечь.
– Всегда можно выбрать другой путь, Мерри, пойти прямой, а не кривой дорожкой.
Она фыркнула:
– Я родилась для дурной дорожки, пастор! Совсем как ты. И я не доверяю копам. Они не смогли помочь этой Эллисон Фернихок… да и другие грешки за ними водятся… Один из них использует меня и мою работу в газете, а теперь я его буду использовать.
Швырнув жалкий свитер из секонд-хенда на пол, она сунула сжатые в кулаки руки в рукава пальто и вышла, хлопнув дверью.
╬
Глава 32
Доктор Рейнольд Грабловски оглядел членов следственной группы. Глаза у него были угольно-черные, глубоко посаженные, под густыми темными бровями. Со своим крючковатым носом, узким лицом и длинной шеей он напоминал Энджи стервятника, хищную птицу, выклевывающую мозг больных преступников. Она невзлюбила Грабловски с первого взгляда, но про себя Энджи понимала, что в этой комнате собрались те, кто не очень-то отличается от Грабловски. Все они, так или иначе, старались забраться в голову гнусному негодяю, чтобы выйти на след и задержать подонка, а уж что движет каждым из присутствующих, дело частное.
– Судя по собранной информации, – начал Грабловски с легким акцентом, напоминающим немецкий (точнее Энджи определить не могла), – мы ищем не насильника, который убивает своих жертв, чтобы они его не выдали, а похотливого убийцу, для которого акт убийства, связанный с ним ритуал и половые извращения являются воплощением его психосексуальных фантазий. Иными словами, покойные… – Грабловски показал на фотографии на белой доске, – не просто попались ему под руку. Это не случайные жертвы, которым не повезло. Он их выбрал. Выследил, схватил, изнасиловал и убил, потому что они соответствовали его извращенным сексуальным фантазиям. Этот убийца к тому же психопат и садист. Он организован, методичен, хитер. Жестокость действий вызывает у него сексуальное возбуждение: он может пытать своих жертв. С каждого убийства он оставляет себе сувенир – ту же прядь волос, – чтобы переживать свою фантазию снова и снова, пока потребность убивать не усилится настолько, что он опять выйдет на охоту.
«Валяй, трепись, гений… Можно подумать, мы об этом не догадываемся…» Если бы на совещании Базьяк дал ей договорить, Энджи сказала бы почти все то же самое.
– Обобщая вышеизложенное, можно сделать вывод, что человек, которого мы ищем, обладает незаурядным интеллектом. По натуре он одиночка. Скорее всего, у него есть исправный автомобиль, а еще ему очень нравятся долгие поездки. С помощью своих коммуникационных способностей преступник манипулирует своими жертвами, пока они не окажутся там, где он может сделать с ними все, что хочет. Однако его коллеги – сотрудники, если таковые есть, – могут считать его странным, что называется, со сдвигом, или социально неадаптированным.
Грабловски взял со стола стакан воды и сделал медленный большой глоток. Выпуклый кадык двинулся вверх-вниз по шее. Энджи снова подумала про странную хищную птицу.
Доктор поставил стакан.
– Большинство его жертв схожи между собой – как внешностью, так и возрастной группой. На момент нападения покойные, – Грабловски снова показал на доску, – были очень юны, все белые, с длинными темными волосами. С преступником они, скорее всего, знакомы не были, и отчего-то он определил их для себя как женщин, которых он в состоянии контролировать вербально или силой. Кроме того, они для него «подходили», то есть соответствовали критериям его психосексуальных фантазий. Таким образом, виктимология в данном расследовании выходит на первый план: кто эти женщины, чем они занимались в своей жизни на момент происшествия, чем и как впервые привлекли внимание насильника? Ответьте на эти вопросы, и выявятся точки соприкосновения, которые помогут сузить поле поиска.
– Умник вонючий, – прошептал Лео, сидевший за Энджи. – Ты нас еще азам профессии поучи.
– Любой секс всегда начинается с фантазий, – продолжал Грабловски. – Мыслеобразов на основе осуществленных или неосуществленных желаний. У каждого из нас в сознании формируется программа сексуального поведения, так называемая любовная карта; эти программы закладываются в пубертатном периоде. Но этот сексуальный маньяк, клинически говоря, создал такую любовную карту, где вожделение соединяется с фантазиями и практиками, которые либо социально неприемлемы, либо порицаемы, либо служат предметом насмешек, либо влекут за собой уголовное наказание. В его фантазиях прослеживается агрессия, доминирование, контроль. Он возбуждается при одной мысли о сексуальном насилии и подкрепляет возбуждение просмотром садистского порно либо фантазиями на тему полового садизма. Эти фантазии – или впечатления от порнофильмов – он подкрепляет мастурбацией, и в результате создается некий шаблон, который в следственной практике принято называть почерком преступника.
Грабловски снова сделал паузу и глотнул воды. Его мокрые губы блестели. Мысли Энджи обратились к собственной «любовной карте». Кретинское определение: скорее это карта похоти. Взять хоть этого маньяка: его отвратительные садистские насильственные акты не имеют к любви ни малейшего отношения.
– В любовной карте этого преступника просматривается сильная религиозная привязка, сформировавшаяся в условиях, когда его наказывали за проявления сексуальности в период полового созревания. Иными словами, сексуальное возбуждение он считает грехом, за который следует наказывать и очищать. Скорее всего, он воспитан в католической вере и был крещен по соответствующему обряду. Весьма вероятно, что своих жертв он высматривает вдали от места своего проживания или работы. – Грабловски нажал клавишу на компьютере, и на карте появились красные точки.
– На Риттер напали здесь, – показал он. – На Фернихок здесь. Драммонд была похищена здесь. Запад города в районе залива. Мы пока не знаем, где совершено нападение на Хокинг, но на основании имеющейся информации можно предположить, что преступник проживает в границах этой зоны… – Грабловски снова нажал клавишу, и восточная часть столицы вместе с пригородами окрасилась желтым. – Его охотничья территория там, где анонимность совпадает с зоной комфорта. Это значит, что следующую жертву найдут, скорее всего, здесь. – Он снова нажал на клавишу, и карта к западу от залива окрасилась красным.
«Ну спасибо, помог. Куда бы мы без тебя».
– Учитывая небольшой промежуток времени между двумя последними эпизодами, преступник недавно пережил серьезное эмоциональное потрясение и, так сказать, сорвался. Он обязательно убьет снова – и, считаю, очень скоро. Не забывайте, что он полностью отдает себе отчет в преступном характере своих действий. Он гордится своим умением оставить полицейских ни с чем. Он знаком со стандартной процедурой следствия и старается по возможности не оставлять улик. Он будет носить с собой оружие и фиксирующие приспособления, будет посещать похороны и другие многолюдные события, связанные с совершенными им преступлениями. Вероятно, он пристально следит за ходом расследования через средства массовой информации. Какие-то обнародованные сведения могут даже заставить его изменить почерк, чтобы избежать обнаружения.
– Можно подумать, мы обязаны слушать такую элементарщину черт знает от кого, – пробубнил Лео, сидевший за Энджи, и она впервые была согласна со старым женоненавистником.
Фиц встал и вышел на середину комнаты. В комнате воцарилась какая-то давящая тишина, когда он заговорил своим неестественно высоким, скрипучим голосом.
– Принимая во внимание, что наш неустановленный субъект следит за освещением хода расследования в СМИ и знает, что нам известно, последствия предполагаемой внутренней утечки могут оказаться самыми серьезными. Недопустимыми. Это необходимо остановить, поэтому довожу до всеобщего сведения, что я назначил внутреннее расследование. Прошу учесть, что проверка будет поголовной, неприкасаемых нет, за любым из вас может быть установлено наблюдение, или же вы в любое время можете быть вызваны на допрос. – Он обвел глазами собравшихся, на долю секунды задержав взгляд на Энджи. – Мы найдем того, кто выдает тайны следствия, и поступим с ним по всей строгости закона.
╬
Глава 33
Вторник, 12 декабря
– Энджи! – удивился отец, открывая дверь. – Что ты делаешь здесь в такую рань? И что за вид, почему ты так выглядишь?
– Я вчера ездила к маме, – только и сказала Энджи.
– Входи. Хочешь кофе? Я только что сварил полную кофеварку…
– Ох, я готова убить за чашку кофе. – Сбросив высокие ботинки у двери, Энджи прошла на кухню за отцом, с удовольствием ступая в носках по полу с подогревом. Положив привезенный альбом на стол, Энджи придвинула к стойке высокий стул, забралась на него и теперь смотрела, как отец наливает кофе. Она чувствовала себя совершенно разбитой. Вчера, едва наконец удалось заснуть, она проснулась в холодном поту от ощущения, что в комнате кто-то есть. В полутьме в ногах кровати в ореоле мягкого розоватого света она разглядела ребенка. Девочка приложила указательный пальчик к губам и громко прошептала:
– Шеди тихо! Сиди тихо!
Или это ветер свистел сквозь щель в оконной раме? Ведь на окне в спальне нет даже занавески.
Выбравшись из кровати, Энджи включила везде свет. Конечно, никакого ребенка в квартире не оказалось. Она занялась самолечением – выпила водки и погуглила назойливые иностранные слова, как можно старательнее передав их фонетику на письме. Гугл предложил разнообразные русские и восточноевропейские сайты и выражения, но ничего не совпадало, вернее, не имело смысла. Тогда Энджи забила в обратный перевод английские слова, которые, как ей казалось, передают значение повторяющихся у нее в голове непонятных слов: «Сиди тихо!»
Один за другим пробовала она переводы на разные славянские языки. Когда она кликнула на «Перевести на польский», из динамиков раздалось:
– Шеди тихо!
Зная некоторые особенности «Гугл-переводчика», Энджи рано утром, прежде чем ехать к отцу, позвонила и разбудила старую подругу по университету, польку, попросив сказать по-польски: «Убегай, убегай! Залезай сюда! Сиди тихо!»
Подруга подтвердила то, во что Энджи начинала верить: слова «Утекай, утекай! Вскакуй до шродка, шибко! Шеди тихо!» означали «Убегай, убегай! Забирайся сюда (если речь идет о машине, коробке, автобусе и т. д.)! Сиди тихо!»
Либо она сходит с ума, либо откуда-то знает польский.
Отец незаметно взглянул на Энджи и сразу перевел глаза на альбом, лежащий на столе:
– Как она там?
– Неважно. – Энджи взяла протянутую кружку и отпила глоток. Теплый пар согревал щеки. – Она меня не узнала и говорила странные вещи…
– Вчера ей действительно было худо – начались галлюцинации. Ей ввели седативы, плюс она продолжает принимать свои лекарства…
– Знаю, но… – Поколебавшись, Энджи поставила кружку и обхватила ее, грея ладони. – Она сказала, что у нее когда-то была маленькая дочка по имени Энджи.
Отец печально улыбнулся:
– Так и есть. Ты когда-то была маленькая.
– Но затем она вдруг добавила, что ее дочка умерла. Ее, видишь ли, забрали ангелы. Но дочка не прижилась ни в раю, ни в Италии, поэтому ее вернули. Это якобы случилось под Рождество, когда шел снег, а она пела в соборе… – Энджи на секунду замолчала. – А потом мама запела «Аве, Мария».
Переменившись в лице, отец медленно поставил кружку на гранитную столешницу.
– Энджи, мы едва не потеряли тебя в той аварии. Может, мама имела в виду те события… Ты была без сознания, лицо порезано, очень много крови…
Глядя на отца, Энджи заметила в его лице нечто странное. Отец лгал. К инстинктивной уверенности добавились подмеченные характерные внешние признаки. Когда столько проработаешь копом, появляется чуйка на ложь или сокрытие правды и связанные с этим нервные тики и прочее смещенное поведение.
– Тогда при чем тут Рождество и падающий снег? Авария произошла в марте.
Отец тяжело провел своей большой рукой по густой седой шевелюре, на секунду отведя глаза.
– Может, потому, что ты полностью поправилась только к следующему Рождеству? Сперва губу тебе просто зашили, и только вторая, косметическая операция вернула твое личико практически в норму. Тогда мы уже вернулись в Канаду, и мама наконец начала успокаиваться.
– А она когда-нибудь пела в церковном хоре?
– Энджи, а в чем вообще дело?
Она взяла альбом, открыла его и вынула снимки из Италии. Перевернув, она показала отцу крошечную надпись на обороте, сделанную рукой матери.
– Смотри: «Рим, янв. 1984». А вот из Неаполя, и тоже написано «1984». Однако вот на этом снимке на фоне елки мне явно еще не делали второй операции, и датирован он… Ага, «Рождество 1987, Виктория». – Энджи подняла глаза. – Между снимками из Италии и этим не хватает пары лет. Это же Рождество 1986 года?
– Я уже говорил, у твоей мамы уже начинались первые признаки болезни, она все путала…
– А со мной кто-нибудь в детстве говорил по-польски?
Отец нахмурился:
– Странный вопрос. Вряд ли, но, может, кто и говорил. Энджи, пожалуйста, объясни, что происходит?
Энджи вставила снимки обратно на свои места. На других фотографиях записей не оказалось – ночью она разобрала весь альбом. Энджи не хотелось признаваться отцу, что у нее тоже галлюцинации. О девочке в розовом никто не должен знать. Если произнести эту новость вслух, мысли о том, что у Энджи уже проявляются симптомы психического расстройства матери, превратятся в реальность. Да, гены пальцем не раздавишь… Энджи напряглась, подыскивая благовидный ответ.
– Меня заинтересовало то, что мама сказала в больнице. Мне под Рождество всегда муторно от гимнов и хоралов, от холода и снега. Вот я и захотела спросить.
Лицо отца смягчилось, и он накрыл своей большой рукой руки дочери.
– Ты слишком глубоко копаешь, Эндж. Это все твоя работа – во всем видеть злой умысел. Тебе нужен отдых. Да, да, особенно после того, что случилось с Хашовски и той несчастной малышкой.
Энджи встала, не допив кофе.
– Ну да, ну да. Все, я поехала. У меня сегодня длинный день.
По дороге в управление Энджи взглянула на часы на приборной доске – новости часа только начались. Она включила радио, чтобы дослушать, что успеет.
Сперва говорили о ценах на недвижимость, но вдруг диктор перебил сам себя:
– У нас последние новости о двух шокирующих убийствах, которые потрясли Викторию…
Сердце Энджи забилось. Она прибавила звук.
– Репортер «Сити Сан» и блогер криминальной хроники Мерри Уинстон сообщает на своем сайте, что недавние убийства и изнасилования связаны с чередой религиозно ассоциированных зверских надругательств, имевших место за последние пять лет. Она заявляет, что в столице и пригородах было минимум три, а вероятно, и больше эпизодов, когда жертвы подверглись изнасилованию, в том числе анальному, а затем преступник красными чернилами рисовал им на лбу крест. Также у всех жертв он срезал прядь волос надо лбом. В течение дня у нас будут новые подробности по этому сюжету. Не пропустите интервью Грейнджера Пейтона с профессором криминологии Дейвом Биггсом, который спрашивает: имеем ли мы дело с серийным насильником, который перешел к серийным убийствам? Неужели другие молодые женщины тоже в опасности?
Вот черт!
Энджи резко свернула к обочине, остановилась и с силой потерла лицо ладонями. Блин, вот блин… Она схватила телефон и набрала Мэддокса.
– Новости слыхал?
– Нет еще, я…
– Уинстон в своем блоге пишет, что убийства Хокинг и Драммонд связаны с давними изнасилованиями. Она упоминает красные распятия, нарисованные фломастерами, и срезанные пряди волос. Откуда, откуда, блин, новая утечка? От давно распущенной следственной группы?! Еще она утверждает, что изнасилований не три, а больше, причем называет пятилетний период, а мы с Хашем знали только про два! Первое зарегистрировано четыре года назад. Кто же другие жертвы, черт побери? Или это блеф? – Энджи не дала Мэддоксу возможности ответить. – Я сейчас же еду к ней.
– Стоп, Паллорино, подожди! Никуда ехать не нужно, наше руководство уже связалось напрямую с издателями «Сити Сан». Подключился правовой отдел. Не подводи…
– Это пишет не «Сан», а Уинстон в своем личном блоге уголовной хроники!
– Та же «Сан», просто вид сбоку! Они прекрасно знают, чем занимается их репортер.
Вдруг Энджи осеклась:
– Стоп, а откуда ты знаешь, что руководство уже вышло на издателей и привлекло правовой отдел?
Мэддокс ответил не сразу:
– Мне сказал Фицсиммонс.
– Фиц? Ты что, спишь с ним? Когда это он успел тебе сказать?
– Мы встречались по другому поводу, и это всплыло в разговоре.
– По какому такому поводу? Речь о внутреннем расследовании?
– Энджи…
– Я Паллорино! Я немедленно еду к Уинстон. Меня все равно будут трясти в связи с этой утечкой. Сам знаешь, Лео давно на меня кивает. Но если этой женщине известно еще о каких-то потерпевших, я тоже должна о них знать.
– Не смей к ней ехать, это приказ!
Энджи нажала отбой и резко рванула машину с места.
╬
Глава 34
– Что вы имели в виду, утверждая, что изнасилований было три, а может, и больше? – Энджи старалась не повышать голос. Они с Уинстон сидели за отгороженным столиком в маленьком английском пабе недалеко от редакции «Сити Сан». Высокие спинки скамей темного дерева создавали подобие уединения. Остальные посетители, звякая ножами и вилками, активно приканчивали свои полные английские завтраки.
Уинстон оценивающе смотрела на Энджи, поднеся к губам кружку кофе. Энджи охватило раздражение – словно крохотные пчелы бились под черепной коробкой, желая вылететь наружу.
– То есть на самом деле у вас нет никакой информации?
– Эллисон Фернихок и Салли Риттер, – еле слышно ответила Уинстон. – Эти два дела как раз вы и вели – и не раскрыли. Есть минимум еще один подтвержденный инцидент, но жертву я вам не назову.
У Энджи внутри все сжалось.
– Не можете или не хотите? – тихо спросила она.
– Это мой эксклюзивный материал.
– Откуда вы получили эти сведения?