Смотрел, как пасется Ахиллес.

Скоро их накроет вечер.

Его слишком занимала одна мысль, и сначала он не мог понять почему.

Наверное, он просто хотел поговорить с ним.

Легенда Пон-дю-Гара.

Когда-то во Франции, которая тогда еще и Францией не была – дело происходило в древнем мире, – текла река, которую никак не могли обуздать. Эта река в наши дни зовется Гардон.

Веками люди на ее берегах не могли достроить мост, а если достраивали, река его разрушала.

Однажды в город на берегу пришел дьявол и предложил его обитателям сделку. Он сказал:

– Я могу без труда построить вам мост! Я его построю за одну ночь!

А горожане, они почти плакали.

– Но!

Дьявол был страшно доволен.

– Первый, кто наутро пройдет по мосту, достанется мне в полную власть.

Горожане собрались на совет. Долго спорили и наконец порешили.

Они приняли предложение дьявола и всю ночь оторопело смотрели, как он вырезал камни из горных вершин и отовсюду, куда дотягивался. Он жонглировал каменными блоками, швырял их, ставя арки по две-три разом. Он выстроил мост и водовод и утром сел ждать платы.

Он выполнил свою часть сделки; честно выполнил обязательства.

Но люди на сей раз его перехитрили – они выпустили на мост зайца, и тот первым перешел через реку. Дьявол пришел в ярость: он схватил зайца и расшиб о камни моста.

Он с такой дикой силой швырнул его, что отпечаток зайца до сих пор виден над одним из сводов.



Майкл и Клэй Данбары стояли на берегу между Ахиллесом и рекой, один из них посмотрел на другого и заговорил:

– Пап?

Насекомые почти утихли.

Там все время случались такие кровавые закаты, и этот был первым для Ахиллеса. Мулу, разумеется, не было до него никакого дела, и он продолжал заниматься тем, для чего рожден: поле создано для поедания.

Но Майкл шагнул поближе и ждал.

Он не понимал, как теперь обращаться с Клэем, ведь тот слишком много пережил, – и тут произошел странный разговор:

– Помнишь, ты спросил, знаю ли я ее? Легенду о Пон-дю-Гаре?

– Конечно, но…

Клэй не дал ему ответить:

– Так вот, я бы не согласился.

– Не согласился бы на что?

Теперь Ахиллес тоже их слушал; он поднял взгляд от травы.

– Не стал бы заключать такую сделку – чтобы построить мост за ночь.

Уже стемнело, и довольно сильно, а Клэй продолжил:

– Но я бы выкупил их.

Он пожевал губы, снова открыл рот.

– Я бы спустился в ад, только бы они снова жили, – и мы могли бы оба, ты бы мог пойти со мной, по одному из нас за каждую. Я знаю, что они не в аду, знаю, знаю, но…

Он смолк, согнулся пополам, потом вновь заговорил:.

– Пап, ты должен мне помочь.

Темнота разрезала его надвое. Он бы умер, только бы вернуть их. Пенелопу, думал он, и Кэри. По самой меньшей мере он должен был им это.

– Надо сделать его безупречным, – сказал он. – Красивым надо сделать.

Он повернулся лицом к речному руслу.

Чудо, и ничего другого.

Семь пинт Пенни Данбар

Как-то она сшивала дни.

Получались недели.

Временами нам оставалось только гадать: не заключила ли она сделку со смертью?

Если так, то это была афера века: смерть не могла выполнить условия.

Лучше всего было, когда прошел год.

Тринадцать месяцев, счастливое число.



В тот раз, выйдя из больницы, Пенни Данбар заявила, что у нее жажда. Она сказала, что хочет пива. Мы помогли ей выйти на крыльцо, но она сказала, чтобы мы не беспокоились. Так-то она не пила вообще.

Майкл взял ее за плечи.

Глядя в лицо, спросил:

– Что такое? Тебе надо отдохнуть?

Пенни внезапно с жаром проговорила:

– Идемте же в «Голые руки».

На улице уже стемнело, и Майкл привлек ее поближе.

– Прости, что ты сказала?

– Я сказала: пошли в паб.

На ней было платье, купленное нами на девочку двенадцати лет, но девочку несуществующую.

Она улыбалась в темноте Арчер-стрит.

* * *

На необычайно долгое мгновение ее сияние осветило улицу, и я знаю, что это звучит странновато, но так описал этот момент Клэй. Он сказал, что она была тогда настолько бледной, кожа тонкая, как бумага. Глаза становились все желтее.

Зубы как ветхие стропила.

Локти-шарниры.

Губы были исключением – во всяком случае, их контур.

Особенно в такие моменты.

– Иде-ем, – сказала она, дергая его за руку. Сухая и потрескавшаяся, но живая. – Пойдем выпьем, ты же Майки Данбар, в конце концов!

Ну а нам, мальчишкам, хотелось резвиться.

– Да! Давай, Майки, эй, Майки!

– Ага, – сказал он. – Майки сейчас вас заставит прибрать в доме и постричь газон.

Он оставался у крыльца, но видел, что взывать к рассудку теперь бесполезно, потому что она уже шла по дорожке. И все-таки попытался.

– Пенни! Пенни!

Мне кажется, это был один из тех моментов, понимаете?

Было видно, как сильно он ее любил.

Его сердце было настолько опустошено, но он находил волю двигаться.

Усталый, такой усталый, в свете крыльца.

Обломки человека.



Что до нас, то мы были пацаны, наверное, как из комедийного сериала.

Юные, глупые и непоседливые.

Даже я, будущий ответственный, когда он подошел, обернулся.

– Не знаю, пап. Может, ей правда надо.

– Ничего не может…

Но она его перебила.

Пустая, гнилая рука.

Выставленная ладонь, будто птичья лапка.

– Майкл, – сказала она, – пожалуйста. Один стаканчик никого не убьет.

И Майки Данбар уступил.

Провел рукой по своей волнистой шевелюре.

По-мальчишески поцеловал ее в щеку.

– Ладно, – сказал он.

– Отлично, – сказала она.

– Ладно, – повторил он.

– Ты это уже говорил. – И она обняла его. Прошептала: – Я тебя люблю, я тебе когда-нибудь говорила?

И он нырнул прямо внутрь нее.

Черное озерцо губ.



Он довел ее до машины, и одежда на нем казалась сырой и темной, а она снова заупрямилась.

– Нет, – заявила она, – пойдем пешком.

И ему стало ясно. Черт подери, эта женщина умирает – и хочет, чтобы я тоже выпил с ней.

– Сегодня мы прогуляемся.



Толпа из пяти мальчишек и матери, мы пересекли простор дороги; я помню наши шорты и футболки. Помню ее девчачьи ноги. Было темно, уличные фонари и теплый осенний воздух. Картинка медленно встает перед моими глазами, но сменяется другой.

Наш отец остался на лужайке.

Часть его ушла в землю, и мы обернулись посмотреть.

Он выглядел адски одиноким.

– Пап?

– Идем, пап!

Но наш отец сел, обхватив руками голову, и, конечно, здесь что-то мог только Клэй.

Он вернулся на нашу лужайку на Арчер-стрит, подступил к тени отца. Постоял рядом, потом медленно склонился и присел – и едва я успел подумать, что Клэй останется с ним, он вновь поднялся и оказался у отца за спиной. Он просунул руки туда, чем обладает каждый человек на Земле.

Экосистемами в каждой подмышке.

Он потянул отца вверх.

Они поднялись, пошатнулись и устояли.

* * *

Мы шли, перемещаясь со скоростью Пенелопы, такой эфемерной в каждом движении. Через несколько поворотов вышли на Глоуминг-роуд, где стоял паб, спокойный и сияющий. В бежевой и бордовой плитке.

Внутри, пока мы искали, где сесть, отец подошел к стойке. Он сказал:

– Два пива и пять имбирных, пожалуйста.

Но за его спиной возникла Пенни: сплошь пот и проступившие кости.

Положив руки на бирмат на стойке.

Глубоко вдохнув опустыненными легкими.

Казалось, она нашаривает в них что-то знакомое и любимое.

– А может, – она вытягивала вопрос по частям, – просто семь пива?

Юный бармен уже было потянулся к безалкогольным кранам. Табличка на груди гласила «Скотт». Звали его Скотти Билс.

– Простите?

– Я говорю, – сказала она, и посмотрела ему прямо в лицо. Волосы у него стремительно исчезали, зато нос имелся в избытке, – семь пинт пива.

Тут подошел Йен Билс, пульс бара «Голые руки».

– Все нормально, Скотти?

– Эта леди, – сказал Скотти Билс, – заказала семь пинт пива.

Запустил в челку пятерню, как поисковую группу.

– А вот там мальчишки…

И Йен Билс – он и смотреть не стал.

Он не отрывал глаз от женщины, на глазах испарявшейся и хватавшейся за его барную стойку.

– «Туиз лайт» подойдет?

Пенни Данбар поймала на лету.

– Отлично.

Бывалый трактирщик торжественно кивнул.

На нем была бейсболка с бегущим мустангом.

– За счет заведения.



Победа победе рознь, я полагаю, и эта все-таки недешево далась. Мы думали, что она, наверное, сдалась, вернувшись тем вечером домой.

На следующий день мы все остались дома с ней.

Наблюдали, проверяли дыхание.

Ее голые руки и «Голые руки».

От нее разило пивом и болезнью.



Вечером я писал объяснительные записки.

Старался, как мог, изобразить неуклюжий почерк отца:

Как вы знаете, моя жена тяжело больна…


Но я знаю, написать надо было так:

Уважаемая мисс Купер,
Сообщаю, что Томми вчера не был в школе по уважительной причине. Он думал, что его мама умрет, но она не умерла, и, честно говоря, у него было легкое похмелье…


Что формально не было правдой.

Я, как самый старший, одолел свою пинту, и это, скажу вам, было нелегко. Рори и Генри выпили по половинке. Клэй и Томми справились только с пеной – но все это было вообще не важно, потому что мы смотрели, как Пенни Данбар улыбается сама себе; белое девчачье платье и кости. Она думала, что делает из нас мужчин, но это она старалась быть настоящей женщиной.

Девочка-сбивашка на сей раз не сбилась.

Она не встала с места, пока не допила за всеми.

Пеший тур по Фезертону

Когда они заговорили о Пон-дю-Гаре в следующий раз, то этим возвестили начало конца.

Они пошли к реке и снова принялись за работу.

Они трудились, и Клэй не мог остановиться.



Вообще-то, Майкл Данбар подсчитал, что Клэй работал на мосту сто двадцать дней подряд, почти не спал, почти не ел – обычный пацан, который крутил лебедку и поднимал камни, какие не имел права перетаскивать.

– Сюда, – кричал он отцу. – Нет, не сюда, вон.

Он делал перерывы только чтобы минуту-другую постоять с мулом: Клэй и верный Ахиллес.

Нередко он и спал прямо там, в пыли.

Укрытый одеялом и опалубкой.

Волосы у него свалялись колтуном.

Он попросил Майкла постричь его.

Волосы падали к его ногам, будто комья.

Отец стриг его на улице, у моста, в нависших тенях арок.

Клэй поблагодарил и вернулся к работе.

Уезжая на шахту, Майкл взял с Клэя обещание, что тот будет есть.

Он даже позвонил нам в город, попросить, чтобы мы звонили Клэю и справлялись, как он, и эту обязанность я исполнял ревностно: звонил трижды в неделю и ждал по двадцать четыре гудка, пока он возьмет: длина пробежки от моста до дома.

Говорил он только про мост и про строительство.

Не приезжайте, говорил он нам, пока я не закончу.

Мост – и как сделать его безупречным.



Пожалуй, один из лучших поступков Майкла за всю жизнь – что он заставил Клэя сделать перерыв.

Выходные.

Целые выходные.

Клэй, конечно, не хотел. Сказал, что лучше отправится в сарай: ему постоянно нужна была его изнуряющая лопата.

– Нет.

Убийца, наш отец, стоял намертво.

– Но почему?

– Поедешь со мной.

Неудивительно, что в машине Клэй проспал всю дорогу, пока Майкл вез его в Фезертон; он разбудил его, припарковавшись на Миллер-стрит.

Клэй потер глаза и встрепенулся.

– Это здесь, – спросил он, – ты их зарыл?

Майкл кивнул и протянул стаканчик с кофе.

Округа принялась вращаться.



В тесноте машины, пока Клэй пил, отец неторопливо объяснял. Он не знал, живут ли они там до сих пор, но тогда дом купила пара по фамилии Мерчисон, хотя теперь казалось, что в доме нет никого – ну кроме тех троих на заднем дворе.

Они долго боролись с искушением – пересечь эту румяную лужайку, – но потом покатили дальше и припарковались возле банка. Отправились гулять по старому городу, по улицам.

Майкл сказал:

– А вот это тот самый паб, где я швырял наверх кирпичи… Я бросал другому парню, а тот – еще выше…

Клэй сказал:

– Эбби пришла сюда.

«Эй, Данбар, хер безрукий! Где мои, кирпичи, ты, сука?!»

Майкл Данбар просто добавил:

– Стихи.

* * *

А потом они бродили, пока не свечерело, и вышли прямо на шоссе; там Клэй увидел начало всего: Эбби с фруктовым льдом, своего отца и собаку по имени Мун.

В городе они навестили хирургический кабинет: знаменитую разрубочную доктора Вайнрауха и женщину, боксера из приемной, которая молотила по клавишам пишущей машинки.

– Не совсем так, как мне казалось, – сказал Клэй. – Но, наверное, никогда не совпадает.

– Никогда не представляешь себе предметы как есть, – заметил Майкл. – Всегда чуть левее или правее… Даже я, а я ведь тут жил.



Вечером, ближе к концу, они засомневались.

Пора было решать.

– Ты хотел зайти и забрать? – спросил Майкл. – Выроем машинку? Я уверен, те люди не будут против.

Но теперь решал Клэй. Теперь Клэй был тверд и непреклонен. Именно тогда, я думаю, он понял.

Во-первых, история еще не закончилась. И, мало того, это будет не он. Его историю напишет другой. Ему и без того тяжко ее проживать, быть ее частью.

Барышники и аферисты

Семь пинт тоже были началом – хроники смерти и сопутствующих событий.

Теперь я понимаю, какими мы тогда были наглецами, и даже Пенни – сама дерзость.

Мы, пацаны, дрались и ссорились.

Слишком больно терпеть столько умирания.

Но бывало, мы старались одолеть его или смеяться и на него плевать – но при этом держась подальше.

В лучшем случае мы его задерживали.

Смерть пришла за ней, но мы хотя бы могли заставить ее попотеть.



В том году зимой я работал на каникулах в местной фирме по укладке полов и ковровых покрытий. Они предложили мне постоянную работу.

В школе, в шестнадцать, я по многим предметам успевал хорошо, а по многим плохо, а любимым у меня был английский: мне нравилось писать, я любил книги. Однажды на уроке учительница упомянула Гомера, и все стали зубоскалить и смеяться. Они цитировали популярного персонажа из популярного американского мультика; я же не сказал ни слова. Они шутили над фамилией учительницы, а я после урока признался ей:

– Моим любимым героем всегда был Одиссей.

Мисс Симпсон несколько озадачилась.

Мне нравились ее озорные кудряшки и тонкие, испачканные чернилами руки.

– Ты знаешь Одиссея и не сказал об этом?

Мне стало стыдно, но остановиться я не мог. Я продолжал:

– Одиссей многомудрый, Агамемнон, царь мужей, и… – я поспешно подобрался, – Ахиллес быстроногий.

Я видел, что она думает: черт возьми!



Бросая школу, я не спрашивал у них разрешения.

Я сообщил об этом матери на ее одре болезни, я сказал Майклу Данбару на нашей кухне. Они оба заявили, что я не должен бросать школу, но я уже все решил. Это было моей многомудростью: счета нас просто затапливали, тягаться со смертью – занятие не дешевое, но я решил даже не поэтому. Нет, это просто казалось правильным, и добавить мне к этому нечего. И даже когда Пенни, посмотрев на меня, сказала, чтобы я сел рядом, я чувствовал только свою правоту и уверенность в себе.

Она с трудом подняла руку.

Протянула ее к моему лицу.

Я почувствовал раскаленное железо крыши, когда она встрепенулась на постели; это опять был один из тех оксюморонов – он поджаривал ее изнутри.

Она сказала:

– Обещай, что не бросишь читать.

Проглотила слюну: будто работала тяжелая машина.

– Обещай, дай мне слово, ладно, малыш?

Я ответил:

– Конечно.

И в этот миг ее надо было видеть.

Она вспыхнула рядом со мной на кровати.

Ее пергаментное лицо зажглось.



Что касается Майкла Данбара на кухне, то наш отец выкинул странную штуку.

Он посмотрел в счета, потом на меня.

Потом вышел во двор с чашкой кофе в руке и швырнул ее в забор – только не рассчитал угол, и чашка врезалась в землю, не долетев.

Прошла минута, он подобрал чашку; та было целехонька.



С того дня дверь стояла нараспашку, и смерть входила со всех сторон; она утаскивала все, что принадлежало Пенни.

Но наша мать ничего не отдавала добром.

Один из лучших вечеров был в конце февраля (почти полных двадцать четыре месяца), когда на кухне раздался голос. Было жарко и слишком сыро. Даже тарелки в сушилке потели, и это означало идеальный вечер для «Монополии». Родители были в гостиной, смотрели телевизор.

Я был цилиндр, Генри – машинка, Томми – собака, Клэй – наперсток. Рори, как всегда, был утюгом (никак иначе он утюг в жизни не использовал), он выигрывал и всячески перед нами выдрючивался.

Рори знал, что больше всего я терпеть не могу, когда хлюздят и злорадствуют, – а он делал и то и другое, вырвавшись далеко вперед, трепал каждого из нас по макушке всякий раз, как нам приходилось ему платить… пока, наконец, через несколько часов не началось:

– Эй.

Это был я.

– Чего?

Это Рори.

– У тебя выпало девять, а ты пошел на десять.

Генри потер руки; намечалась потеха.

– На десять? Ты чего это несешь?

– Смотри. Ты был здесь, правильно? Лестер-сквер. Так что отведи свою утюжную задницу на ход назад, на мою железную дорогу, и выкладывай двадцать пять.

Рори – в несознанку.

– Да десять было, я десять выбросил!

– Если не отступишь, я забираю утюг и выкидываю тебя из игры.

– Выкидываешь меня?

Мы потели, как барышники и аферисты, и Рори на сей раз решил потрепать себя – сунул руку в проволочную мочалку своей шевелюры. Руки у него тогда уже были весьма жесткими. А глаза тут же стали еще жестче.

Он улыбнулся, будто с угрозой, прямо мне в глаза.

– Шутишь, – сказал он. – Прикалываешься.