— Я больше не могу, ты же знаешь, у меня здесь дела. — Сайки не был сиделкой из службы социальной помощи и уже весь извелся оттого, что ему действительно надо было идти.

– Небольшое задание, простое, но не совсем законное.



— А, ну ладно.

— Да, меня ждут ... — сказал Сайки и бросил взгляд в сторону Хидэюки. — Ну... — Он взмахнул рукой и вышел. Каору проводил его взглядом и подошел к отцу.

Почти везде и практически в любое время вас ждут самые разные сорта вина, о чем сообщают придорожные объявления и постеры.

– За незаконное – доплата.

— Отец, ты как?



Посмотрев на Хидэюки сверху, выяснив, какого у него цвета лицо и насколько впали щеки, он сел на тот же стул, на котором до этого сидел Сайки.

Этот небольшой список служит подтверждением широко распространенного убеждения, что, где бы вы ни были в Провансе, голодать вам не придется.

– Никакого долга стрясать не надо. Только разбить пару окон в кафе. Ничего серьезного. Устройте небольшой беспорядок, а потом уходите. Убедитесь, что вас никто не видел. За услуги заплачу пять фунтов.

— Хреново, — безо всякого выражения выдавил из себя Хидэюки, уставившись в потолок.



— Что так?

– Пять? Шесть, я б сказал. Где кафе?

— Этот Сайки припирается только с плохими новостями.

Глава двенадцатая

Сайки, выпускник того же факультета, что и отец, не участвовал в составлении диагноза, поскольку это не входило в его обязанности патологоанатома, а было задачей других специалистов. Поэтому Каору недоумевал, какие еще плохие новости тот мог принести.

– Вот адрес. – Асквит вручил мужчине сложенный лист бумаги. – Нам нужно его проучить.

— Плохие новости?

Прочитайте все сами

— Знаешь Накамуро Масато? — Голос отца звучал хрипло.

– Кафе под итальяшками?



— Да, он твой друг.

– У них греческие корни.

Каору была знакома эта фамилия. Он работал вместе с отцом в проекте «Петля» и теперь, скорее всего, преподавал в местном университете на факультете инженерии.

Одним из неожиданных следствий выхода популярной книги становится интерес прессы к тем сторонам вашей жизни, которые никак не связаны с литературой. В моем случае журналистов интересовали самые разные темы – что я ем на завтрак, скучаю я или нет по таким дорогим сердцу каждого англичанина вещам, как хороший чай, климат и крикет, сохранились ли у меня английские друзья – и масса всего другого, не имеющего ничего общего с книгами и писательством. Однажды я спросил газетчика, зачем ему понадобилось все это обсуждать. «Читателям хочется знать, что вы за человек, – ответил он, кивая с умным видом. – Так что там с вашими собаками? Вы их давно завели?»

— Умер, — резко произнес отец.

– Ненавижу здешних греков. Если в их стране бардак, то пусть сидят там и расхлебывают, я так считаю.

— Да?

— То же, что и у меня.

– Возьметесь за работу?

За последние двадцать пять лет меня приглашали на сотни интервью. Бо́льшая их часть проходила во время моих книжных турне, часто на телевидении. Это были очень хорошо организованные, рассчитанные по времени эпизоды, даже если длились всего шесть минут. Но в то же время я ощущал безразличие, потому что после заданного мне вопроса, когда камера уже не снимала ведущего, он мысленно переключался на что-то другое: делал знаки даме-продюсеру, ждал ответных сигналов от нее и, насколько я мог судить, был в основном озабочен тем, куда им вместе пойти пообедать. Мне часто казалось, что я говорю сам с собой.

Для отца это было шоком: умер его коллега и ровесник, не будет ли он следующим?

— Но ты-то все еще в порядке. — У Каору не было иного способа поддержать отца, кроме как месяцами подбадривать его подобными фразами.

– Да с удовольствием. Накинешь сверху – спалю все дотла.

Интервью прессе, конечно, отличались от телевизионных. Гораздо приятнее было разговаривать с конкретным человеком, а не с черными линзами объектива. Журналисты начинали приезжать к нам в мае – июне, пик приходился на август, а зимой они исчезали, точно так же как и отдыхающие. Кое-кто давал мне понять, что я не являюсь серьезной темой для их издательства, просто им захотелось отдохнуть от журналистской рутины. Один из таких корреспондентов после второго бокала rosé сказал: «Если бы у вас был выбор между встречей с политиком, который будет бубнить про свои планы в каком-нибудь промозглом углу Вестминшира, и поездкой на несколько дней в солнечный Прованс, что бы вы выбрали?» Удивительная искренность! Но подозреваю, он выразил мнение многих своих коллег.

Лежа на кровати, Хидэюки медленно повернул голову и спросил — так, будто хотел сказать: «Ни к чему эти бессмысленные утешения»:

Газеты и журналы, на которые работали эти корреспонденты, явно влияли на характер задаваемых вопросов. Те, что представляли «популярную прессу» (сплетни о знаменитостях, футбол, фото красоток, минимум новостей), спрашивали, есть ли среди моих читателей или соседей известные люди. В какой-то момент они узнали, что принцесса Диана владеет недвижимостью в Сен-Реми-де-Прованс. Но, кроме нее, все знаменитости, имевшие в те годы дома в Провансе, были французами. Этот факт сразу же вызывал у корреспондента кривую полуулыбку, и интерес к моей персоне заметно ослабевал. Когда, отвечая на следующий вопрос, я признавался, что никогда не смотрел, как играет местная футбольная команда «Олимпик де Марсель», интервьюер едва мог скрыть свое разочарование, поскольку у него больше не оказывалось сто́ящей темы для разговора. Ему приходилось говорить про мою недавно вышедшую книгу. А большинство журналистов из-за чрезвычайной занятости прочесть ее не успевали.

– Не надо палить. Разбить пару окон. Доставить им проблем. Человек, который управляет кафе, избежал законного наказания. Мы, так сказать, подбиваем бухгалтерию. Своего рода правосудие.

— Знаешь Комацу Дзаки?

Следом за ними, с ножом и вилкой наготове, приходили те, кто дает материал про еду. Они намеревались осветить темы ресторанов и всего съедобного, о чем мне довелось написать. Найти предмет, увлекательный для нас обоих, было заметным облегчением, и, естественно, такие беседы проходили за обедом, что делало их еще приятнее. Мне они нравились, даже если меня силком тащили на кухню делать комплимент шеф-повару.

— Нет. — Каору впервые слышал это имя.

– Справедливо. Теперь плати, и никаких монет.

— Неважно, он мой подчиненный по «Петле».

Интересно было наблюдать за впечатлением, которое визиты английских репортеров производили на поваров и владельцев ресторанов, где мы с Дженни были завсегдатаями. Эти заведения относились к разряду самых обычных, из тех, что не гонятся за очередной мишленовской звездой, – простые деревенские рестораны, которые мы посещали довольно часто. Но повара были польщены и поражены, что журналист проделал столь долгий путь из самой Англии, чтобы отведать их кухню. До сих пор после обеда мне вполне могут подать рюмку водки marc за счет заведения в благодарность за мой вклад в увеличение числа британских клиентов.

— Да?

Пока они говорили, пошел дождь. Ливень быстро закончился, его сменила противная изморось. Хорошо, Асквит как раз намеревался уйти прямо сейчас.

— Тоже умер.

– И еще раз, я не прошу сжигать кафе.

Забавный случай произошел с редактором спортивного раздела небольшой пригородной газеты в Суррее, процветающего графства неподалеку от Лондона. Виды спорта, освещаемые газетой, отражали предпочтения состоятельных читателей, публики в основном средних лет: гольф (конечно!), теннис, а также древняя и почтенная игра в шары. В английские шары играют на идеально подготовленном поле с зеленой травкой важные дамы и господа в белых костюмах. Нечто прямо противоположное футболу.

Каору сглотнул. Тень смерти шаг за шагом все ближе подбиралась к отцу.

– Если захочу что спалить, так спалю на хер. Усек?

Хидэюки назвал еще три имени, также опечатывая их словом «умер».

Спортивный редактор, прибывший во Францию, дабы оценить здешние поля для гольфа, услышал, что boules, французский вариант игры в шары, очень популярен в Провансе. И, почувствовав возможность добыть интересный материал для своей газеты, приехал к нам из Ривьеры для сбора информации. Я рассказал все, что знал: игру эту изобрели в Провансе, где она называется петанк (происходит от окситанского слова петанка, что значит «вросшие в землю ноги»), изложил правила, насколько я их помнил. Этого оказалось недостаточно, редактор захотел посмотреть игру. Мы договорились встретиться вечером в соседней деревне, где, как я полагал, можно будет увидеть все своими глазами.

– Усек. Только беспорядок, пожалуйста, не более.

— Послушай, я уж и не знаю, что думать. Все эти люди — мои коллеги, которые проводили исследования на предмет искусственного продления жизни, все мы работали вместе.

Он подвинул мужчине, имя которого даже не потрудился спросить, деньги. Банкноты тут же исчезли. На фоне палисандрового стола рука Асквита выглядела белым мазком, украшенным простым кольцом на указательном пальце.

Важным дополнением к любой приличной площадке для boules является кафе. Там утомленные игроки могут подкрепиться, а зрители с удобством наблюдать с террасы за разворачивающимся действом. Эта традиция восходит к началу XX века и существенно увеличивает популярность игры.

— И все они умерли от вируса метастазного рака?

7

— Сколько сейчас заразившихся в Японии?

Лаки разбудил грохот падающих картинных рам в кафе. Он встал с кровати и закашлялся – в комнате уже плавал дым. Как был, голым, Лаки открыл дверь спальни и тут же захлопнул, увидев в конце коридора пылающую дверь в кухню. Обернувшись к сидящей на кровати и зажимавшей рот обеими руками Валии, он сказал, что кафе горит. Вскочив, Валия вывалила два ящика прикроватного столика – документы и драгоценности – на простыню, свернула ее и бросила через окно, потом вылезла сама. Лаки быстро натянул штаны и джемпер и бросился на поиски Пенни.

Когда мы оказались на месте, суррейский журналист пришел в ужас, увидев terrain, игровое поле, представляющее собой прямоугольники утрамбованной земли и щебня. «Они играют на этом? – с удивлением воскликнул он. – Как же они смогут определить, куда покатится шар?» К счастью, мне не пришлось отвечать, потому что игра как раз началась и журналист сразу понял, что здесь требуются совсем иные умения по сравнению с теми, что демонстрируются на гладкой суррейской травке.

Если исключить людей вроде матери и Рэйко, которые подхватили вирус, но еще не заболели, то по статистике получалось где-то около миллиона человек.

Огонь лизал стены, стелился по потолку, поглотив коридор и добравшись до спальни Пенни. Лаки пинком выбил дверь, прикрывая лицо предплечьем. Валия перешла улицу, оставляя следы крови – порезала ногу гвоздем оконной рамы, но ничего не почувствовала. «Ахиллион» застенал. Он словно был лампой – льющийся изнутри свет от горящей катушки. Со звоном лопнули стекла – горячие осколки разлетелись по улице, ранив Валию в плечо. Внутри порыв пламени отбросил Лаки назад. Оказавшись на полу, он сорвал с себя вспыхнувший джемпер, пополз на коленях и заглянул в комнату Пенни. Он не смог ее разглядеть – всюду было только пламя.

— Миллион примерно.

Чем дальше, тем ему становилось интереснее. Он был восхищен изящными бросками игроков, долгим дугообразным полетом шаров и беспощадной точностью, с которой шары бомбардировали своих соперников, приземлившихся слишком близко к маленькому шарику под названием кошонет. Журналист узнал много ценного.

— Выглядит внушительно, но это меньше одного процента от населения. А вот из тех, кого я знал, заболели многие.

На кухне пламя добралось до горючего, оно засвистело и взорвалось. Светом озарило лицо Валии, ее стиснутые челюсти. Внизу улицы раздался звонок. Лаки, один, пролез через окно спальни. Валия оббежала кафе с другой стороны, на случай если Пенелопа выбралась через заднюю дверь. Но там был только дым.

При этом Хидэюки пристально посмотрел на Каору. Суровый, пронизывающий душу собеседника взгляд смягчился, и наконец на лице Хидэюки появилось выражение мольбы.

Но самое интересное я приберег напоследок. И поведал ему, что традиционно при счете 13:0 проигравший должен поцеловать барменшу пониже спины. «Боже мой! – отреагировал он. – Такого в Суррее не дождешься!»

Прибыли пожарные в коричневых робах. Огонь сменил форму, теперь пламя рвалось вверх. Полуголый Лаки, с опаленными на груди и голове волосами, бессильно осел в канаву. У входа в кафе Валия тыкала пожарным на окно спальни:

— Ты-то, надеюсь, в порядке? — Отец высунул из-под одеяла руку и дотронулся до обтянутой джинсовой тканью коленки Каору.



– Что вы стоите? Заходите внутрь!

Возможно, он просто хотел пожать ему руку, но старался воздерживаться даже от прикосновения к коже. Он заразил жену, но сын-то пока не получил вирус, и у Хидэюки еще оставались силы для борьбы.

Пожарные обсуждали электрические провода на улице.

Другим следствием моих интервью британской прессе был поток писем, которые мне начали присылать читатели, – сотни писем, и я их все сохранил. Чаще всего люди писали, как им понравилась моя книга, и с их стороны это было очень мило. Но некоторые читатели в страшном возмущении, однако без каких бы то ни было доказательств, упрекали меня в уничтожении Прованса. Я отправлял им ответные письма с вопросом: как же именно я его уничтожил? Единственное объяснение, которое имеет смысл здесь процитировать, следующее: «Ваша книга валяется в каждом туалете Уилтшира».

Каору отвел глаза от взгляда постепенно слабеющего отца.

– Не можем, – ответил один.

Над таким комментарием можно было бы просто посмеяться, но появились и другие, не столь своеобразные обвинения, к которым я попытался отнестись серьезно, но вскоре понял, что они сделаны с позиций редкостного невежества. К примеру, один критик, которому я ответил, признался, что за пять лет побывал в Провансе дважды и провел там в общей сложности десять дней. Но он все равно был уверен, что Прованс мною уничтожается, потому что цена за чашку кофе в его любимом кафе возросла на десять сантимов.

— Санализами все в порядке?

– Там внутри моя сестра! Вы должны ее найти!

— Ты беспокоишься?

– Не можем. Огонь слишком сильный.

Эта мысль пронзила Каору насквозь. Результат анализов двухмесячной давности был отрицательным. Но он не знал, каким будет результат в следующем месяце.

Грузовик «Ахиллиона», припаркованный перед входом, тоже горел. Ветер дул с запада. Трое полицейских проводили Валию и Лаки в конец улицы. Валия тяжело осела на скамейку в парке и курила предложенные им в утешение сигареты. Позади с воем сирены пронеслась еще одна пожарная машина. Валия продолжала всех расспрашивать, не видели ли они ее сестру, описывала внешность Пенелопы: одного со мной роста, волосы до плеч, карие глаза, лицо, чуть более вытянутое… Она отчаянно надеялась, что сестра где-то рядом, растерянная и напуганная. Возможно, Пенелопа надышалась дыма и потеряла сознание у чьего-то двора.

Среди всей моей провансальской корреспонденции одно письмо было по-настоящему неприятное. Оно принадлежало человеку, который заявил, что я пишу чепуху. Но это еще полбеды. Далее следовал целый набор оскорблений, завершившийся сообщением, что он вложил в письмо купюру в двадцать пять франков, потому что, по его мнению, я за свои писания других денег никогда не получу. Тон письма заставил меня ответить. Автор совершил ошибку, сочинив свое послание на бумаге с обратным адресом. Я не смог удержаться и отправил назад его купюру, обернув в нее медицинскую свечку. Ответа не последовало.

Каору отвернулся, притворившись, что его отвлекли шаги, раздававшиеся в коридоре. Он вспомнил недавний разговор с Рёдзи, его презрительный смех... Постепенно в нем ожили те переживания, импульсы, двигавшие им тогда.

На рассвете один полицейский спросил:

Вчера вечером контакт с Рэйко не обошелся поцелуями. Каору помнил, как они стояли в коридоре, обнявшись, как удачно скрыл их интерьер больницы.

А мое самое любимое письмо пришло от человека, чья жизнь, как и моя, претерпела серьезные перемены. Он писал из Бродмура, известной британской тюрьмы, куда помещаются невменяемые преступники. По его словам, моя книга дала ему целый день передышки от срока, к которому его приговорили. Подписавшись, он оптимистично добавил: «Ничего серьезного. Скоро выйду».

– Где Ахилл?

Когда он потом пришел в палату к Рёдзи, чтобы забрать забытый там учебник по медицине патологий, мальчика позвали на рентген. Каору не знал, что в это время проводят обследования, и Рэйко ему тоже об этом не говорила.

– Переехал в Брисбен, – ответил Лаки.

Он легонько постучал, и дверь тут же открылась. Он увидел влажное лицо Рэйко. Заметив в ее руках полотенце, он понял, что она им только что вытиралась. Дверь подалась влево, комнату освещала десятиваттная лампочка. Судя по звуку воды, лившейся не в ванну, а в раковину, Рэйко умывала лицо. Закрывшись полотенцем, она спросила приглушенным голосом:

Довольно часто вместо писем люди являлись сами. Читатели, отдыхавшие в Провансе, приезжали к нам на машинах, велосипедах и даже приходили пешком в поисках получасового развлечения. Надо сказать, иногда это было развлечением для меня тоже, лишний повод оторваться от пишущей машинки, прервать свою борьбу с алфавитом и подписать парочку зачитанных экземпляров собственных книжек. А потом вернуться к работе с еще бо́льшим воодушевлением. Ничто не может сравниться со словами одобрения довольного читателя.

– Вы знаете, с чего начался пожар? – снова спросил тот же полицейский.

— Ты за книгой пришел?

Что касается журналистской братии, то я до сих пор не могу забыть интервью, которое у меня брал серьезный молодой человек, вооруженный вопросами, которых мне до него никто не задавал. Чем занимался мой отец? Где я ходил в школу? Есть ли у меня дети? Я был несколько озадачен, потому что вопросы не имели никакого отношения к Провансу. В конце концов я спросил, где будет напечатано его интервью.

Лаки покачал головой. Он выключил плиту. Проводку проверяли неделю назад. Он последним лег в кровать. Они все крепко спали.

— Прости, что так неожиданно. — Голос Каору, также исказившись, понизился. В комнате ощущалось отсутствие Рёдзи.

– А разве вам не сказали? – удивился он. – Мы готовим ваш некролог.



— Заходи.

Взяв Каору за руку, Рэйко втащила его в комнату и закрыла дверь. Они вместе встали перед зеркалом у раковины. Рэйко закончила вытирать лицо полотенцем, которое было у нее в руках, и явила Каору свое лицо, уже полностью без косметики. В уголках глаз виднелись морщинки, свидетельствовавшие о возрасте, но это нисколько не уменьшало ее притягательности.

Глава тринадцатая



Каору подбородком указал на стоявшую в углу за ширмой кровать, как бы спрашивая, почему нет Рёдзи.

Здесь хорошо болеть

— Его только что увела медсестра.



Валия оторопело наблюдала за дымящимися останками кафе с заднего сиденья полицейской машины. Ее сознание не хотело воспринимать реальность, вид разрушенного кафе казался нереальным. Почему случилось это? Почему – то? Как же так, Пенни больше нет? Пожарные лили воду ведрами на то, что еще недавно было витринами. Валия изо всех сил вцепилась в ручку дверцы, будто та могла придать смелости.

Когда-то среди тех англичан, кому посчастливилось пережить обучение в частных школах, существовало распространенное мнение, что любая проблема со здоровьем, кроме сломанной ноги, может быть успешно устранена двумя таблетками аспирина и холодным душем. Жалобы и нытье – удел обывателей. Все тогда восхищались стоическим пренебрежением к боли и прочим симптомам болезней.

Мысль ударила под дых. Они с Лаки покидали пепелище «Ахиллиона». Пенелопа – нет.

— На обследование?

8

Но ситуация начала меняться несколько лет назад, когда в эти храмы наук и учения стали принимать девочек, с которыми пришли более гуманные взгляды. Но для тех из нас, кто учился в недобрые старые времена, все еще сильны прежние воспоминания и обиды. Я до сих пор помню, каким обидным для Франции было распространенное убеждение, что все французы – ипохондрики. Почему? Никто ничего не объяснял и примеров не приводил – возможно, из-за того, что никто из нас никогда не был во Франции и не знал ни одного француза. Но мысль эта засела в голове, и мы чувствовали свое превосходство над этой нацией и свою особую мужественность.

— Да.

Две груды мусора и железная плита – вот все, что осталось от кафе. Ахилл сел вчера на поезд из Брисбена, после сообщения Лаки о пожаре. Аспройеракас закатал рукава рубашки так сильно, что они напоминали трубки, охватившие его плечи. Он обругал тех, кто растащил кирпичи из кафе. Какие-то он мог использовать. Пожарище, словно шрам, размечал белесый след бульдозера. Мусор тут, там.

Наши первые поездки во Францию, казалось, подтверждали, что французы гораздо серьезнее относятся к своему здоровью, чем английские школьники. Аптек было больше, и в них даже стояли стулья для тех, кто ждет своей очереди. Ждать, кстати, приходилось долго, потому что каждый покупатель хотел, чтобы ему не просто сунули лекарство, а дали обстоятельные рекомендации. Рецепты изучались и обсуждались. На прилавке один за другим появлялись пакетики болеутоляющих средств, затем таблеток, улучшающих пищеварение, за ними шли бандажи, глазные капли, капли от насморка и слабительные. И наконец, когда было принято окончательное решение по каждому пункту, покупатель с трудом выходил из аптеки, таща с собой набитый пластиковый пакет, который обеспечит ему здоровье по крайней мере на неделю.

— На какое?

Ахилл прошел к останкам веранды. Он не мог находиться рядом с тем, что раньше было комнатой Пенни. В задней части двора зияла дыра, похожая на звезду, словно оливковое дерево вырвало корни из земли и убежало. Ботинки Ахилла оставляли на дороге черные следы. Нужно было отстроить все заново. Или покончить с собой. Как долго он смог бы жить и думать, что чувствовала Пенелопа? Что она видела в последние мгновения? Случилось бы такое, если он бы был здесь? Смог бы он потушить пожар? Да, крутилось в голове у Ахилла, или бы погиб.

Этот ритуал неизменно соблюдался французами, для которых походы в аптеку считались обычным делом. Но бедный невежественный иностранец был слегка обескуражен. Я и сейчас помню первые впечатления от встречи с фармацевтом. Мне понадобилась зубная паста. Найдя тюбик, я его взял и уселся на свободный стул ждать своей очереди. Я ждал, ждал и ждал… Наконец очередь подошла. Я приблизился к прилавку с тюбиком в руке. Фармацевт взял его и, отложив в сторону, попросил рецепт.

— Сцинтилограмма. — Рэйко никак не могла привыкнуть к этому слову и выговаривала его с трудом.

– На зубную пасту?

Тем вечером в полицейском участке он продолжал вести себя как обычно – обиженно и агрессивно. Они с полицейским сидели на первом этаже, в комнате без двери, но с раковиной. У стены стоял ящик со старыми газетами. Полицейский спрашивал о похоронах, которые еще не состоялись. Расспрашивал о Валии, знал ли Ахилл, где она сейчас. Ахилл не знал.

– Нет-нет. На другие покупки.

Предшествующее химиотерапии сцинтилогическое обследование, во время которого в кровь вводятся необходимые препараты, занимает по меньшей мере часа два. До конца обследования никто не войдет в комнату, которая на некоторое время оказывалась в полном распоряжении Каору и Рэйко.

– Других покупок у меня нет.

– Ищите человека, который убил Пенелопу, – сказал Ахилл. – Что вы можете мне на это сказать?

Сына увели на обследование, и Рэйко, поняв, что химиотерапия неизбежно приближается, упала духом. Начинались тяжелые испытания. Лекарства от рака не только боролись с раковыми клетками, но и наносили повреждения здоровым. Ей тяжело было глядеть на мальчика, страдающего от тяжести во всем теле, отсутствия аппетита и рвоты. Но даже перенесенные страдания вовсе не гарантировали исчезновения раковых клеток. Замедляя их рост, химиотерапия лишь оттягивала роковой момент. При новом раке возникновение метастазов было неизбежно.

– Ah, bon? – Он удивленно вскинул брови. – Bizarre[51].

Каору не знал, что сказать матери, теряющей сына. Явные попытки утешить ее вызовут лишь больший прилив депрессии.

– Хочу задать вам вопрос, мистер… Ахилл. У вас непроизносимая фамилия.

И он с важным видом положил мою пасту в бумажный пакет, аккуратно загнул верх пакета, запечатал его скотчем и торжественно вручил мне.

Рэйко смотрела Каору прямо в лицо.

– Нет, делайте уж свою работу. Моя дочь мертва. У нее был друг-немец. Его звали Вальтер что-то там. Начните с него.

— Если ждать чуда, то оно придет. — Она схватила обеими руками руку Каору. Это, наверное, уже вошло у Рэйко в привычку: чуть что, хватать Каору за руки.

– Полиция Канберры уже допросила Вальтера Шюллера. В ту ночь он был в Беге.

Мой визит в аптеку заставил меня задуматься об отношении французов к состоянию своего организма, и я стал обращать больше внимания на то, что оказалось такой чрезвычайно широкой и зачастую удивительной темой. Прежде всего я быстро осознал последствия, которые влечет за собой вежливый вопрос о здоровье: стоит вам задать его французу, как вы получаете подробнейший отчет о болях в пояснице, неполадках с печенью, артрите пальца ноги, а если не проявите осмотрительности, то и о нерегулярной работе кишечника. Эти увлекательнейшие свежие новости подаются так, будто раньше никто ничего подобного не испытывал. Ваши попытки вклиниться в разговор будут отметены, и вам останется только изобразить на лице сочувственное выражение и надеяться, что у собеседника наконец закончится перечень болезней.

— Что?

– Где? Подозрительно! Сами его допросите.

— Мне уже опостылела эта жизнь.

– Расскажите про ваш страховой полис, – сказал полицейский.

Есть довольно популярный анекдот о двух деревенских стариках, пьющих свой утренний кофе.

— Мне тоже.

Он производил впечатление человека, который прекрасно знает, как общаться с теми, кто пытается поставить себя выше него.

– Что вы сегодня делаете? – спрашивает первый.

— Во что бы то ни стало, прошу: помоги сыну и мне. Ты ведь можешь!

– Мы застрахованы у «Скотт и Робертс».

«Я могу?!» — прокричал он в душе, но, разумеется, не вслух.

– Что сделаете с деньгами, если компания их выплатит? Они могут не обрадоваться заявке. Вам знаком термин «Греческий огонь»?

– О, я буду у врача почти все утро, – отвечает второй.

Несколько мокрых прядей из челки Рэйко прилипли ко лбу. Во влажных глазах горел огонек мольбы. Рот исказился, как будто она сейчас заплачет, и это еще сильнее притягивало Каору. Ему во что бы то ни стало захотелось помочь ей. Он не мог сложа руки смотреть, как она гибнет.

– Я его не приемлю.

Тут из крана, который оказался не до конца закрыт, потекла тонкая струйка воды. Журчание наполнило маленькую комнату, пробуждая желание. Звук воды подталкивал к действию.

– Как, по-вашему, начался пожар?

– Можно я тоже загляну?

Рэйко обернулась, она хотела отпустить руку Каору, чтобы завинтить кран. Но юноша, наоборот, сжал ее руку и с силой прижал Рэйко к себе.

– Это вы мне скажите! Что вы за полицейский? Вы тут вообще работаете? Это пустая трата времени! – вспылил Ахилл.

Такая беседа вполне реальна – настолько людей волнуют медицинские проблемы. В приемной у врача, где всегда лежат различные журналы, по моим наблюдениям, самыми востребованными оказываются те, что посвящены не жизни звезд или футболу, а здоровью. В ожидании приема пациенты с головой уходят в описания последних достижений в области хирургии и часто даже вырывают страницы, где говорится об успехах в лечении геморроя или мерцательной аритмии.

Поначалу она сделала вид, что сопротивляется, и ее лицо помрачнело. Прикоснувшись к ее коже, Каору ощутил, как борются в Рэйко противоречивые чувства. Материнские чувства с чувствами женскими.

– Мы считаем, что имел место поджог. Это вы сожгли «Ахиллион»?

Обнимая Рэйко, он оступился и повалился с ней на постель.

– Не смейте задавать мне таких вопросов!

Увлеченность работой внутренних органов не носит исключительно личный характер. Недомогания других не менее интересны. Когда один наш знакомый, упав с велосипеда, сломал лодыжку, гипс и костыли сделали его местной деревенской знаменитостью, а постоянные расспросы о состоянии здоровья почти заставили задуматься о пресс-релизе. Справедливости ради следует добавить, что проявленное к нему внимание было искренним. Никто даже не упрекнул его, что, садясь на велосипед, он обычно выпивал пару кружек пива или имел слабость после плотного завтрака штурмовать вершину горы Венту. Сочувствующие надеялись, что травма несерьезная, и спрашивали, не появится ли у него потом живописного шрама.

– Вы заплатили за поджог кафе? Для ясности: я не обвиняю вас в убийстве дочери. Возможно, кто-то из ваших знакомых поджег кафе ради страховки, но не ждал, что кто-то пострадает. Это так? Ошибки случаются, мистер Ахилл.

Подавленная видом кровати, лишившейся своего хозяина, в позе, как будто за плечами у нее была смерть, Рэйко боролась с накатывающим на нее оргазмом. Отовсюду, шелестя, надвигалась тень смерти. Вскипающее желание символизировало жизнь, но мысль о том, что сейчас, когда они этим занимаются, Рёдзи проходит обследование (пероксидами!), убивала возбуждение. Материнские инстинкты подавляли желание.

– Пару месяцев назад я вышвырнул несколько посетителей. Кажется, был излишне груб. Возможно, это они подожгли.

Шрамы, конечно, относятся к наиболее ярким свидетельствам борьбы человека со смертью, но они далеко не единственный объект жгучего интереса. Их оттесняют на второе место различные симптомы болезней, поскольку в этом случае добавляется одно важное преимущество: каждый из нас испытывал в жизни какие-нибудь симптомы и поэтому всегда может вставить словечко.

Совсем иначе чувствовал себя Каору. Его возбуждение вышло из-под контроля, душа, слившись с телом, устремилась к единственной цели.

– Давно. Но мы проверим.

Он не придавал особого значения тому, что Рэйко заражена. Сейчас его совершенно не волновало, что вирус скорее, чем через соприкосновение ртами, передастся через слизистые оболочки половых органов.

– Возможно, они выжидали. Чтобы отвести подозрения. Вот, я могу их описать.

Много лет назад я сидел за столиком кафе неподалеку от группы старичков, чье поведение привлекло мое внимание. Вместо того чтобы играть в карты, они вели оживленную дискуссию, периодически делая паузу, во время которой один закатывал рукава рубашки и демонстрировал всем свои руки, другой задирал штанину. Головы по очереди подвергались массажу, шеи – растиранию, языки высовывались и внимательно исследовались. Потом подошла очередь ребер и плеч. В каждом случае все были чрезвычайно увлечены процессом, задавали вопросы, иногда щупали выставленную на обозрение часть тела. В общем, было ясно, что они заняты самым захватывающим делом своей жизни.

Когда они рухнули на кровать и лежали друг на друге, соединив губы, Каору принялся аккуратно расстегивать блузку Рэйко. Несмотря на небогатый сексуальный опыт, он вел себя как взрослый мужчина и чувствовал что-то необыкновенное.

– Вам принесут бумагу.

Неделю спустя те же старички сидели на том же месте со своими болячками, к которым они относились ни больше ни меньше как к ранам, полученным на поле боя. Став свидетелем второго представления, не слишком отличавшегося от первого, я понял, что эта группа занята исследованием симптомов болезней и особенностями их развития, следит за появлением новых болей, мониторит степень выпавшего на долю человека страдания – и при этом распивает не один графин целительного rosé.

* * *

– Вот что я вам скажу, – проговорил Ахилл, повышая голос, – если вы не найдете того, кто устроил пожар, я кого-нибудь убью. Может, даже полицейского.

Печально, но когда через несколько лет я вновь побывал в этом кафе, старичков-симптоманьяков там не оказалось. Когда же я спросил хозяина, где они, тот покачал головой, пожал плечами и провел указательным пальцем по горлу. Пусть покоятся с миром!

Каору погрузился было в воспоминания о вчерашнем дне, а отец все говорил о том, как он не хочет, чтобы его сын подхватил этот вирус.

– Похоже, лучше посадить вас в камеру, пока вы не успокоитесь.

Отрицательный ли анализ?

– Чего?! – Ахилл встал, поднимая кулаки и шире расставляя ноги. – Вот ты сукин сын!

Ты молод, осторожнее с женщинами.

На Ахилле защелкнули наручники, и его вжимали в кирпичную стену до тех пор, пока он не потерял сознание.

Потом я наблюдал другие, хотя и менее яркие примеры заботы о здоровье, начиная от шумных споров по поводу выписанного рецепта и заканчивая демонстрацией вновь обретенной способности ходить без костылей. Самый граждански ответственный поступок совершил один мой знакомый, подарив кафе свой теперь уже ненужный костыль в качестве средства спасения для тех клиентов, кто немного переусердствовал в баре. Во всех случаях меня поражало, с какой готовностью люди желают поделиться со всем миром личными медицинскими проблемами.

Во всем будь очень внимателен.

Полицейские сняли с него обувь, забрали бумажник и четки и заперли в камере на ночь. Прежде чем заснуть, Ахилл вспоминал имена тех, на кого напал за несколько месяцев до этого в «Ахиллионе». Ему снилась Пенелопа, гуляющая по Столетнему парку, куда однажды во время войны он отвел дочерей на Рождество.

Ты можешь поддаться минутному соблазну.

Мой собственный опыт обращения к французской системе здравоохранения был в целом весьма положителен. Наш врач мадам Медицина, очаровательная и внимательная дама, так щедро выписывает рецепты, что делается даже неловко. Специалисты – врачи высокой квалификации, и прием у них всегда прекрасно организован. Фармацевты очень хорошо образованны и информированы. Франция, как мне кажется, одна из лучших стран в мире с точки зрения профессиональной медицинской помощи. Иногда эта помощь приходит с удивительными усовершенствованиями, одно из которых я не так давно испытал на себе.

9

Эти слова впустую пролетали мимо ушей Каору. Он не мог смотреть отцу прямо в лицо. Казалось, такое безобидное дело — полюбить женщину, но оно полностью рушило все надежды отца.

Неделями позже в номере отеля Валия села за маленький стол, укутавшись в кардиган, и вздохнула. Она пила кофе, держа прямую осанку. У нее всегда были сильные спина и живот. Генетика. На покрывале в ногах кровати валялся мешок писем с соболезнованиями, их было не так уж и много. Рядом – вмятина на простынях, какая остается от одинокого человека, лежащего, поджав ноги.

— Эй, Бонза, ты меня слушаешь? — Хидэюки вывел из забытья блуждавшего мыслями где-то в пустоте Каору. Он уже давно не называл его Бонзой. Сознание Каору через силу вернулось назад.

Мадам Медицина предложила, затем порекомендовала, а потом уже настояла на том, чтобы мне сделали небольшую операцию. «Ваше сердце клокочет, – сказала она, – и требует, чтобы вы ложились в больницу. К счастью, я знаю одного замечательного кардиолога». Через сорок восемь часов она позвонила и снабдила меня необходимыми инструкциями.

— Не переживай, — сказал он, но Хидэюки продолжал смотреть на него с сомнением.

Валия и Ахилл не разговаривали на похоронах: они похоронили Пенни, и Валия вернулась в отель, неприкаянная, упала на кровать. Стакан на прикроватном столике был наполовину пуст, вода застоялась.

Некоторое время они молча глядели друг на друга. Наконец, когда обмен информацией, которую уже не выразить словами, был закончен, Хидэюки снова, как и в начале разговора, коснулся рукой коленной чашечки Каору:

После проведенных в больнице обязательных исследований на нагрузки меня привели к хирургу, обнадеживающе спокойному молодому человеку, который спросил, нет ли у меня дурных пристрастий – например, к никотину или кокаину. На этот счет я его успокоил, но был вынужден признаться в склонности к красному, белому и розовому вину. Он отмахнулся: «C’est normal»[52]. Такой доктор был мне явно по сердцу.

Валия посмотрела на голые стены комнаты. Может, повесить фотографий? Почему Лаки никак не найдет работу? Почему, спрашивала себя Валия, я не была добрее к Пенни?

— Послушай, ты понимаешь, ты же мое сокровище.

Наступил день операции, и меня привели в больничную палату, где я встретился с врачом. Он сказал, что перед началом нужно пройти еще одну небольшую подготовительную процедуру, а с ним мы увидимся позже в операционной. И меня оставили одного, чтобы я переоделся в специальную одежду для утренней операции.

– Ты помнишь, что я сказала после возвращения Пенни из Канберры? – спросила она у Лаки.

Каору положил ладонь на руку отца:

Не знаю, кто придумал эти одеяния, но ничего более непонятного мне надевать не приходилось. В тонком хлопчатобумажном халате от шеи до самого низа – как мне представлялось, вдоль всей спины – шел разрез. Я надел халат, и сразу же выяснилось, что при любом моем движении полы раскрываются и становятся видны голая спина и ягодицы. Я все еще пытался придумать, как мне дойти в таком виде до операционной, не теряя остатков человеческого достоинства, как в дверь постучали.

– Не помню.

— Да, понимаю.

Вошла симпатичная девушка с небольшим металлическим подносом. «Il faut raser la barbe»[53], – сказала она с усмешкой. Это меня озадачило, так как я никогда не носил бороду. Девушка тем временем поставила поднос на прикроватный столик, и я увидел электробритву, полотенце и небольшую баночку с каким-то веществом, похожим на бальзам после бритья.

– Я отвела ее в спальню, а когда вернулась на кухню, ты спросил, как она? Я ответила: все так же строптива. И я так радовалась, словно наконец подобрала нужное слово для сестры.

— Поэтому не сдавайся! Борись! Напряги весь свой ум и борись с этим гадом, который разрушает такие молодые тела.

«Пожалуйста, лягте на спину», – попросила она. Я лег. Аккуратными и точными движениями она задрала мне халат до пояса, и слишком поздно я осознал, что меня сейчас впервые в жизни будет брить посторонний человек.

– Зачем ты мне это говоришь?

Сначала Рэйко с ее просьбой о помощи, теперь отец с призывом к борьбе — он чувствовал, как «другие» оказывают на него давление. Но ведь если он заразится и окажется перед опасностью заболеть метастазным раком, эти люди перестанут быть «другими». Ему ничего не остается, кроме как бросить все силы на защиту собственного тела.

«Раздвиньте, пожалуйста, ноги и расслабьтесь».

– Потому что мне стыдно! Зачем еще?

— Все не выходит из головы. Сайки сказал, что мои бывшие коллеги один за другим умерли от этой болезни. Таких, как ты, почти нет, — снова повторил Хидэюки.

И она принялась очень мягко делать то, что положено, и, должен признаться, я совсем ничего не почувствовал. Закончив, она слегка откинула голову и оглядела свою работу.



— Возможно. — Каору пожал плечами. Отец и множество людей — кроме него — почему-то являлись носителями вируса.

«Voilà[54], – сказала она, снова улыбаясь и отряхивая меня. – Вы помолодели на десять лет».

Во второй половине дня Лаки услышал легкий стук в дверь. Вместо того чтобы сразу открыть, Лаки дождался повторного. Если важно – будут колотить дальше. Он теперь сидел за столом, а Валия лежала на кровати.

— Должна быть какая-то причина.

– Человек по имени Иэн Асквит внизу, спрашивает вас, – сказал отельный служащий из-за двери.



— Ну, исследователям, например, легко заразиться, да и...

– Я спущусь, – ответил Лаки.

— Когда-то ты додумался сопоставить расположение поселков долгожителей с местами магнитной аномалии. Если сможешь, сделай карту плотности инфицированных в Японии и Америке. Или хотя бы собери информацию о профессиях заболевших. Собери всю информацию, какую сможешь. Сделай статистический анализ.

– Принеси мне бокал чего-нибудь, – попросила Валия.

Глава четырнадцатая

— Понял, попытаюсь.

Длинные шторы в баре отеля были пошиты из плотного янтарного бархата и легко скрывали двух гостиничных кошек. В затененном углу стояло пианино с открытой крышкой для гостей. Асквит поднялся из-за стола в центре зала, принес соболезнования. Он и Лаки пожали руки и уселись друг против друга, оба слишком бледные на фоне строгих черных костюмов.

Пульс деревенской жизни

— Мне кажется, такое большое количество заболевших не случайно. — Хидэюки, глядя в потолок, левой рукой потянулся к тумбочке и пошарил там. Он словно что-то искал.

– Как ты меня нашел? – спросил Лаки.



Каору бросились в глаза несколько десятков бумажных листов, лежавших на тумбочке. Он взял их прежде, чем до них дотянулся отец.

– Заплатил полицейскому. Я слышал о вашей потере, но не присутствовал на похоронах. Это ужасно. Просто кошмар.

— Это? — спросил он.

Работа не балует. Начинаете в шесть утра, а заканчиваете не раньше десяти вечера. За такой долгий рабочий день вы должны обеспечить приготовление разнообразных закусок, иногда исполнять функции камеры хранения, служить неофициальным пунктом сбора и передачи сообщений и – самое главное – демонстрировать бесконечное терпение и внимательность. Другими словами, вы хозяин деревенского кафе.

– Ты не был знаком с Пенни. Никто и не ждал, что ты придешь.

На первом листе был напечатан ряд букв:

Кафе – это не просто место, где можно быстренько выпить чашку кофе или пропустить рюмочку-другую. Это нечто гораздо большее. Это очень полезный цивилизованный компромисс. Здесь сидеть удобнее, чем взгромоздившись на табурет у барной стойки, и атмосфера не такая чопорная, как в ресторане. А для тех посетителей, кто по каким-то причинам оказался в одиночестве, кафе – самый подходящий вариант. Сидеть одному в ресторане противно человеческой природе, нам несвойственно питаться в одиночку. Но когда сидишь в переполненном кафе, обычно замечаешь, что, кроме тебя, есть еще несколько человек, которые по каким-то причинам предпочитают приятное уединение за столиком на одну персону.

AATGCTACTTACTATTAGTAGAATTGATGCCACCTTTTAGCTCGCGCCCCA...

Асквит коснулся конверта, лежащего во внутреннем кармане пиджака. Лаки заметил, как нервно дергалась нога англичанина. От Асквита пахло алкоголем.

Лишь мельком взглянув, он понял, что это запись базовой конфигурации гена.

Неподалеку на террасе вы увидите человека, которого можно назвать непременным клиентом практически любого деревенского кафе в Провансе. Это завсегдатай, сидящий с газетой за своим любимым столиком в глубине террасы, откуда ему всех хорошо видно. Официанту не нужно брать у него заказ, потому что каждое утро он ест одно и то же. Человек этот приветствует знакомых кивком, а потом снова принимается за газету. Он может пробыть в кафе полчаса, а может и почти все утро. И его ни в коем случае не станут просить заказать что-нибудь в баре. Так уж заведено. Если в одиннадцать часов он все еще на своем месте, ему принесут pastis[55] и блюдечко с оливками.

– Ты знаешь, как начался пожар? – спросил Иэн.

— Эти распечатки принес Сайки.

– Полицейские думают про поджог.

Но это далеко не все, что он получит в течение утра. Несмотря на расслабленный, почти сонный вид, завсегдатаю всегда хочется знать, что происходит вокруг, услышать мелкие сплетни этого дня. Такими сплетнями его может обеспечивать, например, хозяйка местного кафе Лаура, которой легко собрать последние утренние новости за стойкой бара. Она ненадолго покидает свой пост, чтобы поделиться с завсегдатаями особенно интересными сведениями: о последних событиях деревенских междоусобиц, о новом страстном романе почтальона, о борьбе за власть в мэрии, о собаке шеф-повара, которая родила дюжину щенков на ресторанной кухне, – каждый день приносит какую-нибудь новость, и лучше всего о ней расскажет Лаура, местное деревенское Си-эн-эн. Между тем, не имея ни малейшего представления о столь грандиозных событиях, группа туристов за соседним столом поздравляют друг друга, что наконец нашли тихую деревушку, где ничего не происходит.

— И что за гены здесь расшифрованы?

– Господи боже.

— А ты догадайся.

Спокойствие кафе нарушается прибывшими посетителями – весьма колоритными участниками собственной «Тур де Франс», ненадолго сошедшими с дистанции. Велосипедисты ужасно хотят выпить холодного пива, прежде чем отправятся покорять очередную гору. Судя по экипировке, они профессионалы – в легких шлемах, ярко-желтых футболках и обтягивающих черных шортах. Они много болтают, припарковывая свои гоночные велосипеды, а после, вытерев разгоряченные лбы, так быстро опрокидывают первую кружку пива, что официантка даже не успевает зайти внутрь, как у нее требуют вторую.

Сказав это, Хидэюки постучал себя по груди. У него было подозрение на метастазы в легких, и каждый свой день он проводил в обследованиях.

– Последнее, что я слышал – полиция все еще подозревает отца Валии. Он в некотором роде маньяк. Но не сделал бы этого.

Теперь на террасе становится оживленнее. Местные шутники называют это летней Лигой наций: британцы, немцы, голландцы, сбежавшие от серого и промозглого северного лета; парижане, желающие проверить, как живут их южные соотечественники; и появившиеся сравнительно недавно организованные группы японцев и китайцев. Последние часто движутся по главной улице деревни послушными парами, тихо переговариваясь, так тихо, что некоторые посетители кафе начинают подозревать, что на том краю света вообще никогда не шумят.

«Здесь же основная базовая конфигурация метастазного вируса!» Потрясенный, Каору разглядывал ряды букв. На нескольких десятках листов были напечатаны девять основных генных конфигураций. Испещрившие бумагу тысячи, десятки тысяч букв были чертежом дьявольского вируса.

Иэн сидел неестественно прямо и весь потел. Он хотел признаться, сказать, что ему очень жаль, что он заплатил громиле только за разбитые стекла, а не за то, чтобы он сжег кафе дотла. Насилие всегда непредсказуемо. Но он не за этим сюда пришел.

Сменяют друг друга приливы и отливы деревенской утренней жизни, но вот улицы начинают пустеть, а столики кафе заполняются пришедшими пообедать. Шум от разговоров возрастает, и официанткам приходится демонстрировать чудеса эквилибристики, пробираясь по проходам с подносами, заставленными бутылками, бокалами, полными тарелками с блюдом дня и тем, что готовится в кафе на барбекю. Из этого любимое блюдо – figatelli, сочная и удивительно вкусная корсиканская свиная колбаса, которую подают с большой запеченной картофелиной. Гарантировано, что до вечера вы не проголодаетесь.

9

– У меня есть подарок, – сказал Асквит, вытягивая конверт из пиджака.

К трем часам дня терраса снова впадает в спячку, и народу на ней остается немного. Одни ушли на сиесту, другие до подбородка погрузились в прохладную воду своего бассейна. Официантки вздыхают с облегчением, а Лаура может наконец пообедать.

– Ага, – Лаки постепенно понимал, что это не просто визит вежливости и сочувствия.