— Этот ребенок — просто ангел. С ним у вас хлопот не будет, — заверил близняшек повар.

И она переоделась в платье, которое Гермиона ни с того ни с сего подарила ей на Рождество, а мама раскритиковала его за то, что оно слишком уж «взрослое». Платье, сшитое из восхитительного бледно-голубого шифона, было из тех, под которые не наденешь ни бюстгальтер, ни детский лифчик – ничего, кроме трусиков, потому что вся спина у него открыта, на плечах только тоненькие бретельки, а спереди глубокий вырез уголком – совершенно взрослое платье. Волосы она заколола гребнями, которых на всякий случай взяла побольше, – особенно надежной прическа не выглядела, но если не трясти головой и пореже смеяться, скорее всего, продержится, – и к платью надела ожерелье с опалом и речным жемчугом, подаренное ей на Рождество дядей Хью, ее крестным. Она накрасилась помадой Tangee, придвинула к себе беловатую пудру и крошечный флакончик духов под названием «Вечер в Париже» – подарок тети Зоуи. А когда нанесла по щедрому мазку духов за каждое ухо, ей страшно захотелось полюбоваться собой, но единственное зеркало в полный рост находилось в маминой спальне. «Бедная мама», – подумала она, но надеяться на то, что мама спит, не стала, предчувствуя, что ее наряд вряд ли найдет одобрение. Уже готовая к выходу, Луиза прислушалась под дверью спальни, потом заглянула внутрь – мама еще спала. Луиза подобрала юбки и чинно спустилась по ступенькам.

Дэнни предлагал поискать нянек среди своих студентов, однако повару такая идея не понравилась. Эти студенты — народ пишущий, следовательно, головы их будут заняты не ребенком, а сюжетами и фантазиями. Как будто сын не знает, что молодые писатели живут преимущественно в воображаемом мире? (Тони Эйнджел не доверял воображению, и Дэнни это знал.) И потом, многие из студентов-писателей учились на выпускном курсе, мало того, они были старше обычных студентов выпускных курсов.

Филлис принесла напитки, папа смешал себе коктейль.

— Они уже не в том возрасте, чтобы умело присматривать за чужими детьми, — заявил сыну повар.

– Однако! Шикарно выглядишь.

О такой теории Дэнни слышал от отца впервые и спрашивать, откуда он ее вывел, не собирался. Сао и Каори понравились писателю, хотя он так и не научился различать, кто из них кто. (Джо через некоторое время научился.)

– Правда?

Слово «шикарно» ей показалось не совсем уместным, ведь он как-никак ее отец. Но он исправил положение, предложив ей хересу, – значит, он над ней не насмехается, решила она.

Мысленно Дэнни называл сестер-близняшек Иокогама-ми, словно это была их фамилия. Девушки учились на втором или третьем курсе университета и подрабатывали официантками в «Мао». Получалось, что Айова-Сити имела азиатский оттенок сразу для отца, сына и внука. Между собой сестры говорили по-японски. Джо это нравилось, а Дэнни — не слишком. Сестры попеременно присматривали за мальчиком и работали в ресторане.

Они прекрасно провели вечер: с рыбным суфле и жареным фазаном, а потом – с «ангелами верхом», так назывались острые устрицы с беконом на гренках, и отец налил ей по бокалу и того, и другого вина – рейнвейна и кларета, – завел граммофон, поставил своего любимого Чайковского и долго рассказывал, как ездил на велосипеде из Хартфордшира в Лондон на променад-концерты Би-би-си, где впервые услышал эту симфонию: пришлось двадцать миль крутить педали в один конец и столько же обратно, но дело того стоило. Граммофон он заводил потихоньку, ведь в доме больная, а когда Филлис принесла кофе, заказал консоме для нее.

Поначалу Иокогамы довольно уважительно относились к И Ин. Правда, в доме Дэнни они встречались нечасто, поскольку когда они туда приходили, китаянка почти всегда была на дежурстве в Больнице милосердия. Гораздо чаще они встречались в ресторане, куда И Ин заезжала перекусить по пути на работу. Дневным сменам она предпочитала ночные дежурства.

– Принесите его сюда, а мисс Луиза отнесет ей наверх.

В один из вечеров, когда обязанности метрдотеля исполнял Сяо Ди, он по ошибке принял И Ин за одну из сестер.

— Нельзя опаздывать! — отчитал он китаянку.

Но Луиза отправила отнести его самого, потому что боялась, как бы мама не сказала чего-нибудь про ее платье. Собственный поступок показался ей легкомысленным и черствым, и она решила зайти пожелать маме спокойной ночи попозже, уже переодевшись в халат. Спустившись, отец сообщил:

— Я у вас не работаю, а пришла поесть. У меня заказан столик, — сказала она младшему брату.

– Ей уже получше, она говорит, что тебе пора в постель, и она хотела бы пожелать тебе доброй ночи перед сном.

— А, черт! Теперь вижу. Вы — нянька Тони.

– О, папа, я еще ни капельки не устала!

— Тони еще достаточно молод, чтобы ему требовалась нянька, — ответила И Ин.

– Разумеется. Но все равно.

Тони пытался было оправдать Сяо Ди в глазах китаянки.

— Пойми, он отличный водитель, но метрдотель из него дерьмовый.

Она подошла поцеловать его, он обнял ее, поцеловал в щеку, а потом, неожиданно для нее, – в губы, чего никогда прежде не делал. Усы у него были колючие, на секунду она ощутила во рту что-то мягкое и мокрое, и поняла, что это его язык. Ужас, мелькнуло у нее, наверное, случайно проскользнул, и ей стало стыдно за него, она вывернулась из его рук.

Однако случившееся неприятно задело И Ин.

– Ну, спокойной ночи, – сказала она, не глядя ему в лицо, и выбежала из комнаты. Уже наверху она подумала: бедный папа, совсем старенький, и зубы у него вставные, как у мамы теперь, а с ними, наверное, трудно целоваться.

— Мало того, что американцы принимают меня за вьетнамку, так этот шанхайский клоун из Куинса меня еще и за официантку принял! — раздраженно заявила она Тони.

К сожалению, одна из сестер услышала эти слова.

— А чем плохо быть официанткой? — спросила у медсестры Сао (или Каори).

Мама лежала, опираясь на все подушки. Она съела немного консоме и сказала, что это как раз то, чего ей хотелось.

В Айова-Сити сестер тоже принимали за вьетнамских «невест войны». Сао (а возможно, Каори) рассказывала Дэнни, что в Сан-Франциско люди способны отличить японку от вьетнамки, а здесь, на Среднем Западе, всех выходцев из Азии сваливают в одну кучу. Дэнни было стыдно за соотечественников, но ведь и он тоже так и не научился различать, кто Сао, а кто Каори.

После того как слово «официантка» прозвучало в устах И Ин пренебрежительным эпитетом, Иокогамы стали относиться к китаянке более официально, чем прежде. Чувствовалось, она упала в их глазах.

– Вы хорошо провели вечер с папой?

— Мы все — одна счастливая семья, — говорил впоследствии Дэнни своей студентке Юн, пытаясь объяснить странное сообщество, обитающее в их доме.

– О, да! Мы заводили граммофон.

Писательница Юн приехала из Сеула, и это произошло на второй год работы Дэнни в Писательской мастерской. Она была старше многих его студентов, находясь по возрасту ближе к ветеранам Вьетнамской войны. (Были среди студентов Дэнни и такие.) Несколько студенток-писательниц прервали обучение: одни, чтобы выйти замуж, другие — чтобы родить детей, а третьи — из-за развода. Студенты постарше имели несомненное преимущество перед теми, кто поступил в Писательскую мастерскую сразу после колледжа, — им было о чем писать.

– Замечательно, дорогая. И спасибо за то, что была так мила со мной.

Жизнь дала Юн достаточно материала. Она была невольницей брака, заключенного в Сеуле по договоренности между ее родителями и родителями мужа. Их «поженили», когда они были еще детьми. «Родители вроде как договорились», — так писала она в романе, над которым работала.

– Теперь стало получше? Не так сильно болит?

Дэнни очень не понравилось выражение «вроде как».

– Кажется, да, – но ясно было, что лучше не стало. – Я снова приму аспирин, а папа будет сегодня спать в гардеробной. Ну, иди, дорогая.

— Что значит «вроде как»? — выговаривал он своей студентке. — Если ты вышла замуж, значит, родители договорились по-настоящему, а не «вроде как».

– Ладно, пойду. – Луиза вдруг поняла, что ей хочется убежать к себе и закрыть дверь, пока он не поднялся. Забавно, с ней никогда еще такого не случалось. Писать в своем дневнике о вечере, проведенном с папой, она не стала.

Кожа Юн была молочно-белого цвета. Свои черные волосы она стригла коротко, и чёлка, нависая над ее темно-карими глазами, делала кореянку похожей на беспризорного ребенка. Юн была одного возраста с Дэнни. Она не желала жить с мужем, навязанным ей родительским выбором, но ее попытки развестись с ним без «корейской канители» с бракоразводным процессом давали хороший материал для творчества. Тонкостей этого дела, которые она пыталась объяснить Дэнни, он не понимал, как, впрочем, не слишком понимал и сюжет ее романа, напоминавший лабиринт.



Он не знал, верить ли ее настоящей истории или роману. Когда Дэнни впервые встретил кореянку и прочитал начальные главы ее произведения, ни писательница Юн, ни женщина Юн не вызвали у него доверия. Однако она понравилась Дэнни с первого взгляда, и нарастающий интерес к Юн заглушил у писателя неуместные фантазии насчет подруги его отца и ее облегающих пижам.

— Что ж, если у нас есть китайская медсестра, две японские няньки, почему бы не быть и корейской писательнице? — риторически заметил повар, когда Дэнни познакомил его с Юн.

Услышав, что к дому подкатила машина ее кузенов, она решила, что все-таки рада их приезду. Анджела, наверное, уже слишком взрослая для развлечений, но ей всегда нравилась Нора, которая, хоть и была дурнушкой, и, пожалуй, даже немножко уродкой, все же не настолько, как мисс Миллимент, а Кристофер – гораздо интереснее Тедди или Саймона: в прошлом году он помешался на бабочках, и они уходили на охоту с сачками и морилкой, а потом лежали на поле в кукурузе и грызли кукурузные зернышки, а он рассказывал ей, как ненавидит школу, и дома не лучше, потому что его отец вечно срывает зло на нем. Луиза, которая впитала семейное убеждение, что муж тети Джессики не из тех людей, за которых следует выходить замуж, с жаром сочувствовала ему и даже наговаривала на собственного отца, чтобы Кристоферу стало легче. «Только теперь мне не пришлось бы на него наговаривать, – думала она. – Но само собой, об этом я никак не могу рассказать Кристоферу». И она впервые задумалась об этом после того, как все случилось. Потому что в ту ночь, когда он возил ее ужинать по случаю дня ее рождения, – и все шло замечательно, пока они не вернулись на машине домой после ужина в ресторане Ivy и он не отпер потихоньку дверь («незачем будить маму»), – когда она обняла его за шею, чтобы поблагодарить за чудесный вечер, все повторилось, только еще хуже. Он поцеловал ее таким же ужасным способом, вдобавок просунул руку ей под платье и больно сдавил грудь, а другой рукой так крепко обнял ее, что она не могла его остановить, хотя в конце концов все-таки остановила, потому что он убрал губы и начал говорить, что она уже взрослая, а она вырвалась. «Ничего подобного!» – начала было она, испугалась, что ее сейчас стошнит, взбежала на несколько ступенек, совсем забыв, что на ней длинное платье, зацепилась каблуком за подол, и пришлось останавливаться, чтобы отцепить его, а когда она выпрямилась, то увидела, что он стоит, смотрит на нее снизу вверх – теперь он враг – и улыбается.

Но ведь все они что-то скрывали. В первую очередь сам повар и его сын — они ведь до сих пор оставались беглецами. У Тони сложилась ощущение, что и китаянка чего-то недоговаривает. Что касалось корейской писательницы, у нее и в романе, и в жизни отсутствовала ясность. Дэнни понимал: она намеренно запутывает сюжет и там, и там.

Она застыла в темноте за закрытой дверью своей комнаты, охваченная неким безымянным ужасом, как в страшном сне, только это был не сон. Он мог подняться по лестнице в любую минуту, мог войти к ней – ключа нет, и как тогда остановить его? Эта мысль возникла и вернулась еще раз, и еще, и еще, но отреагировать на нее она не могла, вообще была не в силах пошевелиться. Слушала его приближающиеся шаги и могла только стоять, зажимая руками рот, чтобы не вывернуться наизнанку. Только теперь она поняла, что ужас отнял у нее голос и что ее вопль будет просто молчанием, только чуть погромче.

Пожалуй, только у сестер-японок не было «задней стенки». Они по-настоящему любили Джо и так же по-настоящему, без намеков на флирт, восхищались поваром. Пожалуй, сдержаннее всего они относились к Дэнни, которого видели меньше, чем Джо и Тони.

Его шаги – единственное, что существовало в мире, – приблизились, достигли лестничной площадки за ее дверью, помедлили и двинулись дальше, к его гардеробной, а позже, после того, как прошло неизвестно сколько времени, она услышала, как он прошел через лестничную площадку к спальне, где спала мать, и закрыл дверь. И только тогда она услышала мерзкий звук, будто кто-то всхлипнул навзрыд, а когда включила свет, поняла: это, должно быть, она сама, потому что в комнате больше никого нет.

Нельзя сказать, чтобы заботливое отношение И Ин к Джо было наигранным. Китаянка вела себя с ним очень искренне. Сложность вызывали ее отношения с поваром, причем для них обоих. Возможно, при других обстоятельствах И Ин не потерпела бы его периодических измен с заезжими писательницами, которых повар встречал на вечеринках в Писательской мастерской. Но у нее не было никаких прав на этого человека, зато была цель, к которой она давно и упорно шла. И китаянка принимала повара таким, какой он есть. И Ин нравилось заботиться о мальчике, ровеснике ее дочери, которую она знала лишь по фотографиям. Возможно, жизнь в чисто мужской семье была для нее неким богемным приключением. Сейчас она относительно свободна, а когда к ней переедут дочь и родители, места для приключений уже не останется.

Дальнейшее она почти не помнила – только то, как наклонялась над тазом, думая, что ее вырвет. Потом удивилась, почему не побежала сразу наверх, в мамину комнату, не разбудила ее и не рассказала обо всем. И сразу же поняла, что мама страшно рассердилась бы, обвинила ее, назвала гадкой и испорченной, а он, враг, согласился бы с ней, и все вышло бы еще хуже, и может, это правда она во всем виновата, ведь сейчас ей так стыдно. И она сглотнула, ее не вырвало. А на следующий день за завтраком он вел себя обычно, как ни в чем не бывало, будто вся эта история касалась только ее, а к нему не имела никакого отношения. И мама, дождавшись, когда он уедет в контору, сказала: если в ответ на стремление порадовать и побаловать ее она намерена дуться вместо благодарности, больше никто не захочет доставлять ей радость. Луиза нашла ключ к одной из спален, который подошел к замку, и после этого старалась никогда не оставаться с ним наедине. Но рассказать обо всем не могла никому. И это было хуже всего.

Кое-кто из молодых врачей Больницы милосердия пытался лезть в ее личную жизнь и спрашивал, замужем ли она или просто живет с каким-нибудь мужчиной. Ее ответ заставал их врасплох.

— Я живу с писателем Дэнни Эйнджелом, — говорила китаянка.

Ощущение острого дискомфорта, которое возникало всякий раз при встрече с отцом, теперь снизилось, накрыло и окутало ее огромным серым одеялом, отчего ей казалось, что ее предали, и в то же время ощущала вину, а когда она пыталась все обдумать, становилось страшно, вспоминать тот вечер дня рождения было еще хуже: ее била дрожь, тошнило, во рту сохло, она сглатывала – и ничего. Она могла бы уйти из дома, но от более сильного страха перед неизвестностью этот известный страх не исчезал и не ослабевал.

Такой ответ был испытанным способом прекратить дальнейшие расспросы. Своим немногим друзьям она поясняла:

— В общем-то, я встречаюсь с отцом Дэнни. Он повар из ресторана «Мао», но не китаец.

«Господи, ну почему все не может идти так, как прошлым летом, когда все было хорошо?» Но так быть не могло. «Даже через сто лет ничего не изменится», – любила повторять ее мама почти по любому поводу, – присказка, которая страшно бесила, поскольку подразумевала: неважно, что произойдет за эти сто лет, в итоге жизнь выглядела совершенно бессмысленной. А может, так и есть. Может, это строжайший и ужасный секрет, который взрослые хранят от детей, – как то, что Санта-Клауса не существует или что бывает проклятие; может, повзрослеть, чего она всегда ждала с нетерпением, именно это и означает. Но это же абсурд. Если бы они знали такое, не вели бы себя настолько жизнерадостно. А есть еще Бог, который якобы добр ко всем людям и вроде бы устанавливает правила, будет жизнь бессмысленной или нет. И она решила серьезно и обстоятельно поговорить о жизни с Норой, которая была годом старше, и выяснить, не знает ли она что-нибудь полезное. Приободрившись от этой мысли, она вошла в дом.

На какой-то вечеринке Дэнни попался врач из Больницы милосердия, и тот похвастался:

* * *

— А я знаю вашу подружку.

– Итак, дорогая, как дела?

— Какую подружку?

(Разговор этот происходил еще до появления Юн, когда они жили в своем первом доме на Корт-стрит.)

Вилли устроила Джессику в плетеном шезлонге в гостиной. Обед закончился, дети разбрелись. Сама Вилли свернулась уютным калачиком в большом бесформенном кресле напротив шезлонга, закурила Gold Flake и настроилась как следует поболтать. Между ними на столике разместился поднос с кофейной посудой; Вилли закрыла жалюзи на южном окне, и комнату заполнил подводный свет, приятно-прохладный и способствующий доверительному общению.

— И Ин, китайскую медсестру.

Джессика вздохнула, улыбнулась, скрестила элегантные щиколотки, закинула длинные белые руки за голову, сцепила пальцы в замок и наконец ответила:

— Она подруга моего отца, — быстро ответил писатель.

— А-а.

– Здесь прямо как в раю. Можешь мне поверить. А поездка выдалась кошмарной. Бедного Кристофера укачало, Джуди постоянно просилась в уборную, Нора спорила с Анджелой, кому из них сидеть впереди, вдобавок машина перегрелась на том холме – знаешь, на выезде из Ламберхерста…

— Вот уж не ожидал от И Ин, — сказал он отцу, вернувшись с вечеринки. — Некоторые думают, что она живет со мной. Зачем она говорит такие вещи?

– Ну, теперь-то вы здесь. А мама сможет приехать лишь на следующей неделе. И Эдвард завтра уезжает в Лондон. Так что мы будем предоставлены себе, если не считать всяких мелких дел. Сегодня мы ужинаем в Хоум-Плейс, но у нас впереди еще много времени.

— Я ни о чем не расспрашиваю И Ин, а она ни о чем не расспрашивает меня, — ответил повар. — И потом, она потрясающе ладит с Джо.

– Блаженство! – Она смежила тяжелые веки, и в комнате воцарилась тишина, только тикали старинные стоячие часы в холле.

Потом Вилли старательно-нейтральным тоном спросила:

Дэнни понял намек: тот же аргумент он приводил отцу в Патни, когда тот спросил о Фрэнки. Не был ли повар накануне своего пятидесятилетия более богемным, чем его сын-писатель (по крайней мере, пока в их доме не появилась Юн)?

– Как Реймонд?

И потом, разве им было тесно в том, втором доме? Комнат там хватало, так что каждый мог спать по отдельности. Юн заняла одну из комнат, где писала и где держала свои вещи. Для женщины старше тридцати, у которой не было детей и которая проходила через немыслимую корейскую бракоразводную процедуру (во всяком случае, в ее романе эта процедура представала «немыслимой»), она обходилась на удивление малым количеством вещей. Может, в Сеуле остался не только ее жуткий муж, но и все ее вещи?

– Ужасно злится, бедняжка, что я оставила его. Завтра уезжает к тете Лине. По-моему, он совсем не горит желанием.

— Я — просто студентка, — сказала она Дэнни. — Это так здорово — снова стать студенткой. Зачем мне вещи? Мне достаточно свободы.

Последовала еще одна краткая пауза, и Джессика добавила:

Разумный ответ. Только вот правдивый ли?



– Ей девяносто один, и за исключением полной глухоты, здоровье у нее железное, а я полагаю, тот, кому нечем заниматься с утра до вечера, кроме как есть четыре раза в день и тиранить прислугу, вряд ли страдает от усталости.

Осенью семьдесят третьего года Джо пошел в третий класс. Повар держал на заднем крыльце ящик с яблоками. Крыльцо выходило к узкому переулку, куда выходили также задворки всех домов, тянущихся по этой стороне Корт-стрит. Обычная боковая дорога, нужная лишь для вывоза мусора. Машины здесь ездили крайне редко и всегда на малой скорости. Зато окрестная ребятня обожала гонять по переулку на велосипедах. Песчано-гравийное покрытие позволяло упражняться в прыжках и прочих велосипедных пируэтах. Один из пируэтов закончился для Джо неудачно, и китайская медсестра потом промывала и перевязывала ему коленку.

– Но ведь она, кажется, предана Реймонду?

Дэнни заметил, что кто-то повадился таскать яблоки из ящика, оставленного поваром на заднем крыльце. Он подумал было на енота, но любителем яблок оказался опоссум. Как-то вечером Джо вышел на крыльцо за яблоком. Он опустил руку в ящик и тут же отдернул ее. Выскочивший оттуда опоссум настолько испугал мальчишку, что Джо толком не понял, укусил его этот отвратительный зверек или нет.

– Она его обожает. Но есть и еще один злополучный племянник – тот самый, который эмигрировал в Канаду и которого она предпочла бы Реймонду.

— Так он тебя покусал? — без конца спрашивал у сына Дэнни.

– Полагаю, – деликатно начала Вилли, – что когда она… все, видимо, изменится?

(Сам он в который уже раз осматривал руки мальчика, ища следы укуса.)

– Ох, дорогая, вряд ли это будет означать хоть что-нибудь. Как только Реймонду в руки попадают деньги, неважно, сколько, он замышляет какой-нибудь ужасный проект, для которого требуется гораздо большая сумма, чем та, которой он располагает, а затем, естественно, у него ничего не ладится, потому что денег с самого начала было недостаточно. Я имею в виду эту его идею пансиона для собак, хозяева которых уезжают куда-нибудь. Он совершенно упустил из виду, что большую часть года люди живут дома, а потом в августе уезжают все разом, и конечно, строительство отдельных будок обошлось в целое состояние, и даже при этом у нас в каждой комнате жило по собаке, а за зиму все будки отсырели, начали гнить и были уже непригодны для животных. Так что смерти тети Лины я на самом деле жду с ужасом. Реймонд положительно ненавидит свою нынешнюю работу, он готов на все, лишь бы от нее отделаться. – Она очаровательно и терпеливо улыбнулась и добавила: – Но другие варианты пугают меня еще больше.

— Не зна-а-ю! — хныкал Джо. — Он был белый… с розовым… такой противный! Это кто?

– Он невыносим!

— Опоссум, — терпеливо отвечал отец, который собственными глазами видел зверя, опрометью бросившегося с крыльца.

– Да, невыносим, но он отец моих детей. И умеет порой быть кротким ягненком.

Конечно, симпатичными опоссумов не назовешь.

Позже, когда Джо заснул, Дэнни пришел к нему в комнату, откинул одеяло и внимательно осмотрел сына с головы до ног. Если бы И Ин сейчас была дома! Но китаянка, как всегда, дежурила в больнице. Она наверняка знает, попадаются ли здесь бешеные опоссумы. В Вермонте попадались. К тому же опытная медсестра знает, что нужно делать, если зверь все-таки укусил Джо. Правда, сколько писатель ни вглядывался, он не видел на стройном, красивом теле сына ничего, что хотя бы отдаленно напоминало след от зубов.

Это свойство Вилли приписывала обаянию, которому была приучена не доверять; с точки зрения их матери, обаяние было синонимом никчемности. Леди Райдал не доверяла Эдварду как раз из-за его обаяния, а его состоятельность, в отличие от Реймонда, была подпорчена тем, что деньги он заработал торговлей, – ситуация, потребовавшая от нее проявления той самой широты взглядов, на которую она всегда претендовала. Однако Эдвард, даже не прилагая особых стараний, очаровал ее, в чем Реймонд потерпел полный крах. И поскольку леди Райдал в любом случае не возлагала на Вилли таких больших надежд, как на Джессику, Эдвард устроил ее в роли зятя. А ее разочарование обрушилось всей тяжестью на бедняжку Джессику. Глядя на сестру, которой в юности она так завидовала, Вилли ощущала прилив любви, жалости и сентиментальности. Джессика была такой худенькой; ее белое, как у прерафаэлитов, лицо, которое слегка оттенял свет, пробивающийся сквозь зеленые жалюзи в гостиной, осунулось от усталости: под глазами залегли серые тени, щеки под высокими скулами стали впалыми, тонкие морщинки проступили по обе стороны бледных скульптурных губ, а ее бедные, некогда прекрасные руки, выглядели натруженными, погрубели от стирки, стряпни и…

Юн вышла из своей комнаты и стояла в дверях, наблюдая за Дэнни.

– ..но бывает слишком строг с Кристофером.

— Джо уже большой мальчик. Неужели он не понял, покусал его опоссум или нет? — удивилась она.

– Что?..

— Он просто оцепенел от испуга и потому ничего не мог сказать, — ответил Дэнни.

– Я о Реймонде. Он по-прежнему хочет видеть Кристофера крепким и спортивным, каким когда-то был он сам, а Кристофер – мечтатель и фантазер, вдобавок так быстро растет, что стал совсем неуклюжим. Словом, все непросто. А я продолжаю извиняться перед каждым из них за другого.

Юн смотрела на спящего ребенка, как на неизвестное, диковинное животное. Дэнни не впервые замечал этот удивленный взгляд. Неужели корейские дети так отличаются от американских? Писатель чувствовал: дело не в этом. Когда И Ин возилась с Джо, чувствовалось: эта женщина — мать, скучающая по своей дочке и пока отдающая все тепло души чужому ребенку. Юн взирала на Джо с каким-то недоумением, будто ей вообще не приходилось общаться с детьми любого возраста.

– По-моему, Кристофер очень милый.

– Но не такой разносторонний, как твой Тедди.

И здесь тоже не было ясности. Если верить ее истории (или сюжету ее романа), успех в получении развода от мужа (причем его еще нужно было заставить начать эту якобы усложненную и запутанную процедуру) зависел от ее неспособности забеременеть и родить ребенка. Вокруг этого вращался весь душераздирающий сюжет ее романа. Муж считал, что она старается забеременеть, тогда как она принимала противозачаточные таблетки и вставила маточный колпачок. Словом, делала все, чтобы не беременеть и не рожать.

– Зато наверняка намного умнее.

Роман Юн писала на прекрасном английском языке. Дэнни нравилось, как она строит фразы и диалоги, однако все, что относилось к корейской действительности, было загадочным и непонятным. (Например, что из себя представляло корейское бракоразводное законодательство? И почему женщина обязательно должна изображать эти старания забеременеть? Сама Юн утверждала, что ненавидит противозачаточные таблетки.)

Джессика восприняла это не как комплимент умственным способностям ее сына, а как критику его физических возможностей, поэтому ответила довольно холодно:

Муж (Дэнни мысленно называл его бывшим мужем) в романе Юн занимался криминальным бизнесом. Возможно, он был высокооплачиваемым наемным убийцей либо нанимал для своих грязных дел других, классом пониже. Юн и здесь напускала тумана. Ясно было только одно: реальный или литературный, этот человек был опасен. О сексуальных подробностях оставалось только догадываться. Тем не менее вопреки стараниям Юн измазать мужа черной краской что-то в нем вызывало сочувствие. Он искренне считал: это по его вине жена-обманщица не могла забеременеть.

– Вряд ли он настолько умен.

Ночью, в постели, Юн рассказала Дэнни самые скверные подробности ее ужасного брака, в числе которых была и неуемная потребность мужа в сексе. («Но ведь он честно старался, чтобы ты забеременела», — хотел возразить ей писатель, однако промолчал. Возможно, Юн и ее несчастный муж считали секс какой-то обязанностью. Все, о чем она говорила Дэнни в темноте, как и детали сюжета, было размытым. Или взаимозаменяемым?)

Иными словами, мысленно подхватила Вилли, милый Тедди туп, как пробка, а это, конечно, не так. Она снова закурила. Джессике захотелось чаю.

— Моя прежняя жизнь закончилась, — мрачноватым тоном заявила Юн.

– Анджела очень красива. Ну разумеется, ведь она вылитая ты, потому и выглядит потрясающе. – Обсуждать дочерей было не так рискованно, тема для примирения оказалась удачной. Джессика отреагировала на нее сразу же:

Теперь она не связывала секс с долгом, хотя это тоже звучало как-то не слишком убедительно.

– Вилли, я просто не знаю, как с ней быть. Экзамены на аттестат она еле вытянула. Ее интересуют только наряды и собственная внешность, которой она положительно одержима. В ее возрасте мы не были настолько самовлюбленными… или были?

Со своими немногочисленными вещами Юн обращалась чрезвычайно аккуратно. У нее были собственные туалетные принадлежности, которые она выложила на полочке в маленькой ванной, примыкавшей к ее комнате. Ее одежда висела в шкафу или лежала в ящиках комода. Однажды, когда Юн не было дома, Дэнни заглянул в аптечку ее ванной. Там лежали противозачаточные таблетки, выписанные по местному рецепту.

– Думаю, нам просто не позволяли. Все знали, что ты красавица, но об этом не упоминали. Иначе маму хватил бы удар.

Дэнни всегда пользовался презервативами. Давняя привычка, а учитывая, что у него иногда бывало несколько партнерш одновременно, — вполне полезная.

— Спасибо, что пользуешься презервативами, — как-то ненароком сказала ему Юн. — Мне пришлось так долго глотать противозачаточные таблетки. Больше не хочу к ним возвращаться.

– Ну, разумеется, я не твержу Анджеле без конца, как она хороша собой. Но другие-то говорят. И она, кажется, считает, что это дает ей право претендовать на гораздо более интересную жизнь, чем можем обеспечить мы, мало того – ради этого ей не обязательно прилагать хоть какие-то усилия. Похоже, я сделала ошибку, отправив ее во Францию. С тех пор, как она вернулась оттуда, она только дуется и бездельничает.

И все-таки она их принимала! Если отец ни о чем не расспрашивал И Ин, почему Дэнни ждет, что Юн ответит на все его вопросы? Разве ей здесь легче, чем китаянке?

– Наверное, у нее просто такая фаза. И как ты намерена поступить с ней дальше?

Они жили в странном беззаботном мире незаданных вопросов и неполученных ответов, где тайны существовали не только у приезжих азиаток, но и у повара и его сына. И вот в этот-то мир и ворвался голубой «мустанг», приведя их всех в чувство (хотя бы ненадолго) и показав хрупкую, непредсказуемую природу вещей.

– Хочу отправить ее на курсы стенографии и машинописи, потому что, боюсь, ей придется взяться за какую-нибудь работу. Но она, конечно, убеждена, что все это слишком скучно. Я вот о чем: о сестринском деле она и слышать не желает, работать учительницей вряд ли сможет, так что еще остается?



Вилли согласилась, что никакого другого выхода нет.

Осенью, по субботам, если футбольная команда Айова-Сити играла у себя на поле, Дэнни слышал по утрам звуки духового оркестра. Скорее всего, музыканты репетировали прямо на стадионе Кинник, а это на другом берегу Айовы, да еще на вершине холма. Неужели музыка оттуда долетала до восточной части города, где находилась Корт-стрит?

– Она, конечно, выйдет замуж, – добавила она.

Утро той субботы выдалось погожим. Дэнни заблаговременно купил билеты и собирался пойти с сыном на матч. Он встал пораньше, чтобы поджарить Джо блинчики. Повар вчера задержался допоздна, а сегодня, учитывая домашний матч, работы в «Мао» будет еще больше. Сейчас он спал. Вместе с ним спала и И Ин, вернувшаяся с ночного дежурства. Вряд ли Пижамная леди встанет раньше полудня. Так прозвал китаянку Макс — сын университетского преподавателя, приятель Джо, учившийся с ним в третьем классе школы имени Лонгфелло. (Восьмилетнему мальчику было трудно выговорить имя китаянки.)

– Да, дорогая, но за кого? Мы не в том положении, чтобы вывозить ее, о светском сезоне не может быть и речи. И это означает просто-напросто, что ей негде познакомиться с достойным человеком. А ты как намерена поступить с Луизой? – в свою очередь спросила она.

Дэнни с сыном позавтракали. Писатель мыл посуду, а Джо с Максом отправились гонять на велосипедах по переулку. Мальчишки взяли из ящика несколько яблок: как потом сообразил Дэнни, не для еды, а чтобы сделать из них подобие слаломных ворот. Макс ему нравился, хотя из-за этого мальчишки между писателем и сыном возникали трения. Родители разрешали Максу ездить на велосипеде по всему городу, а Дэнни, памятуя совет И Ин, твердил Джо, что это небезопасно.

– Ну, когда она закончит курс у мисс Миллимент, мы, конечно, отправим ее во Францию. А что потом, я еще не думала. Она все твердит, что хочет стать актрисой.

– По крайней мере, она хочет заниматься хоть чем-то. Она так выросла за прошлый год, да?

Макс был фанатичным собирателем афиш, стикеров и нашивок, и все они рекламировали различные сорта пива. Он щедро делился своими коллекциями с приятелем. Джо несколько раз просил И Ин пришить ему на джинсовую куртку очередную яркую тряпочку с пивной бутылкой. Весь холодильник был обклеен пивными стикерами, а афиши украшали стены комнаты Джо. Увлечение ребят казалось Дэнни забавным и совершенно невинным: эти восьмилетние коллекционеры еще не знали вкуса пива.

На этот раз вздохнула Вилли.

Отчетливее всего Дэнни запомнился внезапный скрип автомобильных шин. Что-то голубое, не имевшее четких очертаний, пронеслось мимо кухонного окна и исчезло. Писатель выскочил на заднее крыльцо. До этой минуты единственной угрозой его сыну был опоссум.

— Джо! — крикнул Дэнни.

– И тоже дуется, и порой бывает невыносима. Мне кажется, ее раздражает Клэри. Они с Полли очень сдружились с тех пор, как Клэри начала заниматься у мисс Миллимент, а дружить втроем получается не всегда. И конечно, Эдвард балует ее и всегда разрешает вести себя как взрослой, хоть в пятнадцать лет это и нелепо. А у тебя возникали трудности с Норой? Нет, вряд ли, да? Нора всегда была сущим ангелом, – последние слова она подчеркнула. Нора всегда считалась дурнушкой, и этот пробел требовалось восполнять, находя в ней другие достоинства.

Ответа не было. Из дальнего конца переулка донеслось несколько глухих ударов. Похоже, голубой автомобиль задел мусорные баки.

– С ней всегда было легко, хотя сейчас она не очень ладит с Анджелой.

— Мистер Эйнджел! — услышал Дэнни голос Макса.

– Наверное, завидует ей.

Вне дома он всегда видел этого мальчишку только на велосипеде. Но сейчас Макс со всех ног бежал к крыльцу.

Джессика метнула в сестру проницательный взгляд, думая: как забавно, люди всегда подозревают других в том, в чем виноваты сами. И ответила:

Несколько яблок, служивших слаломными воротами, были расплющены. Велосипеды ребят валялись по обеим сторонам проезжей части. Джо лежал на земле, свернувшись калачиком рядом со своим велосипедом.

– О, нет! Нора никогда никому не завидует. – А потом, не удержавшись, добавила: – А помнишь, как ты отрезала мои волосы, спрятала их в жестянку из-под печенья и закопала в саду за домом?

Дэнни увидел, что его сын в сознании. Похоже, Джо больше испугался, чем покалечился.

– Я же не все отрезала!

— Тебя сбило машиной? Куда она тебя ударила? — допытывался Дэнни.

«Ровно столько, чтобы на церемонии награждения в школе я выглядела по-дурацки», – мысленно возразила Джессика, а вслух сказала:

Сын молча качал головой. Он по-прежнему лежал в этой странной, утробной позе, не делая попыток встать.

– Я всегда считала, что мама слишком строга с тобой. Столько шума из-за твоего желания стать танцовщицей. А ведь у тебя так хорошо получалось!

— Мы торопились убраться с дороги и столкнулись. «Мустанг» ехал прямо на нас, — сбивчиво рассказывал Макс. — Это был голубой «мустанг». Он всегда очень быстро ездит. Его, наверное, красили на заказ. Цвет очень странный.

– Зато папа был на моей стороне.

— А ты раньше видел эту машину? — спросил Дэнни, понимая, что Макс разбирается в автомобилях.

– Ты же была его любимицей.

— Да, но не здесь. Не в этом переулке.

– Но все равно оба были шокированы, да? И даже не скрывали.

— Макс, беги в дом и позови Пижамную леди. Найдешь ее наверху, в комнате моего отца.

– Ну что ж, зато мы научились не быть такими.

Он присел на корточки возле Джо, боясь дотронуться до сына. Мальчик дрожал. Он был похож на плод, желавший вернуться в материнское чрево или пытавшийся это сделать.

— Джо, ответь мне, у тебя что-нибудь болит? Ничего не сломано? Двигаться можешь?

И обе задумались о своих замечательных сыновьях и мысленно сказали себе, что ни в коем случае не подадут виду. А потом вмешалась Джуди, которой, как она сказала, надоело отдыхать, и посыпались вопросы – что ей теперь делать, когда вернется Лидия, скоро ли дадут чай? Она была в шортах и желтоватой майке.

— Я не видел водителя. Только машину, — сказал Джо.

Он по-прежнему лежал неподвижно и дрожал. «Вероятно, солнце светило прямо в ветровое стекло, потому он и не увидел водителя», — подумал Дэнни.

– Анджела заперлась в ванной и сидит там, а я сходила на горшок, – сообщила она.

— Наверное, какой-нибудь подросток, — произнес он вслух.

– Джуди, я же тебе запретила разгуливать по дому в майке. И потом, в такую погоду она тебе не нужна.

— Внутри не было водителя, — упрямо твердил Джо.

– Нет, нужна, – Джуди погладила себя по груди. – Я ее люблю.

Позднее Макс подтвердил слова сына. Он тоже никогда не видел за рулем водителя, а машина в этих местах уже появлялась.

Послышался шум подъехавшего к дому автомобиля.

— Пижамная леди! — слышался из дома голос Макса. — Дядя повар!

– Это вернулись Лидия и Невилл, – сообщила Вилли. – Вы будете пить чай все вместе.

Повар проснулся и сел на постели рядом с сонной И Ин.

– Только сначала сходи и надень свою голубую рубашку, детка. Ты же не хочешь показаться им в таком виде.

— Кому это я стал дядей?

– Пусть смотрят, я не против, – но взглянув на лицо матери, Джуди ушла.

— Не знаю, — зевнула китаянка. — А Пижамная леди — наверное, я.

Руперт, нагруженный мокрыми полотенцами и корзиной для пикников, возник в дверях. Казалось, что он изнывает от жары.

Весть о том, что Джо едва не угодил под странную машину, мгновенно прогнала сон у повара и И Ин. Наверное, Макс до конца своих дней будет помнить, как Пижамная леди пулей выскочила из комнаты и босиком понеслась вниз, к месту происшествия. Джо уже не лежал, а сидел, раскачиваясь взад и вперед на отцовских руках. Хромой повар подошел только через несколько минут. Юн прервала работу над романом и тоже вышла взглянуть на случившееся.

– Двое детей вернулись более-менее невредимыми. Куда положить все это?.. О, Джессика, замечательно! А я тебя не сразу заметил! – Он прошел к дивану и расцеловался с ней.

Из дальнего конца переулка к ним шла элегантно одетая дама. Это ее мусорные баки пострадали от столкновения с загадочным голубым «мустангом». Дама была пожилая, хрупкая на вид. Ее волновало, не пострадали ли юные велосипедисты. Как и Макс, эта величественная старуха тоже видела в здешних местах голубой «мустанг», однако ничего не могла сказать о водителе.

— А какой оттенок голубого? — спросил у нее Дэнни.

– Руп, у тебя усталый вид. С твоей стороны было так мило свозить их на пляж. Оставайся, выпей чаю, – Вилли позвонила, и Филлис, которая резала бутерброды в буфетной, мучаясь головной болью, взглянула на часы и отметила, что еще только пятый час, а чай полагается подавать в половине пятого. Но ужинать они будут не дома, значит, после того, как она подаст чай в детской и перемоет посуду, удастся наконец принять аспирин и прилечь.

— Какой-то необычный. Я бы сказала, чересчур голубой, — ответила элегантная старуха.

– Филлис, нам чаю на троих сейчас, а детям подайте чай в обычное время.

— Я же вам говорил, мистер Эйнджел, эту машину красили на заказ, — напомнил Макс.

– Хорошо, мэм, – она забрала поднос с кофейной посудой.

— С тобой все в порядке, все в порядке, — приговаривала И Ин, ощупывая Джо в разных местах. — Ты когда падал, головой не ударился?

– К сожалению, Невилл притащил домой медузу.

Джо покачал головой. Стараясь вывести мальчишку из шока, китаянка принялась его щекотать.

– И ты не сказал ему, что она погибнет?

— Все замечательно обошлось? — спросила у Дэнни Юн.

Разведенной кореянке не терпелось вернуться к своему писательству.

– Сказал, конечно, но он захотел держать ее дома как питомца, – Руперт повернулся к Джессике. – Все из-за астмы. Ему всегда хотелось завести кошку или собаку, но для него они смертельно опасны. Так что приходится держать золотую рыбку, червяков, черепах и вот теперь злополучную медузу.

«Все совсем не замечательно, если по городу носится голубой “мустанг” без водителя», — подумал писатель Дэнни Эйнджел, но улыбнулся и кореянке, и своему обеспокоенному отцу. Юн тоже вышла босой, в футболке и джинсах. Повар, должно быть, выскочил в коридор голым и только потом сообразил, что на нем ничего нет. В переулок он явился в спортивных шортах сына, которые Дэнни бросил после бега внизу, возле лестницы.

Он рухнул на диван и закрыл глаза.

— Пап, ты никак на пробежку собрался? — спросил у него Дэнни.

– Боже, неужели дети вообще не устают? Даже если утомить их как следует, простого мороженого достаточно, чтобы они снова взбодрились. Весь обратный путь они спорили, какая смерть страшнее всех. Каких только ужасов не выдумали. Надо бы предупредить Эллен, что Невиллу сегодня приснится страшный сон. – Он открыл глаза. – Как там Реймонд?

Им обоим это странное слово «пап» показалось вполне естественным. Оно было как пуля, пролетевшая стороной. Впоследствии Дэнни пришел к выводу, что в то субботнее утро в жизни их троих наступил поворотный момент. Возможно, у них началась новая жизнь.

– Прекрасно. Уехал навестить свою тетку. Вероятно, приедет на следующей неделе.



– А, хорошо. – Руперту нравился Реймонд, с которым, казалось, его что-то роднило, только он не мог определить, что именно.

Фамилия полицейского была Колби. «Офицер Колби» — так все время называл его повар, когда полицейский явился к ним домой. Возможно, это подчеркнутое уважение одновременно было и насмешкой над другим полицейским, так попортившим ему жизнь. За исключением неудачной стрижки, молодой городской коп ничем не напоминал Карла. У Колби была светлая кожа, синие скандинавские глаза и аккуратно подстриженные усы пшеничного цвета. Он извинился, что не смог приехать сразу, как только Дэнни позвонил ему и сообщил об опасном водителе. Но уик-энды, когда местная футбольная команда играла дома, всегда добавляли хлопот полиции Айова-Сити. Полицейский держался искренне и дружелюбно. Дэнни он сразу понравился. (Писатель не мог не отметить наблюдательность Колби. Так, он сразу обратил внимание на пестрящий стикерами холодильник.) Офицер Колби рассказал повару и Дэнни, что полиция уже получала сообщения о голубом «мустанге». Он подтвердил слова Макса: да, автомобиль явно красили на заказ. Однако показания очевидцев расходились.

Некоторые свидетели утверждали, что видели на капоте обычную эмблему — бегущего мустанга, а одна истеричная домохозяйка, едва не попавшая под колеса голубого призрака возле супермакета, утверждала: на капоте красовался не мустанг, а весьма неприличного вида кентавр. Еще один очевидец заметил номер. Цифр он не запомнил, но вроде бы это был номер другого штата. Студент университета, ехавший на мотоцикле по Дубьюк-стрит и задетый «мустангом», утверждал обратное: номер был айовским. Но никто не мог припомнить, как выглядел водитель.

После краткой мирной паузы в гостиную явилась Анджела. Вот именно – явилась, подумала Вилли. Она замерла на секунду в дверях, а затем подчеркнуто грациозно вошла в комнату. На Анджеле было платье без рукавов из пике самого бледного оттенка лимонного цвета, сандалии и серебряный браслет на белом запястье. Целый день она мыла голову и укладывала довольно длинную стрижку под пажа так, что плоские локоны загибались вдоль щек, как бараньи рога, и немного напомнили Вилли прическу Гермионы. Руперт поднялся.

Полицейский, конечно же, хотел поговорить с Джо. Он вежливо поглядывал на часы.

— Сын должен вернуться из школы с минуты на минуту. Обычно к нам и его приятель Макс заходит, — сказал Дэнни. — А я, увы, видел лишь мелькнувшее пятно необычного голубого цвета.

– Ну и ну! Неужели это и впрямь Анджела?

— Вы позволите осмотреть комнату вашего сына? — спросил полицейский.

Просьба была довольно странной, но отказывать в ней Дэнни не стал. Колби провел в комнате Джо не более минуты, не сказав ни слова насчет «пивных» афиш, после чего все трое вернулись на кухню. Повар спросил его, не опасно ли гонять на велосипедах по переулку.

– Все та же самая, – она подставила ему тщательно напудренную щеку для поцелуя.

— При нормальных обстоятельствах вполне безопасно, — ответил офицер Колби.

– Нет, – возразил он. – Уже не та, совсем не та.

Но в остальном он был солидарен с мнением И Ин: городские улицы — не место для маленьких велосипедистов. Пусть лучше ходят пешком или едут на автобусе. И уж конечно, нельзя им позволять ездить на велосипедах по центру города. Сейчас за рулем полно студентов; многие еще не освоились с особенностями уличного движения в Айова-Сити. А по выходным хватает болельщиков из других городов, и это тоже осложняет ситуацию.

— Джо в центр города на велосипеде не ездит. Катается только здесь и всегда переводит велосипед через улицу, — сказал полицейскому Дэнни.

Тот промолчал, но по лицу чувствовалось, он не больно-то поверил словам писателя.

– Закрой дверь, дорогая, – велела ее мать. – О, нет, не надо: сейчас Филлис принесет чай. А где все?

— Нет, честно, — добавил Дэнни — Конечно, я не знаю, как там Макс, его восьмилетний дружок. Родители этого мальчика придерживаются более либеральных взглядов — по крайней мере, относительно того, где ездить их сыну.

– Кто именно?

— А вот и ребята едут, — сообщил повар, увидев показавшихся велосипедистов.

– Луиза и Нора. Невилл и Лидия. Тебе прекрасно известно, о ком я говорю.

Третьеклассники еще не научились скрывать свои чувства, и встреча с полицейским их явно ошеломила. Переглянувшись, они оба уставились в пол.

– А-а, дети! Не имею ни малейшего представления, – изящным движением она расположилась на подлокотнике дивана.

— А-а, друзья пивных фургонов, — сказал Колби. — На вашем месте, ребята, я бы крепко помнил, что голубой «мустанг» видели по всему городу.

Вошла Филлис с чаем, Вилли обратилась к ней:

Полицейский повернулся к повару и Дэнни.

– Нам понадобится еще одна чашка для мисс Анджелы.

— Мальчишки они хорошие, да вот только пристрастились выпрашивать у водителей пивных фургонов афиши, стикеры и нашивки. Я их частенько вижу возле пивных баров на центральных улицах. Напоминаю им, что внутрь заходить нельзя. Но случается, они пристраиваются на своих велосипедах за пивным фургоном и ездят от бара к бару. Еще раз говорю: Клинтон-стрит и Берлингтон-стрит — не для велосипедистов.

– Анджела сама принесет, – резким тоном вмешалась Джессика.

Джо не смел поднять на деда глаза.

– Ни в коем случае! Я принесу. – Руперт вышел вслед за Филлис из гостиной, а когда он вернулся с чашкой, Анджела сказала:

— Друзья пивных фургонов, — повторил повар.

— Мне домой пора, — сказал Макс и спешно ретировался с кухни.

— Вашего сына и того мальчика я встречал и в Городском парке. Тоже на велосипедах. Несколько раз говорил им, чтобы ни в коем случае не ездили по Дубьюк-стрит. Гораздо безопаснее ехать по мосткам за зданием студенческого союза. А дальше — выезжать в район Хэнчера и катить вдоль реки… Что, скажешь, это намного дальше? К зоопарку есть более короткий путь? — спросил у Джо офицер Колби.

– О, спасибо вам, дядя Руперт! Хотя вы ведь на самом деле не дядя мне, да?

Джо молча кивал, понимая, что их с Максом застукали.

– В любом случае, думаю, можно обойтись без «дяди».

На следующий день, ранним утром, когда Юн еще спала, а И Ин не вернулась с ночного дежурства в Больнице милосердия, Дэнни вошел в комнату сына и некоторое время стоял, оглядывая это «пивное святилище». Затем он легко потряс Джо за плечо.

– Благодарю, – она одарила его сдержанной и (если бы он только знал, насколько!) тщательно отрепетированной улыбкой. Вилли, разливающая чай, переглянулась с Джессикой. Вот плутовка, подумал Руперт, но чертовски хороша, и на миг задался вопросом: неужели и Зоуи в юности пробовала свои чары на всех мужчинах, какие ей только попадались и какими бы старыми они ни были? Скорее всего. Джессика спросила его о Зоуи, он ответил, что у нее все хорошо, учится водить машину, и Анджела сразу же заявила, что просто умирает от желания научиться водить, – не поучит ли он ее? Руперт, смутившись, ответил, что там будет видно, и полез в портсигар за сигаретой.

— Вставай.

– Ой, а можно и мне? Пожалуйста! Умираю, как хочется курить, – Анджела выбрала сигарету из протянутого портсигара, зажала ее безукоризненно накрашенными губами и потянулась к огоньку зажигалки.

— А не рано ли в школу? — зевая, спросил мальчик.

Сигареты нам не по карману, думала Джессика с отчаянием, потому что ну как ее остановить? Реймонд строго запрещал ей курить до восемнадцати лет, потом ей пообещали золотые часы, если она не начнет курить, пока ей не исполнится двадцать один, и все-таки курение стало еще одной привычкой, которую она привезла из Франции.

— Возможно, сегодня ты туда вообще не пойдешь. Я позвоню и скажу, что ты себя неважно чувствуешь.

– Ты же знаешь, папе не нравится, что ты куришь, – сказала Джессика.

Анджела ответила просто:

Еще пару дней назад такое предложение обрадовало бы Джо. Сегодня оно его насторожило.

– Знаю, что не нравится. Но ничего не могу поделать. Если бы мы делали только то, что разрешают нам родители, нам бы даже шагу ступить было бы нельзя! – пояснила она, обращаясь к Руперту.

— Со мной все в порядке. Я могу идти в школу.

Вдалеке заворчал гром, и Руперт спохватился, сказав, что ему лучше увести машину сейчас, чтобы не вымокнуть потом. Он позвал Невилла, чтобы предупредить, что уезжает, и дверь сразу распахнулась, влетели трое младших детей.

— Вставай и одевайся. С тобой, Джо, не все в порядке, — возразил отец. — Ты мертв. Ты уже умер.

– Мама, он привез медузу и говорит, что гладить ее – это жестоко, а разве гладить хоть что-нибудь может быть жестоким?

– Еще как может! Попробуй только тронь его, и я покрошу тебя на мелкие кусочки и зажарю в кипящем масле! – выпалил Невилл. – Он моя медуза, а девчонок он не любит. И зажалит тебя насмерть, если я ему разрешу.

Не позавтракав, они покинули дом и пошли пешком в сторону Маскатайн-авеню. Даже в утренние часы на ней всегда было оживленное движение. Улица переходила в Айова-авеню, посередине которой тянулся бульвар, разделяя проезжую часть.

– А меня он любит, – сказала Лидия. – Ты сам сказал.

– Тебя – пока да.

Когда Джо был совсем маленьким, Дэнни и Кэти жили на Айова-авеню в доме на две семьи и постоянно жаловались на шум уличного движения. Но уже тогда жилье в этих местах стоило дороже квартир в других местах. (В особенности неугомонный многоквартирный дом, именуемый «женским клубом»; он был ближе к кампусу и центру города. Студенты выпускных курсов и состоятельные младшекурсники предпочитали жить не в общежитиях.) Осенью семьдесят третьего, когда Дэнни оказался на Айова-авеню со своим подросшим сыном, внешне эта улица почти ничем не изменилась. Однако аренда жилья существенно выросла, и теперь здесь селились университетские преподаватели: младшего и частично среднего звена.

– Куда ты его поставил, Невилл?

– В ванную.

— Так это улица, где вы жили с мамой? — спросил Джо, когда они шли по Айова-авеню в сторону центра.