– Вот видите. Ну как ощущения?

– Какие ощущения?

– Ну, когда вы произнесли свое имя вслух. Неплохо, а?

– Чепуха какая.

– Герман Бандл, – мечтательно говорю я. – Вы хоть знаете, что это значит?

Он качает головой:

– А что твое имя значит?

– Насчет Мэделин не знаю, а Фалко – это «ястреб» по-итальянски. А «мэд» значит «безумная», так что я безумный ястреб. Почти супергерой.

Мужчина в мятом костюме и с копной рыжих волос проходит в комнату. В руках у него стакан кофе и газета.

– Эй, Рон, – говорит Бандл, нажимая на «паузу» на диктофоне.

Этого мужика зовут Рон, у него ярко-рыжие волосы, и костюм у него выглядит так, словно не стиран неделями. Для моего мозга, испорченного «Гарри Поттером», это было уже слишком.

– Позвольте угадать, – говорю я Рону. – Ваш отец помешан на розетках.

Он смотрит на меня с усталым замешательством, потом почесывает голову, и его волосы потрескивают статическим электричеством. Боже, да он больше похож на Уизли, чем Билл. Или это был Чарли? Ну, тот, который поехал в Румынию изучать драконов.

Рон поворачивается к Бандлу:

– Ну, так или иначе. Я подумал, вдруг вам хочется кофе или еще чего-нибудь.

Детектив Бандл закатывает глаза и тихо что-то ворчит. Рон ухмыляется:

– Да, я так и думал. Скоро вернусь. – Перед тем как выйти в коридор, он разворачивается и смотрит на меня: – А ты знаешь, что воняешь? И твой бойфренд тоже. Будто кто-то посрал тухлыми яйцами.

Когда Рон уходит, Бандл одаряет меня ехидной улыбкой:

– Что?

– Я же говорил.

– А я уж думала, мы станем лучшими друзьями.

– Друзья говорят, если кто-то из них пахнет как говно. А еще говорят, почему они так пахнут.

– Ну, ну… – Я делаю глоток воды. – Давайте не будем портить финал.

Я ставлю стакан на стол и нажимаю на кнопку записи.


(ЧЕТЫРЕ дня назад)


МЭД

– Да ты гонишь, – сказала Коко, уставившись на свое мороженое. Она повернулась к Базу, и нижняя губа у нее дрожала. – Он ведь гонит, да? Скажи?

Баз так сильно смеялся, что не мог ни подтвердить, ни опровергнуть предположения Коко.

– Я не вру, – сказал Вик. – Я видел в какой-то передаче. То ли в новостях, то ли в викторине… В списке ингредиентов «натуральный ароматизатор» – это не всегда хорошо. Взять хотя бы кастореум, выделение анального секрета бобров. Они используют его, чтобы помечать территорию, но, оказывается, он пахнет то ли ванилью, то ли малиной, и поэтому мы его используем…

– Молчи, – сказала я.

– …в качестве пищевого ароматизатора.

Заз дважды щелкнул пальцами.

Медленно, словно к морозилке прикрепили бомбу, Коко потянула дверь на себя, заливая помещение облаком холодного тумана. Она вытащила ведерко с мятно-шоколадным мороженым и внимательно вгляделась в список ингредиентов. «…Натуральные арома-ти-заторы». Она схватило другое мороженое, потом еще и еще, каждый раз читая ингредиенты и под конец издавая тихий жалобный писк.

– Хм, Вик, – сказала я, – по-моему, ты сломал Коко.

– Этого не может быть… – пробормотала она, тупо уставившись на коробку шоколадно-вишневого.

– Извини, – сказал Вик, не поднимая глаз.

Коко с силой хлопнула дверью морозильника. Она была готова расплакаться.

– Это пипец что такое. – Она сложила руки на груди. – Ну и ладно. Ну и подумаешь. Я слишком люблю мороженое, чтобы беспокоиться об анальных тайнах бобров.

– Секрете, – сказал Вик.

Мы истерически расхохотались. Я чуть не подавилась; Баз прервался, лишь чтобы сказать, что эта сцена точно появится в его книге.

Я подняла руку:

– Ладно, ладно. Успокоились. У меня есть заявления.

Манифест Мэд гласит: чем дольше не просишь прощения, тем сложнее это сделать.

Коко, с самого утра смотревшая в мою сторону косо, злобно на меня зыркнула:

– Я заявляю, что недавно вела себя как последняя задница. Я заявляю, что отныне мы будем зваться Ребятами с Аппетитом, и это официально, неотменяемо, и в общем и целом ужасно крутое имя для банды, и что я была невероятно огорчена, что Коко придумала его первой.

– Ребята с чем? – спросил Баз.

– Ах да, – сказала я. – Тебя тогда не было. Коко назвала нас «Ребята с Аппетитом».

– Так нельзя… Мэд, ты пропустила заявление. – Коко прокашлялась. – И назвались они Ребята с Аппетитом, и они жили, и они смеялись, и увидели, что это хорошо.

Баз словно пытался сдержать улыбку.

– Ты стянула это из Библии.

– Не-а.

– Да точно. «И увидел Бог, что это хорошо». Это же история о Сотворении мира.

– И что, теперь только Бог может видеть, когда что-то хорошо? Я вижу, что что-то хорошо прям постоянно, чтоб ты знал. Иногда я даже вижу, когда что-то очень хорошо.

– Ладно, – сказала я. – Мы, похоже, отклонились от темы. – Я достала из кармана куртки финальный штрих моего заявления, гвоздь программы извинений. – Я объявляю, что мы, Ребята с Аппетитом, будем носить эти браслеты с гордостью, честью и постоянством, как внешний признак нашего внутреннего перерождения.

Я протянула браслет Базу, потом Зазу, потом Коко. Последний я приберегла для Вика.

Две ночи назад я до утра корпела над этими браслетами, сшивала вместе хлопок, потом вышивала три белые буквы, простые и четкие: РСА. Они были больше обычных браслетов, сантиметров в десять, достаточно широкие, чтобы закрыть все запястье. Это было важно. Идея пришла мне в голову, когда я вспоминала, как увидела болячки Вика на канале «У золотой рыбки».

Я протянула браслет Вику, пытаясь говорить взглядом. Смотри, такой длины должно хватить. Если я не могла исцелить его раны, я могла по крайней мере их спрятать. Он внимательно посмотрел на меня, и я почувствовала волну того же трепетания, что и вчера на крыше. Я улыбнулась ему, перекинула волосы на одну сторону и окинула взглядом всех остальных.

– Я заявляю, что мы, Ребята с Аппетитом, – одна семья. Коко вскинула руки в воздух. Я почувствовала дуновение ветерка, и, прежде чем я смогла ее остановить, Коко обвилась вокруг меня в удушающем объятии. Разобрать слова за ее рыданиями было сложно, но я почти уверена, что она меня благодарила.

Мы надели браслеты, и Баз вытянул вперед запястье:

– Да будет так.

Коко хлопнула в ладоши, декламируя нараспев:

– Ре-бя-та с Ап-пе-ти-том… Ре-бя-та с Ап-пе-ти-том.

Мы с Виком рассказали всем о событиях прошлой ночи: о том, как мы выполнили третье задание и поняли истинное значение фразы о дымящихся кирпичах. Мы обсудили четвертый пункт списка: утопи меня в нашем колодце желаний, – и они поделились со мной историей неудачной экспедиции в торговый центр и встречи с диарейным единорогом Барбары Теттертон.

– В «Гостиной» они увековечили свой союз, – сказал Баз. – На крыше они впервые поцеловались. Это их личные места.

– А что такого личного в Утесах? – спросила Коко.

– Сильвия и Мортимер Альтной, – прошептал Вик.

Он рассказал всем про скамью с табличкой, посвященную супругам Альтной, и что «Альтной» переводится как «старо-новый».

– Мои родители говорили, что будут любить друг друга, пока не станут «старо-новыми». И посмотрите-ка… – Он достал из рюкзака Последнюю записку своего отца и указал в самый конец. – Подпись.

В воздухе висело ощутимое напряжение. Мы все его чувствовали. Будто Последняя записка была картой сокровищ, и мы только что поняли, какое место отмечено крестиком.

– Ладно, давай посмотрим на это с другого угла, – сказала я.

– Ты о чем? – спросил Баз.

– Ну, мы можем пытаться понять, что это за колодец желаний, а можем подумать, были ли еще какие-то особые места, которые что-то значили для твоих родителей, Вик. Куда они пошли на первое свидание, может, или их школа, или…

– Или где они поженились, – сказала Коко.

ВИК

Коко сообщила нам, что ей потребуется еще минут одиннадцать, чтобы выбрать мороженое (и плевать на натуральные ароматизаторы!) По ее словам, так мы отплатим ей за отличную подсказку.

Следовательно, Мэд вышла наружу покурить.

Следовательно, я пошел за ней.

Мы сели на тротуар, она затянулась, и я расстроился. Мне хотелось, чтобы на земле как можно дольше существовала Мэд. А ее привычка к курению сильно мешала моим планам, что подтверждали и история, и наука.

– Знаешь, мы не найдем колодец желаний, – сказал я.

– Вот это я понимаю – оптимизм.

– То есть не найдем в церкви, где поженились родители.

– Откуда ты знаешь?

Я сказал Мэд, что такое уж у меня предчувствие, но на самом деле после папиной смерти я провел много часов, разглядывая старые семейные фото. Наверно, я – единственный подросток, который мог бы в точности описать свадебное платье своей матери. И торт, и цветы, и друзей жениха, и подружек невесты, и да, даже церковь (собор Св. Барта на Бридж-стрит). Я все запомнил. Если бы папа не умер, я бы, наверно, никогда не стал часами разглядывать эти фотографии и не узнал бы, что это была старая каменная церковь с огромной красной дверью, треснувшей по центру, словно в нее ударила молния.

Но он умер, и поэтому я все это знал.

А еще я знал, что там не было никакого колодца желаний. Я в этом соборе не бывал, но фотографий было достаточно. Однако предложений получше у меня не было. И какая-то часть меня хотела побывать в соборе. Если папин список был чертежом, то собор Св. Барта был точкой отсчета или чем-то вроде того.

– Хм, – сказала Мэд.

Из-за спина к нам приближалась группа подростков. Я слышал их шаги: тяжелые, жесткие. На одном из них были кроссовки «Асикс»: одна фиолетовая, одна черная. Роланд с компанией. Ребята с моста. На этот раз избежать встречи не получится. Они подходили ближе. Я опустил голову и старался прогнать из головы все эти «о боже мой», и «какого хрена», и «ну, блин, этого еще не хватало».

Так много ног. Так много слов.

Проходя мимо, они продолжали осыпать меня насмешками. Они шли в магазин. И когда я уже думал, что могу поднять голову, Мэд завопила:

– Эй!

– Стой. Мэд, что ты делаешь?

Она встала с обочины и отряхнула джинсы:

– А ну идите сюда. На секундочку.

– Мэд, не надо.

Но было уже поздно. Шествие возглавлял Роланд в разноцветных кроссовках. Компания медленно вытекла из «Фудвиля» и просочилась практически к нам впритык. И тут Мэд совершенно преобразилась. Она улыбнулась улыбкой сирены и поправила волосы именно так, как нравится парням.

Как нравится мне.

Не знаю. Видимо, одно палубное орудие совершенно не в курсе, когда надо прицеливаться.

– Чё как, красотка? – сказал Роланд.

Я никак не мог вспомнить его прозвище. Что-то там про хлопья, вроде. Или имя какого-то рэпера?

– А, привет. – Мэд все еще улыбалась. – Как там тебя зовут?

Я почти не узнал ее голос. Какой он стал высокий, какой игривый.

– Зовут Роланд, но друзья называют меня Попс.

Ах да! Попс. Точно.

Один из его прихвостней сложил руки на груди.

– Попс – наш братуха. Респект и уважуха!

– Респект и уважуха! – отозвались остальные.

Вот так звучит современный мужской разговор.

И вот поэтому я не вписываюсь в компании.

Мэд показала на меня. Я все еще смотрел в землю, размышляя, есть ли способ как-то уменьшиться и спрятаться в собственных ботинках.

– Видите его? – спросила она. – Это Бруно Виктор Бенуччи III.

– И чё? – сказал Попс.

– И то, – сказала Мэд. – Бруно Виктор Бенуччи III – сын сеньоры Дорис Бенуччи и покойного Бруно Виктора Бенуччи Второго. Смекаете?

Попс посоветовался со своими вассалами и ответил ей решительным «Э-э-э, нет».

– Ну… – продолжила Мэд. – Бруно Виктор Бенуччи Второй был главным поставщиком Северных Танцоров.

– Чего? Кого?

– Северных Танцоров. Наших друзей с Севера. Ну, вы знаете, это все… – Она щелкнула пальцами и сделала какой-то нелепый жест, ударив ладонью по локтю.

Один из вассалов сказал: «Чувак», и Попс согласно покивал.

– Ты ваще о чем сейчас?

– Я ваще сейчас о мафии, – ответила Мэд.

Это произвело мгновенный эффект. Попс быстро обернулся в переулок, словно из-за угла вот-вот появится сам Аль Капоне с автоматом Томпсона и прицелится ему в голову.

– Блин, вот говно, – прошептал он.

– Да уж, говно то еще, мистер Попс, – подтвердила Мэд. – Слушайте, мне, честно, все равно, чем вы занимаетесь. Просто хотела предупредить, чтоб вы знали, над кем смеетесь.

Разноцветные «Асиксы» медленно подошли ко мне ближе. Роланд «Попс» встал на колени и заглянул мне в глаза.

– Слышь, это… Я не знал, что ты с ними. – Он прокашлялся и тревожно оглянулся по сторонам. – Ты там это… Может, замолвишь за меня словечко у Северных…

– Танцоров, – подсказала Мэд.

Боже, я бы прямо сейчас на ней женился.

Попс энергично закивал:

– Конечно, танцоров. Мистер Бенуччи, если получится, я был бы очень благодарен. И это, конечно, не переживай больше из-за школы. Никто не будет над тобой смеяться.

Я посмотрел ему прямо в глаза и дождался, когда он отведет взгляд.

– Почему кто-то должен надо мной смеяться?

Он дернул кадыком.

– Да, правда. Не, я не имел в виду… конечно, нипочему. Я просто… я прослежу. Вот и все. – Он утер со лба пот. – Ну так что? Сможешь? Замолвишь словечко?

У папы был талант находить преимущества в недостатках. И он изо всех сил старался научить меня тому же самому. Прямо сейчас я был сильно благодарен Вселенной за мое безэмоциональное лицо и впервые обрадовался, что не умею улыбаться.

– Я подумаю об этом, – сказал я, пожимая плечами. – Но ничего не обещаю.

Попс засиял улыбкой, пожал мне руку и повел свою армию кретинов в «Фудвиль». Как только они скрылись из виду, мы с Мэд расхохотались.

– Думаю, теперь о них можно не переживать.

– Спасибо Северным чего? Кого?

– Спасибо Северным чего, кого.

. . .

– Как ты выдерживаешь? – спросила Мэд.

– Что выдерживаю?

– Таких вот людей.

Если задуматься, я бы мог вспомнить, когда меня впервые стали дразнить. Первый класс. Марк, фамилию не помню… такой лопоухий. С тех пор мне встречалось много Марков. Детей, которые начинали дразнить других раньше, чем кто-то стал бы дразнить их самих. Чего я не понимал, так это зачем вообще над кем-то смеяться.

– Я привык, – сказал я. – Но они, кажется, ко мне никак не привыкнут.

Она зажгла следующую сигарету, выдохнула дым в морозный эфир, и я снова от всей души пожалел, что она не бросила курить.

Через дорогу шла симпатичная парочка, держась за руки. Увидев меня, они быстро отвернулись.

… …

– Иногда мне кажется, это лучше, чем жалость.

Мэд сняла с языка обрывок фильтра:

– Что?

… …

Я часто спорил с собой. Обычно стоя в душе, но случалось где угодно. Не уверен, что это нормально; скорее нет, чем да. Однако что поделать. Я выбирал одну из точек зрения и спорил с собой до посинения. В бесконечном выборе между насмешкой и жалостью я вкратце так сформулировал для себя аргументы: насмешки часто бездумны, но намеренны; жалость же, напротив, хорошо продуманна, но не намеренна.

Я все еще слышал их смех, чувствовал неприкрытое отвращение Попса и его нелепой команды.

Насмешки сильно задевают.

Я наблюдал за привлекательной парочкой: они шли, глядя прямо перед собой, стараясь не смотреть в мою сторону.

Жалость тоже сильно задевает.

Так что же задевает сильнее? Ладно, тут легко: это определенно насмешки, но вопрос в другом. Какая кому разница? Это как спросить, что ты предпочтешь – чтобы тебе вломили дубиной или железным ломом? По-любому окажешься на земле, и могу поспорить, тебе будет совершенно начхать на физические свойства обоих орудий.

– Вик?

– Что?

– Ты что-то завис.

Я кашлянул:

– Знаешь, тебе правда лучше бросить курить.

Мэд затоптала сигарету и посмотрела на меня фейерверками глаз. В них было что-то абсолютно противоположное и насмешке, и жалости. Меня поразила ее утренняя красота. Она была совсем иной, не такой, как вечерняя. Сам не знаю. У Мэд было много разной красоты, и иногда она была связана со временем. И вся эта красота вынуждала меня делать такое, чего я никогда не делал раньше.

Было много всего, чего я никогда не делал раньше.

МЭД

Из «Фудвиля» до Святого Барта было минут пятнадцать пешком. И почти все это время я наблюдала, как Коко ест мороженое из ведерка, временами восхищенно поглядывая на браслет РСА или вытягивая руку под неестественными углами, чтобы браслет заметили прохожие. Баз всегда предупреждал, чтобы мы не привлекали к себе слишком много внимания. Поэтому вместо того, чтобы объявить о нашей организации окружающим, Коко тихо сообщила Вику, что люди вокруг «начнут осознавать», что Ребята с Аппетитом – не просто кучка оборванцев, но компания, «которой не чужды моральные принципы».

Понятия не имею, где она набирается таких выражений, но слушать ее – одно удовольствие.

Церковь стояла поодаль от дороги, окруженная мертвым кустарником и деревьями. Зима схватила растительность в свои крепкие мертвые объятия, чтобы потом отпустить. На территории царил какой-то священный дух пустоты, словно церковь была конечностью, отрезанной от здорового тела. Старое каменное строение по форме напоминало огромный треугольник: широкое у основания, оно кверху сужалось, как рождественская елка на детском рисунке. Сильно наклонная крыша, за исключением одного края, где прямо в небо поднималась звонница. Чем ближе мы подходили, тем очаровательнее казалась церковь, такая прекрасная и живописная на мрачном зимнем фоне.

Мы пробрались через засыпанную солью парковку. Единственным автомобилем был старый синий автобус со словами «Божьи гуси», написанными красной краской на боку. Под буквами во всю длину тянулся рисунок. Видимо, он должен был изображать гуся, но вышло похоже на мохнатый самолет.

Я протянула руку и потерла гусиную шею на ходу:

– Объявляю тебя самым уродливым автобусом на земле. Заз щелкнул пальцами.

Мы прошли по заснеженному газону и добрались до парадного входа. У самой двери Коко издала слабый стон и наклонилась вперед, уперевшись ладонями в колени.

– Кокосик, что такое?

– Что-то мне нехорошо…

Баз закатил глаза:

– А я предупреждал, чтобы ты не ела все мороженое сразу. Коко покачала головой:

– Это все натуральные ароматизаторы.

Я попыталась сдержать улыбку, но у меня не получилось. Вик приоткрыл тяжелую красную дверь и сунул голову внутрь:

– Тут есть скамейки. Можешь прилечь.

– О-о-о-ох, – стонала Коко. – От анальных секретов у меня геморрой.

Я хмыкнула:

– Странно, конечно, но, мне кажется, эту фразу произносят не в первый раз.

– Коко. – Баз покачал головой. – Мы уже говорили об этом. Ты сама виновата.

И правда, они уже обсуждали отсутствие самоконтроля Коко, когда дело касалось мороженого. Она не впервые доводила себя до плачевного состояния, отчего страдала не она одна. Никто так не умел упиваться страданиями, как Коко.

– Эй, – сказала я, решив, что, если смогу ее рассмешить, это разрядит обстановку. – Как думаете, у астероидов бывает геморроид? – Я поняла руку и потрясла ею в воздухе. – Космический геморро-о-о-ой!

Коко приложила руку тыльной стороной ладони ко лбу и откинула волосы драматическим жестом:

– Идите без меня. Моя песенка спета.

Баз опять закатил глаза и подхватил ее на руки. Мы с Виком придерживали дверь.

Внутри у Святого Барта было холодно и старо: высокие потолки сходились в одной точке; темные деревянные скамейки, витражи на окнах и изображения мужчин в платьях в каждом уголке. Повсюду пыль. Церковь словно застыла во времени, нетронутая человеком, одинаковая ныне, присно и во веки веков, аминь. Невероятно старо-новая.

– Одновременные чрезвычайные противоположности, – сказала я.

Вик снял шапку и откинул голову назад, пока прическа Содапопа не коснулась рюкзака. Я тоже подняла взгляд и увидела фреску: рай и ад. Ангелы с одной стороны, черти – с другой.

– Одновременные чрезвычайные противоположности, – согласился он.

Баз помог Коко прилечь на скамейку и прошел вперед, где встал на колени в тени огромного свисающего со стены креста. Заз подошел к пятиметровой картине с изображением пухлого бледного святого, а мы с Виком прошли вдоль скамеек, прошли мимо закрытой двери с надписью «Церковная администрация». Мне эта надпись показалась забавной: маленькая современная деталь в мире древности. Мы подошли к кафедре. Баз стоял на коленях, закрыв глаза, сложив на груди руки. Его губы быстро двигались в жаркой молитве. С другой стороны помещения площадка вела к темной лестнице.

– Может, сверху будет видно колодец желаний, – сказала я, направляясь к двери.

Вик бросил на меня полный сомнения взгляд, но все равно пошел следом. И, словно без этого в церкви не хватало таинственной торжественности, ступени заскрипели у нас под ногами. Мы словно очутились в серии «Скуби-Ду». Мы шли, перешагивая через две ступеньки, пока не добрались до верха.

– Эй, – шепнула я, прорезая голосом чернильную темноту.

– Эй, – отозвался Вик.

– Тут есть дверь.

– Ладно.

– А чего мы шепчем?

– Я шепчу, потому что ты шепчешь.

– Ладно. Сейчас я открою дверь.

– Подожди, – прошептал Вик.

– Чего?

– Не знаю… Просто подожди.

– Ладно.

Мы помолчали пару секунд; тишина просочилась в воздух, подобно пару; от нее темнота лестничной клетки казалась еще черней.

– Все хорошо? – спросила я.

– Ага. Просто странно тут как-то. Теперь можешь открыть.

– Точно? Ты уверен?

– Да.

Мы шагнули в дверь, на старинный пол звонницы, и я инстинктивно подняла руки, чтобы защитить глаза от солнца. Вик не поднимал головы, заслонив глаза ладонью, и я попыталась представить, до чего мучительно сейчас было бы не моргать. Когда глаза привыкли, я обозрела окрестности: каменные стены поднимались вокруг нас кругом и сходились куполом над головой. Через каждые пару метров располагались широкие окна, и в самом центре висел огромный ржавый колокол. Он напомнил мне Колокол Свободы с фотографий, напомнил старинную реликвию, напомнил о десятилетиях, которые он провисел без дела. Мы подошли к одному из незастекленных окон, и я почувствовала себя часовым на вершине средневекового замка, который ожидает вестей о далекой битве.

– Так красиво… – сказал Вик.

Я повернулась и увидела, как он выглядывает наружу, все еще заслонив глаза, но как-то более расслабленно, что ли.

Пейзаж, подумала я. Он говорил про пейзаж. Странно, до чего это меня разочаровало. Я надеялась, он говорил обо мне.

Мы помолчали с минуту. Окружающий вид говорил сам за себя. Он говорил о полях и деревьях, таких очаровательных в своей зимней смерти. Он говорил о кроликах и птицах, которые остаются зимовать в эти самые древние месяцы года. Он говорил о ярких одеялах снега, простирающихся на многие мили, как пуховое одеяло или зефирный крем. Мне хотелось заползти под это одеяло, и мне хотелось съесть горы этого зефира. Мне хотелось присоединить свой голос к этой зимней беседе.

Я боюсь, сказала бы я.

Чего, спросила бы зима.

Я боюсь за Джемму, и за себя тоже. Я боюсь за наше будущее, боюсь, что у нас его не будет. Боюсь, что у меня так много персон, что я никогда не стану собой. Довольно ли этого, Зима? Достаточно причин, ты, сукина дочь?

Я смотрела на зимнюю панораму. На эту беседу, к которой мне никогда не присоединиться. Внезапно я поняла, как мне хочется прервать этот разговор.

Словно прочтя мои мысли, Вик сказал:

– Вот.

Я повернулась. Он стоял у гигантского колокола, обхватив канат обеими руками. И пока он так стоял, в его глазах было что-то… Я не могла объяснить. Было похоже, что Вик – это чистый лист бумаги, а я – перо, и в любой момент я могу написать свою историю на его лице. Там, где не было улыбки, я увидела улыбку. И в своем сердце, где был страх, я почувствовала ошеломленную дрожь отваги. И в полях, где кролики, птицы и пушистая земля вели свою ускользающую беседу, я поняла, как именно все прервать.

Я взяла канат в руки и улыбнулась Вику.

Я улыбнулась для Вика.

Манифест Мэд гласит: колокола очень громкие.

ВИК

Когда-то давно я посчитал. (Это было еще до того, как я нашел утешение в числах; тогда еще я плохо считал. Но калькулятор зато всегда считал хорошо.) Предположим, в среднем человек спит 8 часов в день и, следовательно, бодрствует в течение 960 минут, или 57 600 секунд, в день. Предположим, в среднем человек моргает каждые 5 секунд; получается 11 520 морганий в день. Предположим, что каждое моргание длится в среднем 0.1 секунды. Получается, он тратит на моргание 1152 секунды в день, что равняется 19,2 минуты. Умножим на 7 дней в неделе, потом на 52 недели в году. Средняя продолжительность жизни составляет 78 лет, и в итоге получается 9085,44 часа в среднем моргает человек за жизнь.

Дальнейшие вычисления приводят к 378,56 дня.

54,08 недели.

1,04 года морганий.

В среднем человек за время бодрствования проводит чуть больше года с закрытыми глазами.

Много лет я расстраивался и горевал о том, что отличаюсь от других. Глядя в зеркало, я видел только абстракции. В моем существовании не было ничего величественного. Я не понимал, как находить преимущества в своих недостатках. Я не видел красоты, что тихо вскипала внутри.

Пока что не видел.

А папа видел.

Вот поэтому он и дал мне калькулятор.

* * *

Мэд выпустила из рук канат и закрыла уши ладонями. Я сделал то же самое, от души жалея, что забыл дома солнцезащитные очки. Колокол разливал звон от истоков в своей маленькой каменной башне наружу, в снежные поля и по всему Хакенсаку. Я представил себе вот что: стая птиц множится, множится, заполняет улицы города, в полете поет одни и те же две ноты.

Чик-чирик! Чик-чирик! Чик-чирик!

Мэд подошла на шаг ближе.

Эти серые глаза моргнули в десятке сантиметров от меня. Потом еще. И еще. Я наблюдал за ней, пытаясь не злиться на прерывистое захлопывание век. Совсем как учил меня папа, я нашел преимущество в своем недостатке.

А колокол звонил.

И птицы пели. И все ближе подходила Мэд.

. . .

Давным-давно я смирился с возможностью прожить жизнь, не испытав ни одного поцелуя. Отсюда следовали все кивки и односложные ответы. Особенно часто они появлялись в разговорах с уникальными, умными, теми, кого я находил хорошенькими. (Если верить журналам и кино, были значительные расхождения между теми, кого я находил хорошенькими, и теми, кто считался хорошеньким в принципе. Ну и ладно.) И вот рядом стоит Мэд – уникальная, умная, хорошенькая по-моему.

Да, беспоцелуйная жизнь была в моем мире вполне вероятной.

Но мой мир, казалось, ширился все больше.

Время замедлилось, и я насладился еще несколькими неморгательными миллисекундами. Руки Мэд на холоде были бледно-белыми и розовыми. Они выглядели словно выдутыми из стекла. Ее желтые волосы, ее желтая шапка, серые глаза, разноцветная куртка: Мэд была палитрой. Мэд была фейерверком. Мэд была звездой, взорвавшейся мне прямо в лицо, одновременными чрезвычайными противоположностями высшего порядка.

Ее губы двигались. За ними были слова, но сквозь колокол я не мог их разобрать.

– Что? – сказал я.

Она заговорила снова, проговаривая каждое слово, чтобы я мог читать по губам.

– Сейчас я тебя поцелую, – сказали губы.

Мир моих возможностей взорвался. Или разорвался. Или с ним случилось что-то другое, для чего пока не нашли слов, но что значило: расколоться, рвануть на космическом, межвездом, межгалактическом уровне.

Мои губы ответили:

– Ладно.

И, словно в зеркале, мы вдвоем подвинулись навстречу друг другу.

Навстречу.

Какое слово.

Влажные, холодные губы снаружи. Расплавленная лава в моей крови. Застывшее, беспомощное, смущенное бессилие в моем мозгу. Дон Хуан, невероятный любовник, в моем сердце. Все улыбки, которые таились во мне, вылились наружу, в Мэд. Я чувствовал ее зубы, и я чувствовал ее язык, и я чувствовал ее губы на своих. И я протянул руку и провел пальцами по бритой стороне ее головы, почувствовал бесчисленные крохотные волоски и кожу черепа, и ее шрам, и да пошел ты, Ling, не так уж мы и похожи. И я никогда не ощущал себя таким похожим на папу, по которому я скучал и который научил меня думать сердцем.

Тысячу разных вещей подумало мое сердце, пока я целовал Мэд в звоннице.

1. Я Суперскаковая Лошадь. 2. Я Суперскаковая Лошадь. 3. Я Суперскаковая Лошадь. 4. Я Суперскаковая Лошадь. 5. Я Суперскаковая Лошадь. 6. Я Суперскаковая Лошадь. 7. Я Суперскаковая Лошадь. 8. Я Суперскаковая Лошадь. 9. Я Суперскаковая Лошадь.

10. Я Суперскаковая Лошадь. 11. Я Суперскаковая Лошадь. 12. Я Суперскаковая Лошадь. 13. Я Суперскаковая Лошадь. 14. Я Суперскаковая Лошадь. 15. Я Суперскаковая Лошадь. 16. Я Суперскаковая Лошадь. 17. Я Суперскаковая Лошадь. 18. Я Суперскаковая Лошадь. 19. Я Суперскаковая Лошадь.

20. Я Суперскаковая Лошадь. 21. Я Суперскаковая Лошадь. 22. Я Суперскаковая Лошадь. 23. Я Суперскаковая Лошадь. 24. Я Суперскаковая Лошадь. 25. Я Суперскаковая Лошадь. 26. Я Суперскаковая Лошадь. 27. Я Суперскаковая Лошадь. 28. Я Суперскаковая Лошадь. 29. Я Суперскаковая Лошадь. 30. Я Суперскаковая Лошадь. 31. Я Суперскаковая Лошадь. 32. Я Суперскаковая Лошадь. 33. Я Суперскаковая Лошадь. 34. Я Суперскаковая Лошадь. 35. Я Суперскаковая Лошадь. 36. Я Суперскаковая Лошадь. 37. Я Суперскаковая Лошадь. 38. Я Суперскаковая Лошадь. 39. Я Суперскаковая Лошадь. 40. Я Суперскаковая Лошадь. 41. Я Суперскаковая Лошадь. 42. Я Суперскаковая Лошадь. 43. Я Суперскаковая Лошадь. 44. Я Суперскаковая Лошадь. 45. Я Суперскаковая Лошадь. 46. Я Суперскаковая Лошадь. 47. Я Суперскаковая Лошадь. 48. Я Суперскаковая Лошадь. 49. Я Суперскаковая Лошадь. 50. Я Суперскаковая Лошадь. 51. Я Суперскаковая Лошадь. 52. Я Суперскаковая Лошадь.

53. Я Суперскаковая Лошадь. 54. Я Суперскаковая Лошадь. 55. Я Суперскаковая Лошадь. 56. Я Суперскаковая Лошадь. 57. Я Суперскаковая Лошадь. 58. Я Суперскаковая Лошадь. 59. Я Суперскаковая Лошадь. 60. Я Суперскаковая Лошадь. 61. Я Суперскаковая Лошадь. 62. Я Суперскаковая Лошадь. 63. Я Суперскаковая Лошадь. 64. Я Суперскаковая Лошадь. 65. Я Суперскаковая Лошадь. 66. Я Суперскаковая Лошадь. 67. Я Суперскаковая Лошадь. 68. Я Суперскаковая Лошадь. 69. Я Суперскаковая Лошадь. 70. Я Суперскаковая Лошадь. 71. Я Суперскаковая Лошадь. 72. Я Суперскаковая Лошадь. 73. Я Суперскаковая Лошадь. 74. Я Суперскаковая Лошадь. 75. Я Суперскаковая Лошадь. 76. Я Суперскаковая Лошадь. 77. Я Суперскаковая Лошадь. 78. Я Суперскаковая Лошадь. 79. Я Суперскаковая Лошадь. 80. Я Суперскаковая Лошадь. 81. Я Суперскаковая Лошадь. 82. Я Суперскаковая Лошадь. 83. Я Суперскаковая Лошадь. 84. Я Суперскаковая Лошадь. 85. Я Суперскаковая Лошадь.

86. Я Суперскаковая Лошадь. 87. Я Суперскаковая Лошадь. 88. Я Суперскаковая Лошадь. 89. Я Суперскаковая Лошадь. 90. Я Суперскаковая Лошадь. 91. Я Суперскаковая Лошадь. 92. Я Суперскаковая Лошадь. 93. Я Суперскаковая Лошадь. 94. Я Суперскаковая Лошадь. 95. Я Суперскаковая Лошадь. 96. Я Суперскаковая Лошадь. 97. Я Суперскаковая Лошадь. 98. Я Суперскаковая Лошадь. 99. Я Суперскаковая Лошадь. 100. Я сраная Суперскаковая Лошадь.

* * *

Мы спустились обратно в полутьме. Мой мозг перегревался от напряжения, перепрыгивая с одной мысли на другую, как перевозбужденный шимпанзе с ветки на ветку.

Вот что я знал: мы поцеловались.

Вот что еще я знал: мне бы хотелось, чтобы мы целовались до сих пор.