– Тогда что же может быть решением? – с раздражением спросил пациент, которого отговорки врача окончательно поставили в тупик.

Решением может быть, например, просто привычка жить с этим шумом и при этом предпринять все возможное для того, чтобы не воспринимать его больше как некую помеху.

– И в чем заключается это все возможное? – спросил Симонетт.

Можно попытаться замаскировать этот шум, перекрыть его другими шумами – например, если поселиться рядом с железнодорожной линией, то шум поезда не будет звучать так раздражающе громко для слуха пациента.

Глаза господина Симонетта расширились.

– Это что, шутка? – спросил он.

– Ни в коем случае, – ответил ему Мануэль, – в этом направлении можно принимать соответствующие меры.

Конечно, подобные помехи можно заглушать посредством музыки в том же частотном диапазоне или другими звуковыми эффектами, такими как белый шум, во всяком случае, он обязательно направит его к своему коллеге, чьей специальностью является тиннитус, и там будет точно выяснена причина этого конкретного случая, которая, как уже было сказано, имеет психическую природу, он составит для коллеги свой краткий отчет, а свою диаграмму чистого тона господин Симонетт может передать ему сам или переслать по электронной почте, если ему так будет удобнее. Доктор Манхарт является светилом в этой области, именно его он настоятельно рекомендует.

Симонетт согласился записаться к нему на прием. Он хочет сохранить свое место в банке, и никакие железнодорожные составы он слышать не хочет.

Когда пациент удалился – уже не такой уверенной походкой, – Мануэль еще какое-то время продолжал сидеть в задумчивости.

И тут в дверь постучали точно так, как сегодня ночью и в полдень: три поспешных удара. Мануэль вздрогнул, откликнулся:

– Войдите! – И опять подошел к двери.

Он снова никого не увидел, и вдруг ему наконец стало ясно, откуда исходил этот стук.

Мануэль даже удивился, почему это ему раньше не пришло в голову.

Он взял телефонную трубку, набрал номер и попросил фрау Цвайфель соединить его с доктором Манхартом.

14

– Итак, – сказала Мириам, – четвертый акт, вторая сцена. Мы переворачиваем страницу огромной книги, она должна стоять здесь, и на левой стороне сверху написано: «Это сад», внизу Бенно нарисует нам сад, который протянется через обе страницы книги, Винц изобразит нам за кулисами птичье чириканье, и теперь открывается дверь в странице и гувернантка вталкивает Лену на каталке, на такой, какие используют в больницах. Она остается стоять где-то посреди сцены, это будет здесь, где мы поставили эти две скамейки. Ты можешь лечь на эту скамейку, Анна?

Анна ложится на скамейку так, чтобы ее лицо было обращено к публике.

– Довольно жестко, – сказала она, – мне надо что-то подложить под голову.

Она снова встает, берет свое пальто, свертывает его и кладет себе под голову.

Группа актеров, репетирующих пьесу, собралась в репетиционном зале театральной школы. После читки это была первая сценическая проба, на которой Мириам пыталась разыграть с актерами свою сценическую концепцию.

«Как только ты, Ливия, выкатишь из двери каталку, ты, Анна, начинаешь говорить, и ты произносишь этот безумный текст как настоящая безумная».

Анна закрыла глаза и представила себе, что ее поместили в сумасшедший дом. Мечтательно она заговорила:

– Да, теперь! Теперь это здесь. Я думала все время ни о чем. Так все проходило, и вдруг день встает передо мной. У меня венок на голове – и колокола, колокола!

Слово «колокола» девушка произнесла с надрывом и заткнула при этом себе уши. Потом Анна откинула голову и начала изображать колокольный звон, который становится все громче и громче, пока она его резко не оборвала. Потом она подняла руку и произнесла:

– Смотри, трава прорастает сквозь меня и пчелы жужжат надо мной вокруг.

Она пошевелила пальцами и стала изображать жужжание пчел. И жужжание становилось все громче… и потом резко оборвалось. Тонким, высоким голосом Анна произнесла:

– Смотри, теперь я нарядилась и у меня розмарин в волосах. Есть ли такая старая песня… – Она повернула голову к Мириам и остальным актерам, сидящим на стульях, и спросила: – Кто-нибудь нашел наконец эту песню?

Никто ее не нашел.

– Кто-нибудь ее вообще искал?

Как выяснилось, никто и не искал.

– Я сейчас найду ее в секретариате, – пообещал Жан-Пьер, стройный блондин, который играл Леонса, – эта сцена все равно меня не касается.

– Ты считаешь, что там залежи народных песен? – спросила Анна.

– Конечно, там много всяких залежей.

– Но возвращайся поскорей, мы сразу же переходим ко второму акту! – крикнула вдогонку парню Мириам.

– Ну, я жду с нетерпением, – улыбнулась Анна, – я пока спою какую-нибудь мелодию.

И она снова легла и запела, вложив всю свою нежность в эту песню:

Я хочу лежать в могилеКак ребенок в колыбели…

Тут ее прервала гувернантка, с участием обратившись к ней: «Бедный ребенок, как ты бледна под блеском своих сияющих камней».

– Послушай, – сказала Мириам, встала и подошла к ней, – я думаю, мы усилим акцент на сумасшедшем доме. Ты так здорово играешь сумасшедшую. Мы дадим тебе, Анна, больничную одежду, а тебе, Ливия, халат санитарки с чепцом и всем прочим, и тогда ты будешь строгой с принцессой… вообще без всякого сострадания!

Ливия возразила, она же по пьесе на стороне принцессы и помогает ей бежать, и как тогда произносить это место «Милый ангел, ты же истинный жертвенный ягненок!», ведь здесь в скобках сказано «со слезами»?

Здесь надо плакать наигранно, чтобы притвориться сочувствующей, предложила Мириам.

Но как тогда играть заключительную сцену? «Дитя мое, дитя мое, я не хочу тебя видеть такой» – это же слова сочувствия?

Нет, пусть она говорит так же холодно и надменно, как и при беседе о побеге, у нее все время свое на уме, она должна это стараться все это произносить с угрозой, как будто она хочет убить принцессу.

Но она ведь ее не убивает, возразила Ливия, напротив, она даже говорит:

– Так не пойдет. Это убьет тебя.

Да, тем неожиданней будет, когда она после этого становится союзницей принцессы.

Но зачем такое притворство?

– Можешь ли ты просто-напросто именно так сыграть? – спросила Мириам.

Ее стало несколько раздражать упрямство Ливии, и она догадывалась, откуда оно. Ливия сама хотела бы сыграть принцессу, и теперь она старается испортить ей настроение.

– Да могу я, – сказала Ливия вызывающе, – но я тоже хотела бы видеть в этом хоть какой-то смысл.

– Если это не получится, – сказала Мириам, – мы дадим тебе роль сестры милосердия, это комический выход, гротесковый. Это у тебя получится в любом случае. И еще вот что. Мы построим сцену так, чтобы принцесса была обращена лицом к гувернантке, а вовсе не к публике.

Это уже не понравилось Анне. Если она в этой сцене играет сумасшедшую, зритель должен видеть ее мимику.

– Нет, достаточно жестов и голоса, и тогда тем выразительнее будет момент, когда она в первый раз обратится к публике.

– И когда это должно произойти? – спросила Анна.

– Это мы сейчас решим, когда мы еще раз проиграем эту сцену, – объяснила Мириам.

Ливия еще раз взяла слово и заявила, что о комическом номере Мириам может забыть, она не будет его исполнять.

– Но это все-таки комедия, – возразила Мириам.

Все равно она никак не может понять, почему это комедия, сказала Ливия, и теперь она будет играть свою сцену так, как было предложено, – с ледяной холодностью».

– Вы знаете, что это за народная песня? – воскликнул Жан-Пьер, размахивая листом бумаги.

Естественно, этого никто не знал.

– Она называется «Верная любовь» и поется на мотив «Знаешь, сколько звезд на небе». Эти две строчки вовсе не начало, а конец песни. – И Жан-Пьер напел их.

– И это валялось в секретариате? – спросила Мириам.

– Это валялось в Интернете, я пошарил и сразу нашел.

– Спасибо, – сказала Мириам, и ей придется еще подумать над тем, есть ли какой-то смысл в этой любовной песне, а пока пусть Анна просто ее споет.

Анна улеглась теперь по-другому и сыграла начало сцены еще раз, более драматически, чем в первый раз, повторила колокольные звоны и жужжание пчел и вдруг, вместо того чтобы запеть песню, разразилась рыданиями и закрыла лицо обеими руками.

Ливия язвительно произнесла:

– Бедный ребенок, как ты бледна под блеском своих сияющих камней.

– Подожди, – сказала Мириам, – дай ей сначала спеть песню. Еще, Анна, мне кажется это слишком, и ты слишком рано поднялась. Но колокола и пчелы получились очень хорошо, да и вообще все начало.

Но Анна продолжала сидеть на двух скамьях, изображающих каталку, и не переставала плакать.

Ливия села рядом с ней и положила ей руку на плечо, Мириам подошла к ней, погладила ее по голове и сказала: «Анна, что это вдруг с тобой?»

Анна покачала головой:

– Эта песня… – заикаясь, произнесла она, – песня, эта мелодия… она меня довела… мне очень жаль.

Все стояли вокруг нее, Мириам протянула ей бумажную салфетку.

Анна вытерла глаза и всхлипнула:

– «Знаешь, сколько звезд на небе» – это была единственная песня, которую, мне пела моя мать, и я была так счастлива тогда. Я не думала, что это так глубоко запало в меня.

– Ты можешь ее петь, как ты хочешь, Анна, как тогда, или ты можешь ее просто проговорить, – сказала Мириам, – может быть, мы сделаем сейчас перерыв?

– С удовольствием, – улыбнулась Анна.

Репетиция вскоре закончилась удачно, Томас пришел за Анной, она повисла на нем, и они отправились в сторону Нидердорфа, где собирались вместе пообедать.

– Как тебе понравилась роль принцессы? – спросил Томас.

Мириам рассказала ему о своем фиаско и выразила сомнение в том, стоит ли ей действительно становиться актрисой. Играть сумасшедшую, действительно играть, эта мысль пугала ее, она могла играть эту роль только потому, что вполне представляла себе, что это такое быть сумасшедшей.

– И тогда тебе придется сделать шаг назад, – сказал Томас.

– Действительно придется, но когда я играю, я кажусь себе сама каким-то домом, в котором распахнуты все двери и окна.

– Можно, я их опять захлопну?

– Ты это почти сделал. Но одно ты должен оставить открытым.

– Для чего?

– Для тебя.

Томас застыл посреди пешеходной дорожки и поцеловал Анну.

15

Через пару дней Мануэль около шести часов вечера сидел один в приемной своего коллеги, специалиста по тиннитусу Антона Манхарта, и дивился нелепости этого помещения. Он не имел ничего против литографий Фрица Хуга, художника-анималиста, но три подряд показались ему излишеством. Аисты, олени и неясыти, как бы прекрасно они ни были изображены, казались здесь абсолютно неуместными. Вероятно, висели они здесь с самого открытия этой практики уже лет двадцать пять или тридцать. Кресла, обтянутые каким-то зеленым кожзаменителем, выглядели слишком жирными, и белый фон стен позади кресел на уровне головы был слегка затемнен. Мануэля удивило, что журнал «Небельшпальтер» еще существовал, он лежал здесь в приемной рядом с ежедневной городской газетой Цюриха и «Децибелом», газетой страдающих расстройствами слуха, – он полагал, что этот журнал, который считался сатирическим, давно уже загнулся. С тех пор как Мануэль перенес свою практику на Цюрихскую гору, у него на полках лежали такие издания, как «Красиво жить», «Аниман» или «Свисбоат».

Если бы он не был знаком с Антоном Манхартом, мог бы он довериться такому врачу? Мануэль решил завтра же утром оглядеться вокруг глазами пациента своей собственной приемной. Возможно, многие недооценивают важность первого впечатления.

И то, что каждый выходящий из кабинета врача проходит мимо открытой комнаты ожидания и видит того, кто там сидит, Мануэль нашел неудобным, ибо как раз открылась дверь и он услышал голос своего коллеги: «До свидания, господин Симонетт». И действительно, при выходе этот банковский служащий, держащий в руках брошюру «Помощь при тиннитусе», бросил на Мануэля взгляд, поздоровался с ним с неприкрытым удивлением и тут же спросил:

– У вас тоже железная дорога в ушах?

– Не совсем, – сказал Мануэль с улыбкой и сразу же пожалел, что именно так ответил.

Яснее, подумал он, нельзя было признаться в том, что он присутствует здесь тоже в качестве пациента.

– Здравствуй, Мануэль.

– Привет, Тони.

Коллега Манхарт приветствовал его на удивление вялым рукопожатием и попросил пройти в свою ординаторскую.

– Ты его, безусловно, не разочаровал, – сказал Мануэль, кивнув головой в сторону двери, – он снова способен на шутки.

– Мы будем наблюдать за течением болезни, – сообщил Манхарт, – я со временем сообщу тебе об этом. И что же случилось с тобой?

Мантон Манхарт был немного старше Мануэля: уже приближался к пенсионному возрасту, – у него были седые вьющиеся волосы и на лбу глубокая морщина.

– Да, что со мной? Об этом я и хотел поговорить с тобой, – вздохнул Мануэль. – Мне кажется, что я подхватил тиннитус.

Затем он изложил ему свои симптомы и показал аудиограмму, которую сделала для него заботливая фрау Вайбель, и его дотошный коллега поставил ему ряд вопросов, точно такие же и Мануэль задавал своим пациентам: с каких пор начались неполадки со слухом? это бывает постоянно или время от времени, только ночью или и днем тоже? в каких ситуациях?

есть ли изменения при разных положениях головы? какова степень неудобства, мешает ли это сну, концентрации внимания? есть ли ослабление слуха?.. Мануэль подробно рассказал коллеге о своих симптомах.

– В связи с этим шумом не приходит ли тебе что-либо в голову? – спросил его Антон Манхарт, и морщина на его лбу стала еще глубже.

Разумеется, что-то приходит ему на ум, и, само собой разумеется, Мануэль ничего не сказал об этом своему коллеге, ибо это было делом сугубо личным. Мануэль, который всегда предупреждал своих пациентов, чтобы они честно отвечали на все вопросы, сам отвечал коллеге столь расплывчато и неопределенно, как ему еще никогда в жизни не приходилось.

Его собственный интерес к феномену тиннитуса значительно уменьшился, когда один из его пациентов, музыкант, покончил с собой, так как больше не мог выдерживать дневные и ночные мучения, вызванные шумом в ушах. Этот и другие подобные случаи привели к тому, что Мануэль стал направлять страдающих тиннитусом на консультации к другим врачам, прежде чем приступить к длительной терапии, ведь он заранее знал, что современные средства лечения не гарантируют исцеления.

Даже рак, даже если он заканчивался смертью, был более реальным противником, и пациенты имели о нем больше представления, с этой болезнью даже легче примириться, чем с тиннитусом, при котором приходится бороться с фантомом – фантомом с большой разрушительной силой.

Мануэль вообще считал позором медицины, что она при всех своих достижениях в различных областях в случае с тиннитусом продвинулась не дальше, чем тот француз, который в начале XIX века был первым, кто подробно занимался этой проблемой, – он рекомендовал своим пациентам как можно чаще сидеть у бурно потрескивающего огня камина или переселиться в грохочущую мельницу, чтобы таким образом заглушить назойливые звуки в собственном ухе.

Одно время Мануэль представлял себе, что было бы возможно имплантировать новые волосковые клетки на основную перепонку, но эта идея провалилась из-за крошечности этих волосков. Может быть, нанотехнология, которая в последние годы переживает бум, будет в состоянии решить эту проблему?

И Мануэль в первую очередь работал с маскировкой шумов, снабжал своих пациентов слуховыми аппаратами с частотами, которые приближались к частотам помех; действовал, он, впрочем, всегда прагматически и не отвергал никогда никаких новых подходов к решению. Но как только появлялись публикации о новых методах, где шла речь о двадцати или тридцати процентах пациентов, у которых наблюдалось значительное улучшение, Мануэль тут же пытался применить этот опыт, и обычно семидесяти – восьмидесяти процентам его пациентов это никак не помогало. Он чувствовал себя беспомощным, и если единственное, что он мог сделать для пациентов как врач, это дать рекомендацию смириться с этим злом, это была капитуляция перед фантомом. Такую рекомендацию со временем стали называть ретренингом, и главным специалистом по ретренингу был его коллега доктор Манхарт. И вот теперь Мануэль Риттер, к своему большому удивлению, сидел перед ним, чтобы услышать его мнение по тому поводу, что кто-то снова постучал кулаком по его барабанной перепонке.

Без сомнения, сказал доктор Манхарт, что речь здесь идет о тиннитусе, а именно о субъективном факторе, и внезапность, с которой болезнь проявилась, говорит безусловно о психической подоплеке: не испугался ли Мануэль чего-нибудь в последнее время и нет ли какой-нибудь проблемы, возникшей вдруг и сразу, или той, что существовала раньше и теперь только обострилась?

– Нет, – ответил Мануэль несколько раздраженно, – да и что бы это дало, если бы такая проблема была?

– Тогда, мой дорогой, тебе пришлось бы срочно заняться этой проблемой. Я не знаю, как это было в твоей практике, но я во многих случаях убеждался, что симптомы полностью исчезают, как только пациент начинает решать эту свою жизненную проблему.

– В двадцати – тридцати процентах случаев? – насмешливо спросил Мануэль. – Тогда я буду среди прочих семидесяти – восьмидесяти. Как обычно бывает с моими пациентами, поэтому я и посылаю их к тебе.

Да, честно говоря, Манхарт немного удивился тому, что Мануэль направил к нему этого молодого банковского служащего, ведь настолько уж необычным его случай опять-таки не был.

– Ему нравится его работа, – сказал Мануэль, – и он боится ее потерять.

– Не обязательно.

– Может быть. Попадет в семьдесят – восемьдесят процентов, так сказать. С моими стараниями. А ты, может быть, перетянешь его в область двадцати – тридцати. Пациент надеялся на меня, а я не мог дать ему эту надежду. Вот так, да и после самоубийства моего музыканта у меня отвращение к тиннитусу.

– Тем не менее он теперь проявился у тебя.

– Вероятно, он хочет мне отомстить, – сказал Мануэль.

– И что ты предлагаешь? – усмехнулся Манхарт.

Мануэль попытался улыбнуться:

– Брошюра «Помощь при тиннитусе» у меня уже есть.

– Надеюсь, ты ее прочитал.

– Конечно. Даю ее всем моим пациентам с таким диагнозом. Ничего не имею против нее.

– Итак, поскольку у тебя, очевидно, иммунитет к психологическим недомоганиям, начнем с ударной дозы кортизона. Три раза в день по 500 мг, через пять дней три раза по 250 мг, через десять дней ты снова приходишь ко мне.

– Как? – возмутился Мануэль. – Доза кортизона?

Он был против приема сильнодействующих медикаментов, тем более кортизона. И сам никогда не прописывал их.

– Мне кажется, он не вызывает адаптации, – сказал Манхарт, – и он небесперспективен.

Мануэль усмехнулся:

– Ты думаешь? Хорошо, я полагаюсь на тебя. Надеюсь таким образом перенастроить мое внутреннее ухо.

Если Мануэль не собирается возвращаться на работу, то он даст ему сейчас же одну упаковку с собой, сказал Манхарт и протянул коробочку через стол. К сожалению, он должен попрощаться, так как ему предстоит читать доклад в обществе самопомощи при тиннитусе.

Он готов сейчас поехать вместе с коллегой, пошутил Мануэль, быть может, он найдет там сочувствие.

Когда через какое-то время на парковке у кабинета Манхарта Мануэль сел в свой БМВ, завел мотор и намеревался уже ослабить тормоз, на какой-то момент он задумался.

Ему показалось, как вокруг него что-то сжимается. Неужели это неизбежно и ему придется вечно жить с тиннитусом, который силен настолько, что будит его по ночам?

Мануэлю было известно, чем это грозит. Перед ним встали удрученные лица его пациентов – многолетних страдальцев, которые утратили всякую надежду на улучшение, он вспомнил музыканта-самоубийцу и сказанные им на последней консультации слова: «Я не могу больше».

И сможет ли он заставить замолчать этот надоедливый фантом, если ему станет ясным то, что он годами скрывал в себе и что проявилось сейчас вдруг как его важная жизненная проблема? Не является ли это результатом обмана в его прежней, столь упорядоченной и гармонично протекающей жизни? Если бы кто-то упрекнул Мануэля – все равно в какой связи, – что он лжец, он бы с возмущением отверг это. И в то же время это так. Он был лжецом, Трусом и лжецом. Иногда. Потому что иначе было нельзя.

Как ему теперь быть? Довериться кому-то?

Кому?

Где это письмо с фотографией?

Кем на самом деле является Анна?

Почему она говорит именно на базельском диалекте?

Или будет достаточно кортизона?

Когда в стекло машины Мануэля стукнули три раза, он закрыл глаза и сжал зубы.

Седовласая женщина, склонившись к его боковому стеклу, кричала, что он должен либо уехать, либо выключить мотор – он уже отравил весь двор своим выхлопом.

Мануэль отпустил ручной тормоз и сдвинулся с места.

16

Мануэль и Юлия сидели в театре «У Зиля» и громко аплодировали. Зрители вокруг тоже аплодировали. Король Петер только что спустился к публике со словами: «Подходите, господа, мы должны думать, беспрепятственно думать»; он проходил между рядами и все время повторял: «Я – это я», иногда останавливался перед кем-то из зрителей, пронзал его взглядом и затем произносил: «Ты – это ты», тогда как государственный советник, продвигаясь сквозь другую часть публики и указывая на короля Петера, бормотал: «Он – это он». Актер отыскал взглядом среди публики Юлию и указал на нее королю: «Она – это она!»

И когда сотоварищ Леонса, шалопай Валерио, перелистывая журнал «Плейбой», высказал свое заключительное слово, в котором он молил Господа о макаронах, дынях и фигах, идеальных телах и удобной религии, король встал на стул позади публики и провозгласил всему залу первый итог беспрепятственного раздумья: «Мы – это мы!» Вслед за этим включилось массовое ликование на футбольном стадионе, перешедшее в мощный взрыв, блеснула ослепительная молния, потом вдруг погас свет и звук оборвался.

Почти целую минуту длилась темнота, никто не смел пошевелиться, лишь когда свет в зале стал медленно загораться, разразились рукоплескания, сначала робкие, затем все более бурные, выплеснулись на всю труппу актеров, которые вышли на сцену, прокатились волнами, когда зрители стали поодиночке подниматься со своих мест; рукоплескали прежде всего Валерио, тяжеловесному Санчо Панса с ярко выраженным комическим даром, но и Лене, и Леонсу. Волна поднялась еще раз. Когда актеры вызвали на сцену режиссера и вышла Мириам, чтобы поклониться, раздались крики «Браво!», отчего у Юлии, рукоплескавшей вместе со всеми, выступили на глазах слезы, и то, как ее дочь позвала затем на сцену художника-декоратора, и звукотехника, и осветителя, – все это согревало сердце матери, декорация с огромной книгой сказок понравилась ей сразу, ее без боязни можно сравнить с тем, что можно увидеть в Доме актера или в Оперном театре.

Когда все участники спектакля снова вышли на сцену, публика принялась еще и топать по полу ногами, в чем Мануэль и Юлия не участвовали, но стало очевидным, что восторг от пьесы и ее инсценировки был необыкновенно велик. Естественно, на вечере присутствовали многочисленные родственники, друзья и подруги актеров, но то, что творилось в зале, было больше чем аплодисменты заинтересованных лиц, и они все еще продолжались.

– Как ты это находишь? – негромко спросила Юлия Мануэля.

– Профессионально, – улыбнулся он, – абсолютно профессионально. А как тебе?

– Грандиозно.

В фойе после премьеры, где разливали вино, пиво и апельсиновый сок и где стараниями сокурсников Мириам были заготовлены горы ветчины, канапе с пармезаном и шашлычки, было оживленно и царило настроение, как после победы в футбольном матче. Радость преподавателей была радостью тренеров, радость класса Мириам была радостью дружной команды, радость класса Анны была радостью успешного клуба, радость родителей участников была радостью спонсоров и гордостью за своих наследников, даже актеры, исполнявшие незначительные роли, нашли своих поклонников, и, таким образом, триумф самого разного рода вылился в победный праздник. Голоса присутствующих слились в общий гул, настолько громкий, что нельзя было разобрать слов. Мануэлю даже в какой-то момент послышалось «брехун» вместо Бюхнер.

Мануэль и Юлия ждали появления Мириам – Мануэль с бокалом апельсинового сока и Юлия с бокалом белого вина. Но сначала к ним подошли Томас и Анна. Хорошая пара, пронеслось в голове у Юлии, достойная пара. Томас положил руку на талию Анны.

– Вы были великолепны! – сказала Юлия. – Просто великолепны!

– Правда? – Анна все еще не могла в это поверить.

– Я переживал за вас, – сказал Мануэль.

– Как бы я не забыла текст? – спросила Анна.

– Да нет, – улыбнулся Мануэль, – уже с первой сцены в саду сумасшедшего дома вы играли так достоверно. Я был просто рад, что вы смогли убежать.

Анна не знала, что сказать.

– И я тоже! – воскликнул Томас, пытаясь перекрыть шум зала. – Вдруг она не найдет там этого несчастного принца!

Он засмеялся, Анна тоже засмеялась, потом ее увлекла одна из подруг, бросившись с ней целоваться, и Мануэль едва успел сказать: «Мы еще увидимся!» – прежде чем обеих поглотила ликующая волна вечеринки.

– Ну, господин доктор, что вы скажете о своей дочери? – Одна из актрис с красивым низким голосом положила руку на плечо Мануэля.

Она состояла в труппе Драматического театра и преподавала в театральном училище.

– Отцам всегда положено восторгаться, – сказал Мануэль, – это, кстати, мать режиссера, Юлия, а это Леа Лозингер.

– Очень приятно, – улыбнулась Юлия, – я так часто любовалась вами на сцене.

– Что вы скажете об инсценировке? – спросил Мануэль.

– Отлично сделано, – сказала Леа Лозингер, – свежо, смело, с фантазией и настроением. Этот финал, я такого никогда не видела. – Она приблизилась плотнее к Мануэлю, наклонила голову поближе к его уху, как будто собираясь сообщить ему какую-то тайну. – У Бюхнера король просто уходит, но Мириам после этого варьирует это предложение вплоть до этого «мы». Гениально! Я вас поздравляю!

Мануэль, стараясь стоять ближе к Юлии, произнес:

– Поздравлять вам надо ее – вон она идет. И прежде чем Мириам, направляясь в сторону родителей, подошла к ним, Леа Лозингер бросилась к ней наперерез, обняла ее и стала целовать, рассыпаясь в бесчисленных похвалах. Мириам сияла, она выглядела так, будто выиграла миллион и еще не могла осознать этого.

– Мама, папа! – закричала девушка. – Как здорово, что вы здесь! – И обняла сразу их обоих вместе.

– Я потрясена, – сказала Юлия, – так замечательно! Я рада за тебя.

– Весьма, весьма впечатляет, – добавил Мануэль, – теперь ты стала настоящим режиссером.

– Мне кажется, это понравилось всем, – улыбнулась Юлия, – отзываются только хорошо.

– Вы знаете что? – спросила Мириам. – Главный режиссер Драматического театра был здесь и спросил, нет ли у меня желания сделать инсценировку Фоссе для его «Шифбау».

– Мири, иди скорей сюда к нам! – крикнул актер, который играл Леонса, на нем теперь была широкополая красная шляпа, он взял девушку за руку и увлек в сторону.

– Пока! – крикнула на бегу Мириам.

Тем временем из колонок раздалась музыка, какой-то рок, что еще подняло уровень децибелов.

Мануэль наклонился к уху Юлии:

– Что ей предлагают инсценировать?

– Фоссе!

– Кто это?

– Мрачный молодой норвежец! Драма отношений и тому подобное! – перекрывая музыку, крикнула Юлия.

Когда молодые люди в своем углу начали танцевать и музыка стала совсем невыносимой, Мануэль и Юлия решили покинуть праздник.

– Я безмерно счастлива, – сказала Юлия, когда они ехали по Зеештрассе домой, – я никак не ожидала, что все так хорошо получится.

– Ты не верила в нашу дочь?

– А ты? Скажи уж честно.

– Для меня приятная неожиданность, да. Что она так самостоятельно обойдется с классической пьесой. Этот Мольер в Драматическом театре недавно был, пожалуй, не настолько хорош. Или я заблуждаюсь?

Юлия положила ладонь мужу на колено:

– Быть может, мы оба заблуждаемся, потому что это наша Мири.

– Этот парень там тоже называл ее Мири.

– Ты имеешь в виду Леонса? Быть может, она тоже его Мири, что мы знаем об этом?

– Его бы я не хотел иметь своим зятем.

– Это тебя смущает, правда, что наша дочь больше уже не твоя Мири?

– Нет, почему? – соврал Мануэль. – Она выросла. И это инсценировка была ее экзаменом. Теперь она может заняться практикой.

– Надеюсь, ей повезет.

– Во всяком случае, в комнате ожидания уже сидит молодой норвежец, – сказал Мануэль, посмотрел налево и свернул на дорожку, ведущую на Эрленбах.

Он вздрогнул.

– Что с тобой? – спросила Юлия.

– Нет, ничего. – И Мануэль и остановился перед красным светом.

Но все-таки было что-то, а именно опять все то же самое.

Снова трижды раздался стук в его внутреннем ухе.

17

Томас поздно вечером ехал в электричке в Эрленбах.

Он договорился с родителями о совместном ужине. Он волновался, ибо то, о чем он намеревался говорить с ними, было более чем серьезно, сегодня утром он получил неожиданное известие, скорее приятное, но он еще не определился, как к этому относиться, и еще ничего не сказал об этом Анне, которую он увидит только завтра утром.

Была середина апреля, и погода стояла почти летняя. Природа жила по своему собственному календарю. Яблоневые и грушевые деревья уже пережили пик своего цветения, во многих садах вдоль железнодорожной линии можно было видеть увядшие форзиции, магнолии уже потеряли свои розовые лепестки, зато повсюду – фиолетовые кусты сирени и светло-лиловые фигурные вишни, глицинии и ломоносы заполонили балконы и газоны у домов. Повседневной одеждой стали футболки. На футболке Томаса извергался вулкан Св. Елены.

В прошлую зиму снега почти не было. В Понтрезине только при массивной помощи снежных пушек можно было навести лыжный спуск из Диаволеццы до станции в долине, лыжни для гонок тянулись как искусственные снежные полосы через бурые луга, и туристические бюро организовывали прогулки с грилем возле высоко расположенных альпийских таверн, которые обычно оставались запертыми. Несмотря на это, многие сдавали путевки обратно, гостиничный бизнес прогорал, число продаж абонементов на подвесные горные дороги упало до катастрофического, единственными, кто оставался доволен положением дел, были закрытые плавательные бассейны.

Все плакаты с рекламой зимних видов спорта, на которых на фоне сверкающих горных цепей и взлетающих в воздух снежных искр изображались сноубордисты или лыжники, оставляющие свой след на девственных склонах, были признаны враньем, так как не хватало одной мелочи – снега. К Рождеству должен пойти снег, заявил в своем интервью в начале декабря представитель курортного бизнеса, как будто намереваясь предъявить ультиматум природе. Но снег не пошел ни к Рождеству, ни даже к Пасхе, эти дни уже благополучно миновали. Чтобы стало возможным провести традиционные гонки у Лауберхорна в Венгене, пришлось примешать полторы тонны минеральных удобрений к искусственному снегу, чтобы сделать его более стойким. Каждый фермер, который доставил определенное количество удобрений, должен был получить за это вознаграждение.

Чем дальше Томас изучал науку защиты окружающей среды, тем меньше он понимал людей. Факты были известны уже многие годы, но никто не хотел действительно что-то предпринять ни в личной, ни в общественной жизни. В Арктике уже тонули белые медведи, потому что не находили плавучего льда, который бы мог выдержать их вес. В его стране были готовы осудить отказ США от участия в Киотском протоколе, хотя она сама была далека от соответствия этим целям, и хотя федеральный президент Швейцарии на конференции по климату в Найроби предложил сократить выброс СО₂ во всем мире, дома его парламент шестнадцать лет назад с четвертой попытки одобрил сохранение этого сброса, и от противников протокола можно было услышать тот же самый аргумент, который всегда был под рукой у президента Соединенных Штатов: это наносит ущерб промышленности. Томас спрашивал себя, стало ли бы все по-другому, если бы, выиграв предвыборную гонку, президентом Америки стал Ал Гор, фильм которого о климатической катастрофе в свое время всколыхнул весь мир, или и он бы также превратился в пламенного защитника краткосрочных экономических интересов.

Перед вокзалом стояли два «исузу-трупера», один джип «чероки», один «субару» с четырехколесным приводом и один «фольксваген», три автомобиля были с заведенными моторами, все в ожидании прибывающих, которых следовало развозить по домам. Как будто сразу же за деревней начинаются пустыня и болота, заросшие диким исландским мхом. И хотя случались робкие разговоры о повышенном налоге на эти столь же бесполезные, сколь и вредоносные типы автомобилей, политики всегда с редким единодушием выступали против.

Из «субару» Томасу помахала фрау Циглер, которая жила на холме чуть выше, и спросила его, не хочет ли он поехать вместе с ней и ее сыном. Паскаль, который ходил вместе с Томасом в школу, улыбнулся ему. Он был в офицерской форме и с походной сумкой – возможно, с грязным бельем.

– Хорошо, что вы не забываете своих родителей! – весело сказала фрау Циглер, когда они разместились в машине.

– Где же еще так хорошо готовят говяжий паштет, – вставил Паскаль. – И как поживают вулканы? – спросил он Томаса, взглянув на его футболку.

– Они извергаются, что еще? И как дела с защитой отечества?

Паскаль засмеялся:

– Вы можете ничего не бояться, мы ежедневно отрабатываем защиту от извержений вулканов.

– Я слышала, Мириам сделала прекрасную инсценировку пьесы, – сказала фрау Циглер Томасу, сидящему на заднем сиденье.

– Да, – улыбнулся он, – «Леонс и Лена». Будет еще сегодня и на следующей неделе, в театре «У Зиля», на аллее Гесснера.

Фрау Циглер вздохнула:

– Жаль, что с аллеи Гесснера убрали парковку, раньше можно было туда удобно подъехать.

– На городской электричке тоже можно подъехать, – сказал Томас, – всего пять минут пешком от вокзала.

Этот совет был вкладом Томаса в уменьшение выброса СО₂ в этот вечер. Ему казалось недостаточным что-то говорить без миссионерской деятельности. Не должен ли он был отказаться от поездки с попутчиками, показав, что он против этого дерьмового выхлопа? Способствовало бы такое грубое поведение улучшению климата? Единственно, к чему бы это привело, так это к охлаждению отношений между ним и Паскалем и его родными: он всех их очень любил. Томас начал было все свои дела подвергать экзамену на экологическую совместимость, но, к сожалению, социальная совместимость оставалась не менее важной. Хорошо, хоть его родители не ездят на внедорожнике. Но и у них две машины – и у отца, и у матери.

Лазанья вышла на славу. Юлия с удовольствием готовила, когда находила на это время, и сегодня она его выкроила. Была суббота, и Юлия была рада, что хоть кто-то из детей приехал на ужин.

– Кто еще хочет добавки? – спросила она и посмотрела вокруг.

– Из чистой прожорливости, – сказал Мануэль и протянул свою тарелку, – и потому, что кончилась неделя и наш сын оказал нам честь. Кто еще хочет глоток вина?

Никто не отказался, и Мануэль наполнил бокалы «Риохой», он еще вчера достал из подвала две бутылки.

Томас тоже взял вторую порцию, и тут Мануэль предложил еще раз сдвинуть бокалы.

– Но мы уже чокались, – улыбнулась Юлия, когда все подняли свои бокалы.

– Но это было только вообще. Ну, Томас, за что мы сейчас выпьем? Давай выкладывай! – предложил Мануэль.

– Я получил сказочное предложение, – улыбнулся Томас, – полгода в Мексико-Сити, с крупным и дорогим проектом исследования качества воздуха в городе и окрестностях, вплоть до вершины Попокатепетля.

Ответом на это был тонкий колокольный звон бокалов в гостиной, Мануэль и Юлия стали задавать сыну вопросы, и Томас рассказал им все, что он об этом уже знал. Знал он не так много, он эту практику ставил только на третье место в списке приоритетов и свою заявку на нее составил не самым тщательным образом, так как этим же проектом очень интересовались двое коллег Томаса, которых он считал весьма квалифицированными. Но один коллега из Тессина вскоре решил принять участие в исследовании состояния каштановых деревьев в долине Маджа, поскольку получил вдруг такое предложение, а другой отозвал свое заявление, когда узнал, что на одного его знакомого напали в метро Мексико-Сити и ограбили.



Практика должна начаться летом и продлиться до Рождества, и, прежде чем Томас перевел разговор на необходимость финансовой поддержки родителей, без которой все это вряд ли можно будет осуществить, отец уже заявил, что о деньгах он может не беспокоиться, это все оплатит больничная касса. Такова была его обычная формула, которую он употреблял и в других подобных случаях, имея в виду доход от своей успешной врачебной практики.

Томас еще и еще раз был тронут отцовским великодушием, да и вообще позитивной реакцией родителей.

Юлия сказала, что тогда они, возможно, смогут навестить сына во время осеннего отпуска. Мексика давно была ее вожделенной мечтой, и даже было странным, что она там до сих пор не побывала. Она лишь однажды посетила юг Латинской Америки, была в Боливии, Перу и Эквадоре, но Мексика оставалась на очереди, ведь оттуда были ее любимые испаноязычные авторы, Хулио Кортасар, Октавио Пас и Хуан Рулфо, и дом Фриды Кало ей хотелось бы увидеть, не говоря уже о фресках ее мужа Диего Риверы, прежде всего тех, которые находятся в Паласио Насионал, они должны быть особенно грандиозны.

Томас был удивлен познаниями матери о Мексике. Его представления были по сравнению с этим более чем скромными, особенно в том, что касалось культуры. Но самое главное, он был в восторге от самой возможности взойти на Попокатепетль.

– И пока твоя мать будет бегать по очагам культуры, мы с тобой вдвоем отправимся на штурм Попокатепетля, – сказал Мануэль, как будто прочитав мысли сына, – я думаю, восхождение не будет таким трудным, тогда это будет мой первый пятитысячник и, возможно, последний.

– А что говорит Анна в связи с твоим отъездом на целых полгода? – спросила Томаса мать.

– Да, ну… Она еще об этом не знает.

Письмо из Мексики пришло сегодня по электронной почте только во второй половине дня, и Томас не хотел говорить об этом с девушкой по телефону, отложив новость на завтра, когда они встретятся.

Юлия сказала, что это может только укрепить дружбу, ведь она тоже вскоре после того, как они с Мануэлем полюбили друг друга, уехала на весь семестр в Саламанку.

Но ведь Томас уже вчера предупредил, что хочет приехать на ужин, удивился отец, и при этом с сообщением, что есть новость, которую следует обсудить. Что же это за новость?

Это новость, из которой следует, что ему самому еще придется решать, должен ли он вообще взяться за эту практику в Мексике, сообщил Томас.

– Как так? – спросил Мануэль. – Тебе предложили профессуру?

Он рассмеялся над собственной шуткой и отпил глоток «Риохи».

– Нет, – сказал Томас. – Анна беременна. Мануэль резко поставил свой бокал и закашлялся. Он поперхнулся и никак не мог прийти в себя, Юлии даже пришлось встать и похлопать мужа по спине.

– Вот это действительно новость, – сказал Мануэль охрипшим голосом, как только снова смог восстановить дыхание.

– Прекрасная новость, – улыбнулась Юлия, – конечно, прекрасная новость, немного рановато для вас обоих, но я рада этому. Вы очень хорошая пара.

Мануэль поднес салфетку ко рту и снова закашлялся, затем он осторожно спросил:

– Но Анна… разве она собирается выносить ребенка?

– Конечно, – сказал Томас, – она хочет этого.

– А ее учеба? Она же еще только на полпути.

– Она считает, что это возможно.

– Она тебя обманула? – спросил Мануэль, и это прозвучало жестко.

Томас покраснел:

– Нет, я… у меня кончились презервативы, и был как раз конец ее периода, так что это казалось полностью невероятным.

Он еще никогда не говорил с родителями о таком интимном, раньше они всегда подобного избегали.

– Но это же глупо, – сказал Мануэль, – ты едешь в Мексику и возвращаешься как раз к рождению ребенка, или как?

– Я еще не знаю сам, – признался Томас, – это произошло так неожиданно.

Это абсолютно исключено, сказал ему отец, он не должен питать никаких иллюзий, и женщина, с которой он знаком такое короткое время, не может стать женщиной всей его жизни, кем она, очевидно, очень хочет стать благодаря этому ребенку. Анна может так устраивать свою карьеру, это ее личное дело, но то, что это осложнит карьеру Томаса, это факт.

Это вовсе не осложняет его карьеру, возразил Томас, Анна, без сомнения, не зависит от того, будет он заниматься этим или другим проектом, и аборт – это не какой-то пустяк, здесь должна решать сама Анна.

Аборт вообще не проблема, тем более при таком сроке, парировал Мануэль, он даст ей адрес своего коллеги, который делает это безупречно, и одновременно сообщит, у кого она может получить справку, что это ей сделать необходимо.

– Зачем такая поспешность? – спросила Юлия. – Внук, ты знаешь, это же так прекрасно? – И затем, обратившись к сыну, продолжила: – Я буду, во всяком случае, поддерживать тебя и Анну, насколько хватит сил.

Ее глаза сияли при этих словах.

Мануэль отрешенно смотрел на свою салфетку.

18

«Это мне?»