– Когда вы говорите о «большинстве людей», то подразумеваете, что обязаны быть одной из них. Почему вы так считаете?

– Наверное, потому, что тогда было бы проще подстраиваться.

– Ах вот как. Но в некоторых случаях мы не такие, как большинство людей. Что тогда?

– Не знаю. Мне кажется, вы хоть и задаете мне вопросы, но сами прекрасно знаете ответы на них. И я не вижу в этом смысла.

Он сидел тихо, глядя на нее. Кожа под его черными глазами похожа на кожицу лилового винограда, подумалось ей.

– Я, конечно, понимаю, зачем это вам. Вы хотите, чтобы я додумалась до ответов…

Однажды, когда она пришла к нему, ее распирало от новостей: она уезжала в Нью-Йорк, думала, что на несколько недель, но на сколько именно, не знала. На это он ничего не сказал: вид у него был отсутствующий. В конце сеанса он спросил, не могла бы она приходить в другое время. Скажем, в пять, а не в три? Ей было все равно. Она уже привыкла узнавать по звонку в дверь, что ее сеанс завершен: тогда он шел открывать, проводил нового пациента в маленькую заднюю комнату, где тот оставался, пока она не уходила. Ни с кем из других его пациентов она не встречалась ни разу.

Но во время следующего визита она сразу заметила, что костюм на нем другой, с галстуком-бабочкой, а столик, обычно стоявший между ними, передвинут, застелен ярко вышитой скатертью, и на нем стоит тарелка с двумя ломтиками кекса и два бокала.

– У вас намечается вечеринка? – спросила она, радуясь, что и он ведет обычную светскую жизнь.

Он улыбнулся.

– О да! Возможно. Посмотрим.

Его нападение, когда оно случилось, стало внезапным, без каких-либо предупреждений. Только что он сидел напротив нее, слегка втянув голову в плечи, и уже в следующий миг стоял на коленях, обхватив ее неожиданно сильными руками, за затылок притягивая ее голову к своему лицу до тех пор, пока не коснулся ртом ее щеки, скользнул по ней вбок и вниз к губам. Потрясение было настолько велико, что, пока происходили все эти телодвижения, которые, казалось, заняли немало времени, она сидела как парализованная. Однако едва он присосался к ее губам, Луиза принялась отбиваться, отталкивала его ладонями, но слабо, потому что он удерживал прижатыми ее руки, сжимала зубы, противилась его языку и наконец резко наклонила голову и ударила его лбом в лицо. Он отшатнулся, она вырвалась, резко и сильно толкнула его так, что он боком повалился на пол. Он еще не успел сесть, как она вскочила.

– Подождите, – заговорил он. – Вы не поняли. Я боготворю вас…

– А я вас ненавижу! – силилась ответить она, но, как в страшном сне, не могла издать ни звука.

Без пальто и сумочки она вылетела из его комнаты в коридор и к входной двери, задергала ее, распахнула, сбежала с крыльца на улицу. Только домчавшись до угла, она обернулась посмотреть, не гонится ли он за ней, но он не гнался. Свернув за угол, она продолжала путь бегом и лишь у шоссе вдоль парка сообразила, что у нее нет денег на автобус или такси. Было уже поздно, парк закрывался; прислонившись к почтовой тумбе, она попыталась было отдышаться, а потом, вновь испугавшись, что он ее догонит, подозвала первое попавшееся такси. Кто-нибудь наверняка дома, будет у кого попросить денег, стало ее последней связной мыслью. Добравшись до дома, она вызвала няню, та вынесла деньги, чтобы расплатиться, запричитала, что у мамы усталый вид, и предложила ей выпить чаю в детской.

– Себастьян будет так рад чаепитию вместе с мамочкой!

– Прошу прощения, мне нездоровится. Кажется, что-то подхватила. Просто хочу лечь.

Майкл еще не вернулся из мастерской; она бросилась на постель и лежала, пока не стемнело.

Доктора она больше не видела. На следующий день пальто и сумку ей принес какой-то незнакомый юноша, представившийся Гансом Шмидтом. «Отец просил меня отнести вам вот это», – сказал он. Она приняла вещи, не говоря ни слова, и захлопнула перед ним дверь.

Когда Майкл поинтересовался, как у нее продвигаются дела с доктором Шмидтом, она ответила, что он ей не нравится, поэтому она бросила ходить к нему, что Майкл воспринял с усталой снисходительностью: у нее сплошные капризы – не в состоянии сосредоточиться ни на чем.

С тех пор ее стали мучать страшные сны о нем, которые всегда принимали одну и ту же форму с небольшими отклонениями и неизменно вызывали шок. Она жила, как обычно, а он вдруг возникал из ниоткуда и всякий раз надвигался на нее. Однажды дело происходило на эскалаторе, когда она ехала вниз и увидела, как он поднимается, не сводя с нее темных пристальных глаз. Поравнявшись с ней, он вдруг исчез, но потом мужчина, стоявший на несколько ступенек ниже ее, обернулся, и она увидела, что это он. В другой раз она убегала от него сквозь анфиладу комнат, и когда уже достигла входной двери дома, она открылась, и там стоял он. Кошмары обрывались ровно в тот момент, когда она пыталась закричать и убеждалась, что не в силах издать ни звука. Эти сны продолжались всю зиму, хотя постепенно становились менее частыми. Оглядываясь на то время, она понимала, как много тогда изменилось. Ей вспоминалось, как той зимой, когда они с Майклом бывали на больших званых ужинах, она поглядывала на мужчин, чередующихся с женщинами за обеденным столом, и гадала, походят ли они на доктора Шмидта, когда остаются с женщиной наедине. Если так, ей придется найти какой-нибудь способ противостоять этому. Один из возможных – выглядеть так отвратительно и вести себя настолько неприятно, чтобы ни одному мужчине и в голову не пришло заговорить с ней, однако в этом решении имелся серьезный изъян. Ее ощущение собственной никчемности и вины – из-за Себастьяна и Майкла – было настолько велико, что немного легче ей становилось, только когда кто-нибудь обращал на нее восхищенное внимание. Луиза знала, что ее считают красивой, и хотя с этим она не соглашалась (будь у нее возможность выбора, она не стала бы такой костлявой и в целом блеклой), даже самые незначительные, брошенные вскользь замечания об этом вызывали у нее мимолетное чувство самоуважения. Свою репутацию умной женщины она втайне считала беспочвенной, но опять-таки ей помогало, что люди так считали и говорили об этом. Так что быть совершенно неприступной она просто не могла себе позволить. Положение оставалось плачевно безвыходным.

Той зимой ей жилось одиноко: Стеллу, устроившуюся в лондонскую газету, сразу же отправили за границу в качестве корреспондента, а это означало, что в Лондоне она будет появляться лишь изредка и ненадолго.

Иногда она виделась с Полли у нее дома, но Клэри почти не бывала там, а когда бывала, выяснялось, что из нее теперь слова не вытянешь, хотя Полли осталась утешительно прежней. Иногда, проведя с ней вечер, Луиза завидовала ее жизни: свое жилье, работа, к которой она относится настолько серьезно, чтобы зарабатывать деньги, возможность выбирать, как именно проводить свободное время. Все попытки Луизы найти работу давали немного, а чаще не давали ничего: любительские публичные чтения какой-то коммунистической пьесы в стихах в Илинге, пара второстепенных ролей в радиопостановках, три пробы на театральные роли, ни одна из которых ей не досталась. Сниматься в кино ее не звали, и работу такого рода она перестала искать.

Первое послевоенное Рождество они провели в Хаттоне. Ей хотелось остаться дома, но Майкл был непреклонен, и хотя разговоров об этом они не вели, она знала, что он недоволен ее отказом от посещений доктора Шмидта, потому и не осмелилась, да и была не в настроении спорить с ним.

После трех недель порицаний за курение, употребление спиртного, отсутствие беременности, неумение быть хорошей матерью, – по всем пунктам бесспорное попадание в цель, несчастно думала она, – они вернулись в Лондон, и для нее возобновилась прежняя жизнь: пришлось придумывать меню и заказывать еду миссис Олсоп, соображать, чем занять Себастьяна в нянин выходной, и иногда уходить в одиночку куда-нибудь, где она бывала вместе с Хьюго. Однажды в Портобелло в витрине того магазина, где он отыскал стол-пемброк, она увидела разложенный на инкрустированном столике лоскут ткани в красную и кремовую полоску. Это все, что осталось от шторы, сказал хозяин магазина, – немного пообтрепалась по краям, но материал крепкий. Он запросил за нее три фунта, и она купила ее просто потому, что обожала полоски. Красная, мягкая и яркая, была атласной, кремовая – из муаровой тафты. Ее портниха сказала, что ткани хватит на платье, но с почти прямой юбкой и лифом с бретельками-ленточками на плечах. Платье вышло романтичным, с легким флером Регентства, первый же случай надеть его представился, когда Майкл устроил званый ужин, в том числе для своей матери, отчима и известного дирижера – одного из крестных Себастьяна. Последний уговорил Луизу сводить его к крестнику. «Он наверняка уже спит», – предупредила она, пока они поднимались по лестнице в детскую.

Он спал. Вместе они смотрели, как он лежит в кроватке, освещенный только полоской света из приоткрытой двери в коридор. Она повернулась, чтобы уйти, и тут его тяжелая рука легла на ее плечо, пытаясь сдвинуть с него бретельку. Она отпрянула, бретелька оторвалась, и она застыла лицом к нему, придерживая платье на груди. Он по-прежнему тянулся к ней – «ты чертовски привлекательная девчонка», – и она бросилась в коридор, а оттуда – в дневную детскую, где попросила няню зашить на ней бретельку. Инцидент оказался полезным для нее – тем, что не внушил паники: она просто разозлилась. Весь вечер она ловила себя на том, что изучает его по частям: его напомаженные черные волосы – чересчур черные, явно крашеные, его чудовищные руки, настолько громадные и узловатые, что они были бы впору великану-людоеду, его залакированное лицемерие – «какой ангелочек достался мне в крестники», и прочие гадкие замечания, с которыми он обращался к Зи, и то, с каким отсутствием подлинного интереса он украдкой ощупывал взглядом ее фигуру.

А потом эта вечеринка в честь Анджелы… вспоминая ее теперь, она осознала, насколько изменилась ее кузина. В то время она была худенькая, как щепка, бледная, с накрашенными ресницами и ярко-алыми губами; на поздравления она отвечала очень холодно, почти не улыбалась и не разговаривала. Теперь же она в целом обрела плоть: стала округлой, смягчилась, в ней появились искренность и непосредственность. Наверное, счастливый брак все-таки существует в природе, думала Луиза. Конечно, а как же иначе: это она все испортила в своем.

Она приближалась к тому углу, на котором всегда стоял неизвестный продавец с лотком черепашек. Майклу она пообещала, что больше не купит ни одной, так как он уверял, что тогда они не поместятся в коробку из-под одежды, в которой им предстояло путешествовать. Поскольку с самого начала он не возражал против ее затеи, ей казалось, что она обязана следовать установленным им правилам. В конце концов, даже если она купит, допустим, еще три, уже завтра в лотке их появится не меньше дюжины. Поэтому она на всякий случай перешла на сторону улицы, противоположную от торговца черепахами.

Майкл уже вернулся в их номер.

– Где ты пропадала?

– Встречалась с Анджелой, моей кузиной. И обедала с ней.

– Но уже почти пять часов!

– Обратно я шла пешком. Довольно далеко. А в чем дело? Нам ведь выходить только в восемь.

– Ну, вообще-то да. Мы выпьем вместе с Мейми и Артуром Кестерменом – ты их знаешь, мы познакомились у Эмизов. – Она не помнила, но говорить об этом не имело смысла. – Так что лучше тебе начать одеваться, дорогая. Ах, черт! Перед ужином еще придут фотографировать нас. Придется принять фотографа здесь заранее или встретиться с ним у Кестерменов.

– Зачем нас фотографировать?

– М-м, ну… – замялся он, завязывая галстук-бабочку, – это потому, что мы ужасно знамениты.

– Ты – да. А я нет.

– И ты, потому что ты моя жена. – Он поймал ее взгляд в зеркале на туалетном столике. – По крайней мере, мне хотелось бы, чтобы ты была моей женой в большей степени, чем ты, кажется, готова. Ты уже приняла решение на этот счет?

– На какой? – глупо переспросила она.

– Согласна ли ты снова спать со мной, дорогая. Тяжко, знаешь ли, жить бок о бок, слушать, как все восхищаются твоей женой, а ей до тебя и дела нет.

– Да, наверное… извини. – Раздеваясь под этот разговор, она чувствовала себя неуверенно и хмурилась. – Я, пожалуй, приму ванну.

– Тебе не хватит времени. Мы должны быть на месте через три четверти часа, а ты ведь знаешь, какая морока с этими черепахами.

И она передумала. Переоделась в платье по его выбору: он умел выбирать одежду, подходящую к случаю, которые всегда казались ей одинаковыми, хоть он и уверял, что они изобилуют еле уловимыми нюансами.

Вечер выдался длинным, к концу его она была слегка навеселе. Засидевшись с напитками перед ужином и не в силах придумать что-нибудь новенькое в ответ на вопросы, которые последние три недели ей задавали постоянно – «как вам Нью-Йорк?», «каково это – быть замужем за таким знаменитым и обаятельным человеком?», «сколько у вас детей?», а затем непременное «вы, должно быть, так по нему соскучились!» – она выпила больше, чем следовало, а когда подали еду, у нее пропал аппетит.

Майкл тоже перепил. В отель они вернулись во втором часу ночи, и пока раздевались, он предупредил:

– Не трудись надевать ночную рубашку, я намерен заняться с тобой любовью.

«Да не возражаю я, – думала она, когда все кончилось и он отвернулся от нее, чтобы уснуть. – Я не чувствую даже неприязни. Просто не чувствую ничего. И это наверняка шаг в правильном направлении. Как бы там ни было – плевать».

На корабле по пути в Англию это повторилось еще несколько раз – с тем же результатом.

В Саутгемптоне их встретила Зи вместе с Себастьяном и няней. В Лондон Майкла и саму Зи отвез ее шофер, а Луиза, няня и Себастьян добрались поездом.

– Ты не возражаешь, дорогая? – спросил Майкл. – Просто мама так давно не видела меня, что хочет, чтобы я ненадолго был всецело предоставлен ей.

Она не возражала.

Вернулась ее прежняя жизнь на Эдвардс-сквер. Стелла была еще за границей, Полли выходила замуж, миссис Олсоп предупредила, что уходит, на следующее утро после приезда. «Кое-кто в этом доме, мадам, видимо, считает, что у них все должны быть на побегушках», – и поскольку в доме она оставалась только с няней и Себастьяном, было ясно, кого она имеет в виду. После того как миссис Олсоп покинула спальню – вид которой свидетельствовал о муках распаковки – явно разочарованная, что ее бомба, разорвавшись, не произвела желаемого эффекта, Луиза все утро распределяла подарки, купленные в Нью-Йорке. Когда Майкл в обед позвонил и предупредил, что вечер проведет вне дома, она решила отвезти подарки для Полли и Клэри на Бландфорд-стрит.

Как ни странно, дверь ей открыл Невилл. На нем была пижамная куртка, половина лица облеплена пеной для бритья.

– А, привет, Луиза. Полли висит на телефоне, как обычно, потому попросила меня открыть. Я здесь на каникулах, – продолжал он, пока они поднимались по лестнице. Теперь он возвышался над ней как башня, должно быть, росту в нем набиралось уже больше шести футов, но в остальном выглядел прежним лопоухим Невиллом с вихрастой макушкой.

– Ты говори, а я пока добреюсь, – предложил он, когда они дошли до двери верхней ванной. – Только сидеть тебе придется на ступеньках. Полл терпеть не может, когда ей мешают болтать с ее лордом.

– А почему ты бреешься сейчас, вечером?

– Скоро убегаю на работу. Вообще-то мне все равно, когда бриться. Ясно уже, что эта скучища на всю жизнь. Я думал отпустить бороду, но в Стоу их не приветствуют – разве что у преподавателей рисования.

Почти сразу после этого он порезался.

– Когда такое случается каждый день, лицо становится как железнодорожная развязка, – пожаловался он.

– Что за работа?

– Мою посуду в «Савое». Нудно и муторно, зато кормят даром и платят наличными. А я коплю, чтобы съездить в Грецию, Турцию и так далее.

– Один поедешь? – Ее восхитил этот авантюризм.

– С двумя друзьями, Квентином и Алексом. Отец Квентина служил в посольстве в Афинах, так что он здорово шпарит по-гречески. Мы покупаем «Олдсмобил» у одного типа из Блетчли. Довольно старый, но хозяин говорит, что машины лучше этой через его гараж еще не проходило. Хочет за него всего девяносто восемь фунтов. Вот я и вожусь с посудой. – Он ополоснул лицо и вытер его посудным полотенцем. – А как тебе, что Полли выходит за лорда? – спросил он.

– Я с ним не знакома. Тебе он нравится?

Он пожал плечами.

– Вроде бы ничего. Полли, конечно, считает, что он прямо суперчудо. Но ведь до свадьбы все так думают, да? И не замечают, что на самом деле они такие же, как все. Я вряд ли женюсь. Будь я Полли – тогда да, потому что хотел бы попасть на коронацию. Но она, наверное, к коронации уже состарится, и ей будет неинтересно. Да и не попадается никто, на ком я мог бы жениться и получить entrée[14].

– Почему ты так хочешь туда?

– Отчасти из-за труб. Мне говорили, на таких торжествах обычно великолепные трубы – так сказал человек, который учит меня играть на трубе, – и отчасти из-за всех этих нарядов – ну, знаешь, меха, бархата, особых корон. У меня, наверное, жажда впечатлений, которые недосягаемы, – те, которые я могу заполучить, обычно слишком нудные и не стоят даже упоминания.

– Ты уже знаешь, что тебе хочется делать?

– Делать? Ничего не хочется. Ну, хочется в университет, если выйдет, потому что это хоть какая-то отсрочка от жуткой армии, а к тому времени, как я закончу Кембридж, или куда я там поступлю, может, армию вообще отменят. Квентин считает, что шансы есть. Саймон ненавидит службу. Он в ВВС и говорит, в бане офицеры ходят нагишом.

Он снял пижамную куртку – под ней была нижняя рубашка.

– Она свалила с телефона, а я сваливаю на работу. Не подкинешь шесть пенсов на автобус? Денег нет вообще.

– Ты не меняешься, – сказала она, давая ему шестипенсовик. – Во всяком случае, когда речь о деньгах.

– Не меняюсь – не вижу необходимости. А наличности мне всю жизнь не хватает.

– Опять побираешься. – Полли бесшумно спустилась по лестнице и наклонилась, чтобы поцеловать Луизу. – Будь у него хоть малейший шанс, он попросил бы на автобусный билет у меня, а сам купил бы какой-нибудь еды.

– Совершенно верно. Меня все знают. – Он вдруг сверкнул улыбкой ослепительного обаяния, небрежно кинул на пол пижамную куртку и вышел.

– Пойдем наверх. Извини, у меня был телефонный разговор.

Она была прелестна как никогда, даже в самом старом из своих свитеров – синем, с голубой штопкой на локтях, и с перехваченными мятой лентой из синего бархата волосами с медным отблеском. Весь вечер она сияла, будто излучала переполняющий ее солнечный свет.

– Я ни малейшего понятия не имела, что можно чувствовать себя вот так, – призналась она, – как будто теперь вся моя жизнь будет волшебным приключением. Я так счастлива, что встретилась с ним, а ведь мы чуть было не разминулись.

В какой-то момент Луиза спросила Полли, уверена ли она, то есть абсолютно ли она уверена, и та безмятежно ответила:

– О да. Мы оба уверены. Мы оба чувствуем одно и то же.

Она показала свои наряды.

– А лучше всего, только у меня его пока нет, – мой наряд в стиле «нью-лук» для отъезда после свадьбы. Кто-то ввел этот стиль в моду в Париже. Это полная противоположность всей унылой практичной одежде: широкая пышная юбка, обтянутая талия и чудесные округлые плечи. У меня такой будет из очень тонкого сукна – зеленовато-синего с отливом и отделкой черной тесьмой на жакете. Обязательно закажи себе такой, Луиза, он идеально подойдет тебе.

Позднее она сказала:

– Тебе случалось чувствовать себя рядом с кем-нибудь и радостно, и совершенно непринужденно? Вот так у меня с Джералдом. – И она добавила почти застенчиво: – У тебя было так же? После помолвки?

– Не помню. Кажется, да. Не знаю.

– Расскажи мне про Нью-Йорк. Там хорошо?

Она попыталась вспомнить, каково там было, и не смогла.

– Там… разумеется, там все совершенно по-другому. Все сверкает чистотой, блестит, еды полно, в магазинах всего навалом. – Отвечая, она с зарождающейся паникой обнаружила, что весь этот период не оставил в памяти заметного следа, казался теперь таким же тусклым и неправдоподобным, как давний сон, в котором не было ничего запоминающегося, из событий не вытекало никакого смысла, и все люди оставались толпой безликих фигур с одинаковыми голосами. Там прошло почти четыре недели ее жизни, прошло совсем недавно, но у нее не осталось от них ничего.

– Я тебе кое-что привезла, – сказала она – или подумала, что говорит, так как ее осенила ужасная догадка, что, возможно, ее временами просто не существует. Потом она вспомнила черепашек, карикатурно раскрашенных желтой и зеленой краской, с их глазками, как крошечные черные бусинки, и сморщенными головками, которые они прятали в страхе, стоило взять их в руки, но медленно показывали снова, когда она осторожно почесывала нижнюю пластину панциря, а они в это время мелко и плавно, как под водой, загребали передними округлыми ластами и задними короткими ножками, вспомнила, какими красивыми их панцири становились, когда она смывала краску, и ей удалось рассказать об этом Полли.

– Стоят они всего пять центов, – сказала она, – две на десять, так что я накупила их множество.

– И что ты с ними сделала?

– Отнесла в Лондонский зоопарк, только четырех оставила для Себастьяна. Но он ими почти не интересуется.

Полли сказала, что у Джералда есть озеро – оно все в ряске и вообще грязноватое, но если черепахи родом из Северной Америки, наверное, им и норфолкское озеро подойдет. Так что если Луизе они наскучат, она в любое время сможет о них позаботиться.

Подаркам Полли обрадовалась. Они поговорили о Клэри, которая, по словам Полли, жила отшельницей в каком-то коттедже, найденном для нее Арчи.

– Она разлюбила бывать здесь, – сказала Полли. – Слишком много напоминаний о плохом.

– Она по-прежнему несчастна из-за того человека, на которого работала?

– Не знаю. Но ты же помнишь, какая цельная натура Клэри. Если она любит кого-то, то по-настоящему любит.

«Не то что я», – подумала Луиза.

Перед самым уходом она спросила:

– Теперь, когда Клэри здесь не живет, тебе приходится вносить арендную плату самой?

– Нет. Дядя Руп очень любезно платит долю Клэри, потому что Невилл постоянно приезжает сюда.

– Так сколько же платишь ты?

– Половину. Семьдесят пять фунтов в год. Вообще-то это довольно дешево, потому что в подвале готовят к продаже птицу. Пахнет иногда довольно сильно.

Возвращаясь домой в такси, Луиза поняла, что не имеет ни малейшего представления о том, дорого это – платить за жилье семьдесят пять фунтов (или сто пятьдесят, если за квартиру в целом) – или нет. «Надо бы и мне зарабатывать, – думала она, – во всяком случае, регулярно, а не перебиваться случайными заработками на радио, потому что на них даже жилье не снимешь, не говоря уже об остальном!» Тем же вечером она попыталась составить список этого «остального». Газ, электричество, телефон (хотя она полагала, что могла бы обойтись и без него), автобусные билеты, стирка постельного белья в прачечной. Одежды у нее столько, что хватит на несколько жизней, но ведь туфли приходится носить в починку (она загордилась тем, что вспомнила об этом), да еще покупать всякую всячину – электрические лампочки, туалетную бумагу, «Люкс» для стирки ее одежды, зубную пасту, «тампаксы», косметику… Жаль, что она не спросила у Полли, сколько она зарабатывает; потом ей вспомнилось, что дядя Хью назначил ей содержание, сотню фунтов в год, так что, сколько бы ни платили Полли, ей, Луизе, придется зарабатывать на сотню больше…

Вернуться домой она не могла, потому что дома у нее больше не было. Она знала: даже если мать перестанет злиться на нее за то, что она знала об уходе отца и молчала, она не вынесет жизни в мрачной и подавленной атмосфере ее особняка. Но теперь, когда отец переселился к Диане, которая, кажется, была настроена к ней дружелюбно, она могла бы проведать их и спросить совета, чем, по их мнению, ей можно заняться. «Может, отец оплатит мое обучение на курсах машинисток, – подумала она. – Если я их закончу, значит, смогу найти хоть какую-то работу».

Она позвонила отцу домой, трубку взяла Диана.

– Боюсь, не получится, – ответила она на просьбу позвать его к телефону. – Он рано лег в постель. Ему нездоровится.

– Что с ним?

– Перенес сложную операцию из-за аппендицита. Только вчера вернулся из частной лечебницы.

– Бедный папа! Можно мне приехать проведать его?

– Лучше не сейчас. Ему в самом деле очень худо, и я не пускаю к нему гостей.

Она пообещала позвонить на следующий день, что и сделала. Диана опять отказала ей. После двух дней отказов Луиза позвонила в контору дяде Руперту.

– Ему пришлось очень тяжко, он еле выкарабкался. Разрыв аппендикса… кошмар… бедняга. Это случилось во время твоего отъезда, иначе, думаю, Диана сообщила бы тебе.

– Она, похоже, не хочет, чтобы я приехала проведать его.

– Ну, она, наверное, просто боится, как бы он не переутомился. – И он добавил: – На твоем месте я взял бы и приехал. Сиделка говорила, он спрашивал о тебе. Повторял: «А моя дочь дома?», а сиделка даже не знала, что у него есть дочь, пока экономка не сказала. Так что, видимо, тебе следует просто съездить к нему.

Она приехала днем, достаточно поздно, чтобы дать ему выспаться, и привезла ему букет белой сирени и желтых ирисов. Когда она выбирала его, у нее возникло чувство, что теперь покупать цветы ей долго не доведется, так что можно не мелочиться.

Экономка сообщила, что мистер Казалет отдыхает, а мадам нет дома.

– Я пришла проведать своего отца.

– О, как он будет рад!

Он полусидел в просторной постели, обложенный подушками, и не спал. Рядом лежала раскрытая книга, но непохоже было, чтобы он ее читал. Луизе он, кажется, очень обрадовался.

Экономка предложила принести им чаю.

– А почему бы и нет? – отозвался он. – Ты ведь не откажешься, дорогая? Как же приятно видеть тебя!

Она села на стул у постели. Он так похудел, что глаза стали казаться особенно большими на лице, которое в остальном будто сжалось.

– Я знал, что ты уезжала в Америку, – сказал он, – потому что Диана передала мне, что ты звонила, но я понятия не имел, когда ты вернешься.

Она отчетливо помнила, как сказала Диане, что уезжает на четыре недели, но промолчала.

– В любом случае ты здесь, – продолжал он, – и это замечательно.

Он протянул руку, она взялась за нее.

– Я не знала, что ты болен, иначе приехала бы, как только вернулась.

Отец слегка пожал ей пальцы: он казался очень ослабевшим.

– Конечно, приехала бы, я точно знаю.

Помолчав, он произнес:

– Я ведь еле выкарабкался. Сказать по правде, я уж думал, что у меня рак, потому и тянул с визитом к врачу, хотя чувствовал себя паршиво. Так что это я виноват.

– Бедный папа.

– И знаешь, – он поерзал, садясь повыше, что явно причинило ему боль, – после операции, когда меня накачали зверски сильными обезболивающими, ночная сиделка, – она прямо молодчина, – сказала, что я все твердил, что надо почистить мои медали, ведь сам король придет ко мне на чай! Пришлось ей сказать, что она отдала их в чистку, потому что откуда же им взяться в больнице – конечно же, они остались здесь, дома. Забавно, что лезет в голову в такие моменты, да? – На его лице появилось трогательное, мальчишеское выражение, которого она никогда раньше не видела.

– Да. Видимо, где-то в глубине души ты хотел, чтобы он выпил с тобой чаю.

– Чтобы поблагодарить меня, – подхватил он. – За весь ужас, который тогда случился, – ну, знаешь, за короля и отечество. Не было никакой возможности хоть что-то исправить.

– Ты про войну?

– Вот что я тебе скажу: мне приходилось стрелять в людей. Не во врагов – в наших ребят. Выходить среди ночи и пускать в них пули. Избавлять их от мучений. Никогда и никому не говорил об этом, даже Хью. – Он не сводил с нее пристального взгляда. – Может, и не стоило об этом заговаривать. Не хотел тебя расстраивать. Этого я хочу меньше, чем чего бы то ни было.

– Я не расстроилась, – ответила она. – Хорошо, что ты мне рассказал. Принести тебе медали? Хочешь посмотреть их?

– Они вон в том ящике, – указал он.

Там было три коробочки: две высокие квадратные и одна длинная узкая.

– Это просто чтобы прикалывать к вечернему костюму. – Он отложил длинную коробочку. – А здесь настоящие.

Щелкнув застежкой, он открыл одну: на засаленном и потертом синем бархате лежал Военный крест с белой эмалью и золотом.

– А вот планка, – сказал он. – Как видишь, меня награждали им дважды.

– Тебя, кажется, представляли к Кресту Виктории?

– Вместо него дали вот этот.

Их прервали доносящиеся с лестницы голоса Дианы и экономки.

– Забери их, – сказал он. – Я правда хочу, чтобы они были у тебя. Я не смогу оставить тебе ничего. Клади их к себе в сумку. Скорее!

Она сделала, как он просил. Его стремление сделать это тайно поразило ее.

Дверь распахнулась, вошла Диана с подносом.

Чаепитие прошло натянуто. Во время него до Луизы наконец дошло, что Диана на самом деле относится к ней неприязненно – ревнует? осуждает? – она не знала. Но гораздо хуже была ощутимая нервозность отца, его желание угодить Диане или хотя бы задобрить ее. Он то и дело повторял, какая Диана замечательная, сколько сделала для него; о том, как он заболел и его увезли на «Скорой», они рассказывали вдвоем, как и о том, что летнюю поездку во Францию придется отложить, что не на шутку расстраивало отца – ведь Диане нужен заслуженный отдых, а сама Диана лишь отмахивалась, как ни странно, напомнив этим Луизе ее мать.

Визит не затянулся: как только чай был выпит, Диана объявила, что пациента пора оставить в покое.

– Отдохни немного, дорогой, почитай, а я провожу Луизу.

Он перевел взгляд на раскрытую книгу, лежащую вверх обложкой на постели: «История судьи» Чарльза Моргана.

– Боюсь, слишком заумно для меня, – сказал он. – Вряд ли я сквозь нее продерусь. Пожалуй, лучше прикорну на минутку.

– Приходи еще, ладно? – попросил он, когда она под взглядом Дианы наклонилась поцеловать его. Выпрямляясь, она встретилась с его умоляющим взглядом: вид у него был изможденный. – Две мои любимицы, – неловко произнес он тоном, предназначенным для них обеих. У нее в горле разбух ком. Когда она, уже в дверях спальни, оглянулась на него, он поймал ее взгляд, приложил палец к губам и попытался послать ей воздушный поцелуй.

– Конечно, я приду, – сказала она.

В холле Диана заговорила:

– Он очень быстро утомляется. Вот почему я считаю, что пока ему не до посетителей.

– Но ведь с ним все в порядке, да? То есть… он выздоравливает?

– Ну разумеется. Просто это займет некоторое время, вот и все. – Она улыбнулась, давая понять, что вопрос закрыт. – Как там Америка? – спросила она с полным отсутствием любопытства. Прежде чем Луиза успела ответить, дверь с грохотом распахнулась, маленькая девочка выпалила:

– Мама, так ты почитаешь мне или ты не почитаешь мне? Я все жду, и жду, и жду.

– Это Сюзан. Скажи «привет» Луизе.

– Привет Луизе. Ну же, мама!

– Да, почитаю. Только попрощаюсь с Луизой. – Она поцеловала воздух на расстоянии дюйма от ее щеки. – Я сообщу вам, когда он будет готов к следующему визиту.

«Нет, не сообщишь», – думала Луиза, шагая по улице. Она была сбита с толку неприязнью Дианы и беспокоилась за отца. Мало того что он был явно болен тяжелее, чем она ожидала, – он выглядел несчастным. С тревожной отчетливостью ей вспоминались примеры разницы в его поведении наедине с ней и в присутствии Дианы: он казался уязвимым, каким раньше ей и в голову не пришло бы его считать, и как будто бы загнанным в ловушку. Какое право имела Диана решать, видеться ей с ним или нет? Вспоминая, как дружески держалась с ней Диана в том первом и до сегодняшнего дня единственном случае, когда они познакомились в отцовском клубе, Луиза все острее ощущала неприязнь к ней. Он рассказывал, как воевал, будто исповедовался, и она вдруг поняла, каким юным и ранимым он наверняка был в то время. Что бы он ни натворил, что бы с ним ни случилось, какими бы неверными ни были его действия и выбор, она поняла, что все еще привязана к нему – до сих пор любит его. Облегчение от этого было невозможно передать словами.

Вместе с тем не стоило рассчитывать, что он в состоянии ей помочь – или что Диана позволит ему. Придется перебиваться самой. По ощущениям, это неудобно, но правильно. Во время долгой поездки домой на двух автобусах, причем второго пришлось ждать, решение начало обретать форму.

Она уйдет. Если она расстанется с Майклом, придется оставить ему Себастьяна и няню. Она просто не сможет обеспечить их всех, поскольку у нее нет ни денег на первое время, ни работы, ни жилья. Когда она пыталась думать обо всем сразу, ее начинало подташнивать. Лучше для начала заняться чем-нибудь одним. Жилье – удачная отправная точка. Если бы ей удалось найти деньги, чтобы заплатить за аренду, возможно, она смогла бы занять принадлежащую Клэри половину квартиры на Бландфорд-стрит. С другой стороны, Полли тоже съедет оттуда, когда выйдет замуж, а квартиру целиком она не сможет себе позволить. Может, Стелле после возвращения понадобится свой угол? Возможно, но рассчитывать на это не стоит. Вдруг она вспомнила, как однажды зимой, когда они сидели в ресторане, на их с Майклом столик прислали визитку. На ней было приписано от руки: «Вы не заинтересованы поработать моделью для «Вог»?» Ту карточку она потеряла, но могла бы позвонить им и спросить, готовы ли они дать ей работу. «Или можно повторить путь Невилла, – подумала она. – С мытьем посуды справится любой. Вдобавок я когда-то немножко училась готовить. И могла бы заниматься этим делом».

Она решила написать об этом Стелле.

Странные чувства вызывало возвращение на Эдвардс-сквер, к няне и уходящей миссис Олсоп, и визит тем же вечером вместе с Майклом на званый ужин в дом на Маркхэм-сквер. «Я могла бы и дальше видеться с Себастьяном каждую неделю в нянин выходной, – думала она, – если только найду работу, с которой смогу отлучаться в этот день». Казалось, это ничуть не труднее, чем просто найти работу. Бредовые мысли рождались у нее одна за другой. Она могла бы написать пьесу – об этом она всегда мечтала. Или приложить все усилия, чтобы ее взяли работать в театр. Уже перед самым домом она задумалась о том, что скажет или сделает Майкл, когда обо всем узнает. Что бы это ни было, она почему-то не сомневалась, что он, в сущности, не станет возражать, может, даже вздохнет с облегчением, особенно если она все сделает сама – то есть уйдет от него, чтобы он выглядел порядочным человеком. «Из-за меня он столько натерпелся, – думала она, – что когда я уйду, его мучения прекратятся. Он сможет развестись со мной и жениться на Ровене». Еще до отъезда в Америку она узнала, что он встречается с Ровеной, и от этого испытала только облегчение. По крайней мере, с нее была снята часть вины. Но когда она думала о Себастьяне, ничто не приносило ей облегчения – ничто. Почему-то думать о нем было невыносимо. Казалось, она все испортила ему с самого начала – уже тем, что он родился у нее. Луизу не покидало ощущение, что расплачиваться за это ей предстоит всю свою жизнь.

Но в остальном уход представлялся ей струей свежего воздуха, свободой, будто она смывала краску с собственной спины и становилась такой, какой ей полагалось быть с самого начала. Обедневшая разведенная женщина двадцати четырех лет от роду (ну, к тому времени, как она разведется, как раз подойдет и возраст), без каких-либо навыков, умений и образования, – эти слова звучали жутковато, но в них чувствовался вызов, и она рискнула принять его.

2. Клэри

1946–1947 годы

– Возможно, вам было бы интересно узнать, что сказал Руперт.

Она была так зла, что смотрела на него и молчала.

– Он сказал, что вам нет смысла делать из меня отца, если у вас уже и так есть один вполне пригодный.

Так началась худшая ссора в ее жизни.

Она заявила, что такой бред слышит впервые.

– Ну, поскольку в равной степени абсурдной вам кажется мысль, что я мог бы относиться к вам, как к взрослой…

– То есть завели бы со мной роман…

– Да, могло дойти и до этого. Разумеется, не дошло, но, по-моему, вполне логично, что Руперт так и подумал.

– По-вашему? Ну, а по-моему, это мерзость и идиотизм.

– Ясно. То есть мне отвели всего-навсего роль гувернантки. Извините, Клэри, я не хотел.

– Хотели. Вы нарочно стараетесь вести себя так гадко, как только можете. А я-то считала вас другом! Нет никакой необходимости относиться ко мне как к ребенку!

– Есть, еще какая.

Она помнила, каким мрачным тоном он это произнес. И снова сгорбилась над головоломкой (за которую засела в тот же момент, как ее отец покинул комнату, а Арчи отправился проводить его), но он шагнул к столу и смахнул почти все детали на пол.

– Я отношусь к вам как к ребенку потому, что именно так вы себя и ведете. Хотите дружеского отношения с моей стороны – будьте любезны выслушать меня, черт возьми. Вы обошлись со своим отцом очень некрасиво, но полагаю, вы так поглощены собой, что даже не заметили этого.

– Вы тоже не очень-то любезничали с ним. Так что уж кто бы говорил!

– Да, согласен. Потому и говорю. А вам следует прекратить, Клэри.

– Прекратить что?

– Жалеть себя, заставлять других расплачиваться за ваши ошибки, ждать от них поблажек и не удостаивать даже объяснений, по какой причине. Вам пора прекратить страдать. Понимаю, вам пришлось нелегко…

– О, премного благодарна за это. Значит, влюбиться в того, кто тебя не любит и не хочет от тебя ребенка, в итоге сделать аборт, – это, по-вашему, «нелегко»? Вы не имеете ни малейшего представления о том, каково это!

К тому моменту она уже расплакалась, но главным образом от негодования.

– Опять вы за свое! А теперь выслушайте меня – как вашего друга, вы же сами сказали, что хотите считать меня таковым. Вы влюбились в человека, который уже женат, что само по себе должно было настораживать, а он вдобавок оказался эгоистичным подонком. Вы решили не рожать ребенка, поэтому вам пришлось принять меры. Вы знали, что он ни в коем случае не собирается ради вас расставаться с женой, но вам хотелось считать, что это возможно. Да, вам было нелегко. Было, но теперь уже осталось в прошлом, так что пора жить дальше. И вы обязаны начать есть, прекратить истерики и позаботиться о себе.

– А, так я вам надоела! Почему бы вам так и не сказать прямо – вместо того чтобы трусливой тварью ходить вокруг да около?

Это рассмешило его, на что она совсем не рассчитывала.

– Я ухожу, – объявила она. – Иду собирать вещи, и больше вы меня никогда не увидите.

Схватив за руки, он помешал ей встать.

– Ну вот, опять за старое! Пытаетесь переложить на кого-нибудь ответственность за свои поступки. Сидите смирно, я еще не договорил.

Она сморгнула слезы, чтобы разглядеть его лицо, и обнаружила, что мрачности на нем меньше, чем в голосе.

– Милая, я ваш друг. Я понимаю, сейчас все видится вам в совершенно унылом свете, но продолжать в том же духе незачем. Все изменится к лучшему, как только вы этого захотите. – Он протянул руку и отвел волосы с ее лба. – Людям случается влюбляться в тех, в кого не следовало бы, и расплачиваться за это. Так бывает. А вам свойственно действовать опрометчиво, поэтому и нанесенный вам удар был так силен.

– Стоит мне кого-то полюбить, как этот кто-то умирает, или уезжает во Францию, или просто, оказывается, не любит меня.

– Клэри! А разве кто-то умер?

– Моя мать. Конечно же, я пережила. Просто это больше уже не в счет.

– Всё в счет, дорогая. Но ничто не бывает «всем сразу».

Об этом она много думала – и тогда и потом.

– И что же я, по-вашему, должна делать?

– Ну, вы могли бы уехать в коттедж – в будние дни поживете одна, на выходных я буду приезжать. Могли бы начать писать свою книгу. Навести в коттедже уют, привести в порядок сад. Если займетесь физическим трудом, появится приятная усталость, наладится сон. А еще писателям нужна пища. Вы так и будете писать слабо и вяло, если продолжите питаться латуком и черным кофе. По вечерам в пятницу я буду приезжать в расчете на сытный горячий ужин.

И она согласилась. На следующее утро он проводил ее до Паддингтона. Дал денег на такси до коттеджа и еще три фунта на еду.

– Я приеду через два дня, – предупредил он, – и мы вместе закупим все необходимое на следующую неделю. – Он уже стоял на перроне, она опустила окно. – Опрометчивым людям обычно смелости не занимать, – добавил он.

Когда поезд тронулся, она быстро помахала ему, он сразу повернулся и направился прочь. В ее купе никто не сел, можно было всласть выплакаться, но она раздумала. Сидела и в раскрытом на коленях блокноте составляла списки предстоящих дел, так что одиночество ее не слишком тяготило.

Поначалу было очень трудно. Когда таксист довез ее до конца улочки, ведущей к коттеджу, она расплатилась, он сдал задним ходом и уехал, некоторое время она стояла на том месте, где он оставил ее, – у калитки, за которой поросшая мхом тропинка убегала к двери кухни. Было страшно холодно: как раз ударили заморозки. Октябрьское лживое солнце, сияющее, но совсем не дающее тепла, зависло в небе над ивами и буками, слышались лишь забавные, похожие на лязг металла, крики лысух с канала. Внутри коттеджа было еще холоднее и стояла полная тишина. Она свалила вещи на пол и принялась разводить огонь в гостиной, набрав в сарае, пристроенном к дому, несколько охапок поленьев для дровяной корзины. Два дня назад она сидела здесь одна, когда в понедельник утром Арчи уехал. Продержавшись до чая, она вдруг решила, что не сможет и не станет оставаться здесь в одиночестве. Телефона в коттедже не было, поэтому она просто вернулась к нему в квартиру. Он как раз готовил ужин, но вся работа сразу застопорилась. Она разрыдалась, уверяя, что это невыносимо, что в одиночку она просто не выдержит. Есть она не хочет, так что дело не в ужине; она просто умоется и ляжет спать, а ему незачем о ней беспокоиться. На следующий вечер неожиданно явился папа.

И вот теперь она снова была здесь, и на этот раз должна была продержаться, иначе Арчи станет презирать ее. Она разожгла огонь, поднялась в спальню, застелила постель, которую оставила в беспорядке. Спален было две, большая и поменьше, и Арчи, который нашел и снял этот коттедж, заставил ее взять большую себе, что ей понравилось, потому что окна в ней были как тузы треф.

На обед она сделала сэндвич с крутым яйцом и помидором, и пока ела, перечитала свой список.



«Устроить в саду костер и сжечь весь сушняк, который срезал Арчи.

Заглянуть к миссис Битон насчет рагу для вечера пятницы.

Сделать уборку во всем коттедже [две спальни, гостиная и кухня]. Вычистить ванну, помыть окна [они здорово закоптились].

Составить список покупок.

Начать роман».



Вот так. Коротенькая строчка в самом конце списка. С виду не труднее, чем вычистить ванну. Но когда она покончила с физической работой вроде укладки дров и вытирания пыли и села на кухонный стул за маленький стол, положив перед собой чистый лист бумаги, на нее нахлынули, ошеломив, мысли и чувства, не имеющие никакого отношения к тому, что она собиралась писать: ее последняя встреча с Ноэлем, его голос, переполненный, как она теперь понимала, жалостью к себе наряду с враждебностью, так поразившей ее тогда.

«Ты знаешь о моем детстве достаточно, чтобы понимать: я не создан, чтобы быть отцом, никогда не был им и никогда не буду». Ужин с Арчи, когда он вернулся из Франции и она сказала, что не должна рожать этого ребенка. Последующая ночь, когда она не только оплакивала, что у нее не будет ребенка, но и пыталась свыкнуться с мыслью: Ноэль не просто разлюбил ее – он вообще никогда ее не любил. Потом – как Арчи отвел ее на операцию. Как она просто шагала по улицам рядом с ним, как ее увели, оставив его ждать в приемной, как она лежала на жестком и высоком столе, а на нее споро накинулся непристойно развеселый человечек в резиновых перчатках. А потом – кровь и под конец слезы. Возвращение на Бландфорд-стрит и понимание, что оставаться там она не в силах. Ей вообще никуда не хочется, сказала она Арчи, а он ответил, что, если ей все равно, он может сделать выбор за нее. Он увез ее на острова Силли, вытаскивал на прогулки, учил играть в безик шестью колодами, по очереди с ним читать вслух «Мэнсфилд-парк», притворялся, будто не замечает, когда она ковырялась в еде, когда ей вдруг хотелось плакать, когда она замыкалась в себе или срывалась на нем. Он заставлял ее говорить о Ноэле – и о Фенелле. Почти сразу он прозвал Ноэля «Первым номером», и только спустя некоторое время она заметила, что следует его примеру. Так Ноэль понемногу отдалился, но вместе с тем обострились ее чувства унижения и фиаско. Она много пила, и он ей не мешал. Он в самом деле был ее другом, думала она теперь, глядя на чистый белый лист бумаги, на котором могло быть написано что угодно. Арчи она рассказала даже, о чем хотела написать.

– О чем-то вроде детства и юности мисс Миллимент, – объясняла она. – То есть каково это – быть никем, дурнушкой, до которой никому нет дела. У нее был брат, которого все только и делали, что расхваливали. И даже он издевался над ее внешностью.

– А ее мать? – спросил Арчи.

– Умерла. Их растила тетка, но потом умерла и она.

– А-а.

Заметив, как внимательно смотрит на нее Арчи, она продолжила:

– Конечно, бедная мисс Миллимент не совсем такая, как я. У меня был папа, он любил меня.

– Думаю, он и теперь любит.

Она согласилась, что, само собой, любит, в каком-то смысле, но подумала, что с Зоуи и Джулс у него едва хватает времени на нее. И снова перевела разговор на мисс Миллимент и ее викторианскую юность. Не то чтобы она собиралась написать о том, что происходило с мисс Миллимент, – это было бы крайне затруднительно, так как о ее жизни она имела лишь самое общее представление, – скорее, ей требовалось узнать побольше о том времени, с середины до конца девятнадцатого века, когда она росла. Житейские подробности – в какое время и какие блюда ели, как выглядела одежда и дом, чем занимались люди в свободную минуту. Арчи предложил ей поговорить обо всем с мисс Миллимент, но она считала, что об этом не может быть и речи. На самом деле она писала вовсе не о мисс Миллимент, но опасалась, что именно так та и подумает. В сущности, рассуждала она, ей пришло в голову написать о времени мисс Миллимент и о своем времени, иными словами, показать одного и того же человека в условиях разных эпох. «Насчет главного персонажа я не беспокоюсь, – говорила она. – Я знаю, как его сделать». Но проходили дни и даже недели, а она так и не знала больше ничего. Детали сюжетной основы громыхали у нее в голове сухими костями, не желая связываться воедино.

Сегодня она решила вплотную заняться порядком в коттедже, постирать свой запасной свитер и убрать в гостиной, страшно запылившейся от древесной золы.

Уборка оказалась изнурительной из-за нехватки инвентаря. Ковровая щетка почти не работала, пока Клэри не обнаружила, что крошечные колесики по обе стороны от щетины сплошь обмотаны длинными рыжими волосами, которые пришлось разматывать по одному. Метелка сама была настолько пыльной, что лишь разносила пыль по любой поверхности, с которой соприкасалась. В конце концов пришлось заменить ее единственным посудным полотенцем. Когда Арчи нашел этот дом, он был более-менее обставлен, и это означало, что можно поспать на кровати, пожарить яичницу на старой электроплитке и съесть ее, сидя за шатким столом. Были здесь и потертый старый диван, и кресло в гостиной, и торшер, и вытертый до нитяной основы ковер, и маленькая полка, книги на которой валились набок, потому что их было нечем подпереть. Смахивая пыль с последней, она и обнаружила ее – темно-красную книгу размером больше остальных, потому, видимо, и поставленную в конец ряда, подумала она. Находка называлась «Книга за семью печатями», сочинение неизвестного автора. Клэри открыла ее и пропала. Это был рассказ о живущей в Челси семье священника как раз в середине Викторианской эпохи, и он оказался настолько увлекательным, что она читала до темноты и опомнилась, только когда замерзла, потому что огонь потух.

Помня о том, что пообещала Арчи, Клэри открыла банку фасоли и съела ее холодной прямо из банки, зачерпывая чайной ложкой, кутаясь при этом в пальто и продолжая читать – заново развести огонь она не удосужилась. Наконец она налила себе горячую грелку и унесла ее вместе с книгой в постель. Не успев дочитать книгу, она уснула и всю ночь проспала без снов.

На следующий день она начала писать.

Арчи, приехавшего в пятницу, она встретила чисто убранным коттеджем и ирландским рагу.

– Даже волосы вымыла! – воскликнул он, обнявшись с ней при встрече. – Как же я рад тебя видеть! Выглядишь почти как человек. Умница.

Он привез в машине кучу всякой всячины: еще одеяла, банные полотенца, свой граммофон и коробку с пластинками, еще одну коробку с книгами – «Я подыскал тебе несколько викторианских романов. Подумал, пригодятся», – две бутылки вина, свои принадлежности для рисования и колоды карт для безика. Рагу получилось лучшим из блюд, какие ей доводилось готовить. Они съели по две порции, выпили бутылку вина и прослушали две пластинки – «станем выбирать по очереди, тогда и безобразных сцен избежим», как сказал он. Она рассказала ему про книгу, он спросил, как продвигается ее собственная книга, и она вдруг занервничала, смутилась и объяснила, что начала писать, но получилось, наверное, не ахти.

В субботу они ездили по магазинам за едой и другими вещами для коттеджа, а еще за краской, так как он считал, что стены гостиной должны быть желтыми. Пообедали в пабе, а когда вернулись и выгрузили покупки, он потащил ее гулять по бечевнику на другом берегу канала. «Пройдем пять мостов и повернем обратно», – сказал он. День был теплый и пасмурный, бечевник засыпали толстым слоем багряные листья с деревьев на крутых откосах. Теми же листьями была испещрена неподвижная серая поверхность воды. Пара лысух, живущих у самого коттеджа, плыла, опережая их, к первому горбатому мостику. Невысокая каменная оградка бечевника местами обрушилась, на ее месте образовались илистые заводи с камышом. Время от времени слышался пронзительный, запальчивый крик фазана.

Некоторое время они шли в уютном молчании, потом он сказал:

– Я решил бросить мою нудную прежнюю работу.

– И снова рисовать?

– Не уверен. Скорее всего. Если смогу таким способом зарабатывать себе на хлеб.

– Но ведь до войны получалось, да? Правда, то было во Франции. Там, наверное, все по-другому.

– Мне все равно придется что-то есть и где-то жить. Там у меня по-прежнему есть жилье.

– Поедешь жить туда?

– Не знаю. Еще ничего не решил.

Шевельнувшаяся было в ней тревога утихла.

– По-моему, тебе было бы очень одиноко, если бы ты уехал туда сейчас, – заметила она и почувствовала как он взглянул на нее, прежде чем ответить.

– Очень может быть.

Позднее, пока они жарили оладьи, она спросила, когда он уходит с работы.

– К Рождеству, – сказал он. – Надо как-нибудь продержаться до тех пор.

До Рождества, казалось, еще уйма времени. Удовлетворившись ответом, больше об этом она не спрашивала.

Тяжело стало, когда он уехал рано утром в понедельник. В половине седьмого он принес ей чашку чаю в постель, поцеловал в лоб и сообщил, что уезжает.

– Трудись, ешь как следует и скоси траву на газоне, – велел он. – Вернусь в пятницу. Имей в виду, я все замечу.

Она услышала, как завелась его машина, а потом шум мотора слышался все слабее, пока не затих вдали. Пять дней и четыре ночи полного одиночества. Она встала и выглянула в маленькое окно. От канала наплывала белая дымка, грузный дрозд короткими, раздраженными рывками тащил из травы червяка. Лучшее средство от мыслей о том, что он сейчас едет в Лондон, – взяться за работу и перечитать, что она написала до выходных, решила она. Так и повелось. Она вставала, наливала себе кружку чаю и возвращалась в постель вместе с ней и своим романом, который читала себе вслух, потому что оказалось, что таким способом удобно вылавливать корявые отрывки, повторы слов или звуков, или просто замечать, что еще она упустила. Мисс Миллимент – она решила назвать ее не Элеонорой, а Марианной, – была сейчас семилетней, пухленькой, с куцыми хвостиками. Потом ей пришло в голову, что, возможно, в те времена девочкам не собирали волосы в хвостики, а распускали по спине, а у бедняжки Марианны волосы были не из тех, которые способны красиво ниспадать, – совсем как у нее самой.

После завтрака, овсянки и опять чая, она подходила к зеркалу и долго, внимательно изучала собственное лицо. Лоб широкий, но довольно низкий, с выходящими по центру мыском волосами. «Низкий лоб, сальные волосы, истончающиеся к концам», – писала она. Брови. Ее были довольно густыми, Полли убеждала ее выщипывать их у переносицы, чтобы они казались хотя бы немножко шире расставленными. «Редкие брови, растущие слишком близко одна к другой», – записывала она дальше. Глаза. Ее собственные глаза, большие, серые и внимательные, при близком рассмотрении оказались самыми заурядными. «Маленькие, серые глазки, как бусинки» – так и запишем. Нос. Картошкой. «Картошкой». Скучное это занятие – описывать носы. Овал лица. Скулы над ее круглыми щеками были широкими, подбородок – твердым. «Одутловатое лицо с двойным подбородком», – вывела она, закончила и перечитала описание. Забавно, но лицо из этих деталей так и не сложилось: они упрямо оставались отдельными подробностями. Зажмурившись, она принялась вспоминать нынешнюю мисс Миллимент – в ее преклонных годах. (Ей с трудом давалось не называть ее мисс Миллимент, а Марианну она решила сменить на Мэри-Энн – более подходящее имя для некрасивого ребенка.)

Вспоминать ее старой получалось гораздо лучше: ее обширное лицо цвета сероватого заварного крема, ее на удивление мягкая кожа, ее глаза, как крошечные камушки за толстыми стеклами очков, как под слоем воды, ее каскад ниспадающих подбородков, ее зачесанные назад волосы оттенка устричной раковины, затейливая сеточка морщин на лице, как трещинки на фарфоре, выражение приглушенного беспокойства, порожденное долгим, длиной в жизнь, опытом изначальной неуверенности в том, что именно она видит, перемежающейся взглядом настолько проницательным и добрым, что он каким-то образом заставлял забыть частично или полностью все ее по отдельности непривлекательные черты. Мне казалось, мое лучшее украшение – глаза, думала она, но, наверное, у большинства людей тоже. Она не могла припомнить, чтобы выглядела или проницательной, или доброй, но так оно и было. О себе знаешь меньше, чем замечают другие, а думать о персонажах романа невозможно, не думая о себе. Казалось, это потому, что нельзя с достаточной уверенностью передать чувства других людей, не сделавшись каким-то образом этими людьми. А это, в свою очередь, означало, что эти чувства приходилось вытягивать из самой себя: все это напоминало лабиринт, она давно заплутала в нем, но ей было чрезвычайно интересно.

Так что первая неделя пролетела на удивление быстро, а потом снова приехал Арчи, и выходные выдались чудесными. Он всегда привозил что-нибудь, чтобы побаловать ее: шоколадное печенье, репродукцию с мадам Боннар в ванне (в коттедже не было ни одной картины), новую пластинку, письменный стол, подаренный ей Полли давным-давно – он забрал его с Бландфорд-стрит.

– Она была бы рада повидаться с тобой, – сказал он. – Как думаешь, не вернуться ли тебе со мной как-нибудь в понедельник и не провести с ней денек-другой?

Она, пожалуй, могла бы.

И перед самым Рождеством так и сделала. Они выехали в воскресенье вечером, чтобы к моменту ее приезда Полли была дома: тамошнего одиночества Клэри не вынесла бы. Полли, которая выглядела чудесно, встретила ее с распростертыми объятиями.

– Ах, как же приятно видеть тебя! – повторяла она.

К алой вельветовой юбке она надела малиново-розовую рубашку и шикарное кольцо с дымчато-синим камнем в окружении блестящих камушков, очень похожих на бриллианты.

– Они и есть, – подтвердила Полли. – Это подарок Джералда. Вот об этом мне до смерти хотелось рассказать тебе. Я влюблена в него, и мы поженимся.

Это был шок.

– Ты уверена, Полл? Правда уверена?

– Все твердят одно и то же. Конечно, уверена. Не понимаю, в чем тут сомневаться. Ты либо да, либо нет.

– Ты – что?