Хоан нахмурился, потому что картинка была не очень качественной. Если не считать согнутой спины и куртки, похожей на какую-то форму, цепляться было не за что. Даже висок лысой головы был почти не виден, потому что мужчина изогнулся над телом, делая снимок.

Черт, черт, черт.

Хоан покачал головой и максимально приблизил лицо к маленькому дисплею фотоаппарата. Почему куртка воспринималась как часть униформы? Покрой? Особенный синий цвет? Черный воротник и черные обшлага или, может быть, покрой рукавов? А что, если предположить, что куртка была куплена на складе ненужного обмундирования? И был ли такой склад в городе? Хоан очень в этом сомневался.

Он открыл компьютер и стал гуглить в поисках места, где можно было купить такую униформу. По-видимому, в Никосии не было магазинов со специализацией по военному обмундированию. Не исключено, что фотограф ходил в этой куртке долгие годы, а куплена она была не в Никосии.

Хоан вздохнул и снова нашел серию фото из Айя-Напы. Он ведь снимал, когда фотограф стоял около погибших на берегу? Нет, не снимал его, вот черт, почему он не снимал?

– «Алонсо, ты смешон. Ты паяц, ты ярмарочный скоморох. Если ты все-таки решишься отправиться в свой фарс-вояж…» Слово-то какое. – Альдонса кинула письмо на груду прочих писем. – Вот, господин Санчо, так и живем… Кстати, тот портрет, под которым вы сейчас стоите, изображает Диего Кихано, который приходится отцом моему Алонсо… нашему Алонсо, – добавила она не без горечи. – Именно с этим идальго путешествовал в свое время ваш достойный батюшка…

Хоан вернулся к снимку со склонившимся над телом фотографом. Неужели никто не в состоянии помочь найти его?

Санчо улыбнулся, будто извиняясь:

Он присмотрелся повнимательнее. Пожалуй, куртка не обязательно была частью военной формы, скорее блейзер гражданского типа. Материалом была, похоже, шерсть, какую использовали во время Первой мировой войны, но настолько старой она не могла быть, а в современной армии таких и в помине не было.

– Нет, то был мой дядюшка Андрес Панса. Он, сеньора Альдонса, вернулся из путешествия весьма раздосадованный и сказал своим сыновьям, что… Короче говоря, сеньора Альдонса, ехать с сеньором Дон-Кихотом выпало мне, потому что меня зовут Санчо. Отец мой меня так назвал… все мечтал, покойник, чтобы я стал губернатором на острове…

Если сделать предположение, что немец купил немецкое обмундирование в Германии, то кого об этом спросить? И вообще, как «черный воротник» и «синяя форма» звучат по-немецки?

Санчо улыбнулся и развел руками, как бы извиняясь за глупость отца. Как бы говоря: ну что поделаешь, мы с вами понимаем правила этой игры, чего уж там говорить, Кихано все равно не смогут заплатить за услуги по-настоящему…

После некоторых поисков выяснилось: «schwarzer Kragen» и «blaue Uniform», так считал гугл-переводчик.

– Вы достойный потомок своего знаменитого предка, – сказала Альдонса искренне, потому что весть о непрямом родстве Санчо и предыдущего оруженосца-Пансы оказалась для нее приятной неожиданностью. – Вам очень подходит имя Санчо. Тот, самый первый Санчо, что сопровождал Рыцаря Печального Образа, был по-настоящему верен… И был хоть простодушен и неграмотен, зато благороден сердцем, остроумен… Фелиса, не надо стоять за портьерой. Чего тебе?

Можно приступать. Хоан стал искать и сразу же нашел массу сайтов, на которых люди обсуждали униформу всех видов и делились информацией, откуда та или другая. Он выложил свой снимок фотографа в синей куртке и написал: «Кто-нибудь может сказать, чья это форма?»

Когда он закончил, была уже ночь.

Девчонка слегка покраснела, но только слегка. Пройдет немного времени, и, пойманная на горячем, она будет хранить невозмутимость. «Как только уйдет Алонсо, я уволю ее», – подумала Альдонса и похолодела от будничности этой мысли: как только уйдет Алонсо…

– Я хотела спросить, – сквозь краску смущения сообщила Фелиса, – когда накрывать на стол?



– Как только вернется сеньор Алонсо… Ступай.

На этот раз она, кажется, действительно ушла. Ну почему любая служанка, стоит ей освоиться в доме, сразу начинает шпионить за господами?!

Ответ появился на дисплее следующим утром. Когда Хоан открыл глаза, он почувствовал нестерпимую жару, в глаза ему бил свет, из-за которого тени в маленькой комнате казались еще чернее. Парочка утомленных гекконов, разомлев, устроилась наверху под перекладинами штор в ожидании вечерней прохлады.

– Сеньора Альдонса, – осторожно начал Санчо, – простите деревенщину, я хотел бы спросить…

«Ich weiss nicht wie alt diese Photo ist, aber mein Vater hat so eine gehabt. Seit zehn Jahren ist er pensioniert von der Strassenbahn München. Es ist ganz bestimmt dieselbe»[3].

– Спрашивайте, – сказала она как можно равнодушнее.

Женщина подписалась Гизела Варберг, немка, значит, так оно и есть.

– Гм… Сеньор Алонсо читал рыцарские романы?

Хоан вскочил с постели и стал делать перевод через компьютер. Ей было неизвестно, насколько старая фотография, но она узнала униформу, в которой ее отец работал кондуктором в мюнхенском трамвае.

Она сухо усмехнулась:

«О боже, что мне делать, что мне делать?» – заметался Хоан, потом стал гуглить: «Uniform Strassenbahn München». Хоан ожидал, что, возможно, придется искать несколько часов, но уже спустя несколько секунд сайт eBay предложит ему на продажу униформу, в точности такую, какая была на фотографе.

– Всего несколько штук, в юности… Упреждая ваш вопрос, сообщу, что сеньор Алонсо не верит ни в великанов, ни в злых волшебников и совершенно равнодушен к похождениям Амадиса Галльского.

«Alte Schaffnertasche, Uniform, Abzeichen, Strassenbahn München Trambahn, 399,00 Euro»[4].

– Сеньор Алонсо… – Голубые глаза мигнули. – Сеньор Алонсо действительно хочет нести в мир… счастье?

Слово «счастье» прозвучало в его устах как-то стыдливо и испуганно. Как будто маленький мальчик пробует на вкус медицинское название полового органа.

Голова Хоана упала на подушку. Понятно, что униформа та самая, но какого черта ему теперь делать? Прилететь в Барселону с блокнотом, полным записей и каких-то предположений, которые могут превратиться в две-три тематические статьи? Нет, этого недостаточно. Но как найти этого лысого мужчину в униформе и при встрече доказывать его связь с пропавшим беженцем, который, возможно, является джихадистом и прячется в Европе бог знает где?

– А что такое? – спросила она, внутренне подбираясь, но сохраняя прежний небрежно-любезный вид. – Что вы имеете против счастья для всего человечества, а?

В дверь комнаты Хоана постучали.

Он улыбнулся, пытаясь понять, издевается она или просто шутит.

Мальчик, стоявший снаружи, несколько секунд растерянно смотрел на одеяние Хоана в виде простыни, прикрывавшей голое тело, но потом все же отдал ему конверт, лежавший в руке. Когда Хоан взял конверт, мальчик в тот же момент словно испарился. Хоан не успел даже крикнуть вслед, как тот одним махом перескочил через ступеньки и исчез.

– Ничего… Как по мне – пускай, счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженный… Но сеньор Алонсо действительно верит в эту вашу легенду?

Внутри конверта была завернутая в листок бумаги фотография.

– В эту нашу легенду, – мягко поправила Альдонса. – А вы, Санчо, вы в нее не верите?

Хоан развернул листок и, бросив беглый взгляд, понял, что в этом виноват он.

Оруженосец замялся:

Закрыв глаза, он несколько раз судорожно сглотнул и снова посмотрел на снимок. Труп лежал на спине с перерезанным горлом и мертвыми остекленевшими глазами. Две купюры были вставлены между бледных губ. Две купюры по пятьдесят евро.

– Да как сказать…

Хоан отбросил фотографию от себя на кровать и посмотрел в сторону, борясь с ощущениями тошноты. Из-за жалких пятидесяти евро эта женщина решила рискнуть жизнью и проиграла. Если он напишет, что́ именно привело бедную женщину к смерти, все обвинения будут направлены против него. Потому что яснее ясного, что, если бы он не ввязался в эту историю, она была бы жива.

– Скажите, Санчо, – Альдонса пошла напролом, – а вы вообще-то хотите ехать с сеньором Кихано в это… такое своеобразное… путешествие?

Хоан посмотрел в пустоту. Но ведь он ввязался.

Санчо открыл рот – и закрыл его снова. Альдонса ждала; от ответа Пансы так много зависело, а она почему-то была уверена, что ответит он честно…

Он долго крутил в руке листок, потом взял себя в руки и прочитал написанный по-английски текст.

…Грохот в сердцах захлопнутой двери. Шаги; Альдонса услышала ЕГО голос раньше, чем на пороге комнаты обнаружилась высоченная фигура:

Хоан Айгуадэр, мы знаем, кто ты, но ты можешь не бояться, если будешь делать то, что мы скажем.

– Альдонса! Он опять ее бьет. Опять бьет Панчиту. А ее собственная мать не пускает меня в дом! Семейные, мол, дела, сами, мол, решат… Сор из избы… Ладно. Когда я надену латы, пусть она только попробует вякнуть про семейные дела! Эта скотина, ее отчим, он…

Иди своим путем и пиши обо всем в свою газету. До тех пор пока мы знаем, что мы впереди, мы будем давать тебе директивы, что делать. И пока ты не сдашься, мы позволим тебе жить.

– Алонсо, – тихо сказал Альдонса, и только тогда он заметил гостя.

* * *

И не забудь сообщить миру, что, когда мы нанесем удар, это будет очень болезненно.

– Друг мой Санчо…

Сегодня он произносил эти слова впервые в жизни. То есть нет – он повторял их часто, раздумывая о будущем, лежа ночью без сна; но теперь слова, обращенные к живому человеку, наконец-то наполнились смыслом.

Оруженосец опустился на колено:

Ты о нас услышишь.

– Пошли Бог вашей милости счастья в рыцарских делах и удачи в сражениях…

Абдул-Азим, шагающий на север.

– Друг мой Санчо! – Алонсо поспешил поднять его. – Вы… вы готовы принять пост губернатора на подходящем для этого острове?

Так говорил отец. «Прежде всего ввернем о губернаторстве и посмотрим, как он ответит».

10

Санчо рассмеялся. Без сарказма, без желчи – радостно, отдавая должное веселой шутке.

Асад

У Алонсо немного отлегло от сердца.

Тот, что отправлялся с отцом, был тучен и корыстолюбив; когда ему напомнили о губернаторстве, только кисло поморщился. Он постоянно требовал денег – какой-то платы, каких-то «суточных»; Алонсо не оставляла мысль о том, что именно из-за его предательства отец и погиб. Умер на обочине пустой дороги, всеми брошенный, захлебнулся в грязной луже, избитый, не в силах подняться… Люди, которым он хотел помочь, бросили его валяться в грязи, а тот Панса ограничился телеграммой домой…

Асад дрожал всем телом, но что это было? Сновидение или реальность?

Усилием воли Алонсо отогнал черное воспоминание.

– А мы тут как раз говорили о счастье для всего человечества, – улыбнулась Альдонса.

Он видел очень отчетливо, как его дочери стояли в дверях, одетые в платья цвета лаванды, Нелле шесть лет, Ронье – пять. Изящными плавными движениями они махали ему, а заболевшая Марва стояла между ними со слезами на глазах, держа руки на округлившемся животе с третьим ребенком. Взглядом она прощалась. Это было не прощание любящей четы перед кратковременным расставанием, а безутешное расставание, которое до сих пор отзывалось в душе Асада непомерной болью; через мгновение служба безопасности Саддама посадила его в черный фургон. Происходило это шесть тысяч суток тому назад. Ночи и дни, лета и зимы, наполненные болью в бесчисленные мгновения, когда мысли вспыхивали, не получая ответа на вопрос, где же его семья. И вдруг сейчас он стоял тут, удивленный и обессиленный, перед ошеломляющей ясностью, от которой чуть не остановилось сердце. Шестнадцать ужасных лет неведенья исчезли из его сознания за доли секунды, потому что он наконец получил информацию, что они живы.

Оруженосец крякнул:

– Да уж… О счастье хорошо поговорить перед ужином, пищеварению вроде бы способствует…

Картинка сменилась, Марва опять перед ним, но сейчас ей двадцать один год. Прекрасная, как лучезарный рассвет. Самир держит свою старшую сестру за талию и гордо улыбается. «Я не могу мечтать о зяте, который был бы лучше тебя, Заид, – говорит он. – От имени нашего отца я передаю в твои руки жизнь и судьбу Марвы и желаю, пусть к нам ко всем придет счастье, да будет благословен Аллах».

– Вы голодны, – спохватилась Альдонса. – Пойду распорядиться насчет ужина…

Алонсо мягко поймал ее за локоть:

Она была плодовитой и верной женой. И все, о чем только маленький беженец из Ирака мог мечтать в своей жизни, осуществилось. Семь лет вместе, в полной гармонии с Богом и со всем миром, но затем все вдруг кончилось.

– Надень, пожалуйста, тот кулон… мой любимый. Пусть будет праздник!

– Цепочка порвалась, – грустно улыбнулась Альдонса. – Я снесла ее чинить к ювелиру.

В полусне Асад прошептал ее имя и в ту же секунду почувствовал, как она прижалась к нему своим телом; испытав облегчение, он протянул ладонь назад и ощутил нежную кожу и тепло, жаркое дыхание спящей женщины, от которого его сердце могло то бешено биться, то замирать. Все тягостные мысли были вытеснены неудовлетворенной чувственностью и отсутствием близости в течение долгих лет; он обернулся и с закрытыми глазами вдохнул аромат женского тела. В таком полусонном состоянии его руки осторожно двинулись вдоль спины, в то время как ее дыхание становилось тяжелее и глубже. Кожа ее бедер была влажной и горячей, одним движением она повернулась и раздвинула ноги, чтобы он понял, что она восприняла его зов.

* * *

Алонсо пребывал в прекрасном расположении духа. Добрая примета – оруженосец прибыл вовремя, и звать его Санчо, как и того, первого.

– Ты уверен? – откуда-то, неизвестно откуда, прозвучал ее шепот.

Разумеется, не избежать визитов досужих соседей. Разумеется, они все припрутся сюда под разными предлогами, и первым явится, конечно, Карраско…

Асад приблизил лицо к ее лицу и ощутил, как ее горячие губы и язык с жадностью принимают его поцелуй, и ее руки скользнули вниз и разбудили его тело.

Фелиса подавала на стол. Наливая вино в бокал Алонсо, она наклонялась так низко, что касалась грудью его руки; Алонсо не было неприятно, наоборот – он улыбался. «Наверное, это потому, что я добрый сегодня, – думалось ему. – У меня хватит приязни на всех, в том числе на глупенькую Фелису…»

Он украдкой поглядывал на Альдонсу, но та, казалось, с увлечением слушала Санчо и не обращала внимания на почти неприкрытые вольности, нахально творимые под самым ее носом. Правда, и Фелиса умела выбрать момент – пополняла бокал Алонсо только тогда, когда Альдонса отворачивалась.



– Господин мой, – начал Санчо со смущенной улыбкой. – Вы позволите, я уже буду вас так называть? С тех пор как семейство Панса переехало под Барселону… об истории странствующих рыцарей приходилось судить со слов тех Панса, что возвращались из похода. Признаться… мой дядюшка Андрес, который сопровождал в походе вашего батюшку… он понарассказывал всякой ерунды, но ведь его у нас на хуторе каждая собака знает как, простите, брехуна. Мой отец не таков, иначе не назвал бы меня Санчо. Но вы все-таки скажите, сеньор Алонсо, что, ваш батюшка преуспел в походе? Защитил кого-нибудь? Спас?

Алонсо посмотрел Санчо в глаза; кажется, он был искренен. Он был простодушен, как и положено, и спрашивал без тайного умысла, без подковырки.

Когда он раскрыл глаза, его душили слезы, и он не знал почему. Словно это было предупреждением, что грядущий день ничего хорошего не принесет. Как ясное осознание того, что ты провалишься сегодня на экзамене, как подтверждение того, что накануне тебе поставили диагноз о неизлечимом раке или что твоя любимая изменила и бросила тебя. Как будто все в жизни рухнуло и ты погрузился в хаос. Вот так и было в этот полуреальный миг, когда он вдруг обнаружил, что, лежа на боку, смотрит на стену в квартире Розы, она сама, раздетая, рядом с ним, а в полуметре от его головы первая страница газеты с неотчетливой фотографией его давно пропавшей жены.

– Мой отец Диего Кихано, – сказал Алонсо медленно, – был образцом рыцарской доблести и подлинного милосердия… К сожалению, пространствовал он недолго. Мой отец вступился за работников, над которыми издевался хозяин… а хозяин пообещал работникам денег, если они изобьют отца. И они избили его, и он умер…

Такой была реальность, и Асад чуть не задохнулся.

Алонсо замолчал. Посмотрел на Альдонсу; та сидела прямая, невозмутимая, и он проклял себя – зачем понадобилось говорить об этом как раз перед выездом? После всех этих ночных сцен? И кто знает, что она скажет сегодня ночью… Или о чем промолчит, закусив зубами край подушки…

На его плечо легла чья-то рука.

– Правда, говорят, лысая, а кривда чубатая, – кашлянул Санчо. – Бог им судья… Только вот я смотрю… такая куча, простите на слове, благородных господ здесь на портретах… Может, вы расскажете мне, оруженосцу, какую-нибудь… историю с хорошим концом? Кто вдову защитил, кто за обездоленного заступился… да?

– Ты проснулся, Асад? – раздался тихий голос.

Молчание.

– Роза? – Он стиснул зубы и нахмурился. К таким мгновениям трудно быть подготовленным.

Альдонса невозмутимо пила воду. Маленькими аккуратными глоточками.

– Что случилось? – спросил он, не желая услышать ответ.

– Друг мой Санчо, вот история рода Кихано, – Алонсо обвел рукой портреты. – Все эти господа были наследниками Дон-Кихота, и каждый из них, достигнув зрелых лет, надевал доспех и отправлялся в странствия. О каждом из них слагались легенды…

Алонсо сделал паузу. Как бы для значительности, а на самом деле затем, чтобы из множества деяний своих славных предков выбрать самую что ни на есть убедительную «историю с хорошим концом»…

– Ты потерял сознание в постели, а потом был в беспамятстве и непрерывно рыдал. Я пыталась разбудить тебя, чтобы освободить от кошмара, но безуспешно, и я заснула. Ночью мы занимались любовью, и затем ты заснул спокойным глубоким сном, – невозмутимо продолжила она. – Это все. Но почему ты потерял сознание, Асад? Что с тобой?

– Вот, друг мой Санчо, слева от лестницы вы видите портрет Алонсо Кихано-четвертого. Этот человек был требователен к себе и к другим; некоторые называли его фанатиком. Но неправда, что он призывал сжигать на кострах всех, кто не разделял его убеждения; это домыслы, каких много вокруг семейства Кихано… Алонсо-четвертый знаменит тем, что спас ребенка от чудовищной бешеной собаки!

Резким движением он поднялся и перевел взгляд с ее лица на газетную вырезку за спинкой кровати.

Санчо странно улыбнулся – и почему-то взглянул на Фелису.

– Ты в курсе, что демонстрируешь мне своего смуглого дружка? – засмеялась она.

Задребезжал дверной колокольчик.

Асад опустил взгляд и потом с чувством вины посмотрел на нее.

* * *

– Я ведь не знал, где нахожусь. Ты – мой лучший друг, и если бы я знал…

Альдонса пила, хоть ее уже мутило от этой воды; Диего Кихано, несчастливый отец Алонсо, смотрел на нее с портрета.

Так надо, молча говорил дон Диего. (Альдонса отлично помнила его – они с Алонсо уже были мужем и женой, когда однажды, двадцать восьмого июля, Диего Кихано ушел в свое странствие.) Так надо, терпи. Будь достойной подставкой для статуи прекрасной Дульсинеи…

Она поднялась на колени, по-прежнему полностью обнаженная, и приложила палец к его губам.

– Сеньор Карраско, – сообщила Фелиса.

Альдонса нахмурилась. Сказаться больной? Уйти к себе?

– Тсс, глупый мужчина. Ты все еще мой лучший друг. Мы ведь никому не изменяем, правда? Мы всего лишь два верблюда, пути которых пересеклись, so to speak[5]. – Она сердечно рассмеялась, но Асад не обрадовался ее шутке.

Это была бы слабость, в Альдонсином роду не водилось слабачек. А как ее свекровь, мать Алонсо, шла за гробом своего замученного мужа? Прямая, как гвадаррамское веретено, с невозмутимым, будто высеченным из мрамора лицом…

– Это не так, Роза. Мне есть кому изменять, именно это так подействовало на меня вчера.

И той же ночью умерла от сердечного приступа.

Она прикрыла одеялом грудь.

– Добрый день, милейший Алонсо. – Юнец Карраско уже стоял в дверях. – Добрый день, дорогая Альдонса… О-о-о, так это и есть наш оруженосец?

– Я не понимаю, кому же ты изменяешь?

– Это не вполне ваш оруженосец, – отозвался Алонсо с недоброй улыбкой. – Это наш оруженосец, любезный Самсон… Присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор… Санчо, это Самсон Карраско, друг семьи.

Асад встал, взял газетную вырезку и внимательно рассмотрел ее. Он много лет был верен своей любимой в надежде снова найти ее, и вот теперь, когда узнал, что она жива, в ту же ночь он отдался другой женщине.

* * *

Асад рассмотрел дату вверху вырезки. Это было всего несколько дней назад, и теперь он полностью убедился, что это В САМОМ ДЕЛЕ Марва. Она стояла в свете прожекторов, и лицо ее было искажено болью. Ему пришлось заставить себя смотреть на нее, в ее глазах было бессилие и чувство безнадежности, а по платью, висевшему на ней, и измученному лицу было видно, что жизнь ее была кошмарной. Но, несмотря на это, ему показалось, что в ней достаточно силы, чтобы защитить женщину, стоявшую рядом. Но кто же вторая? Определенно, взрослая женщина, хотя лица не было видно. «Ронья или Нелла, которые стали ростом выше Марвы?» – спросил он себя.

Карраско переминался с ноги на ногу:

И снова его одолели рыдания. Асад не знал, как выглядят его собственные дочери. А если здесь стоит его дочь, то где же вторая? Где Нелла, где Ронья? Кто есть кто?

– Нет-нет, Алонсо, я не хотел бы… у вас домашний, в некотором роде семейный ужин… Я всего на минутку. Алонсо, можно вас на пару слов?

– Я слушаю. – Алонсо пожал плечами: – Здесь все свои.

– Алонсо, – гость замялся, – вы жаловались на бессонницу, так я добыл для вас великолепное снотворное! Куда лучше обыкновенной цикорной воды!

11

И торжественно замолчал, очевидно, дожидаясь похвалы.

Карл

– Он прекрасно спит, – холодно сообщила Альдонса. – Можете мне поверить, он спит, как ребенок.

– Взгляни-ка сюда, Карл, – сказал Гордон с белым, как снег, лицом. Он показал некрупное, с красноватым оттенком, выпуклое пятно на щеке. – Боюсь, что это рак кожи, потому что этим летом я очень много бывал на солнце.

Карраско не смутился:

Карл рассмотрел поближе. Вид действительно был непривлекательный.

– Очень хорошо, дорогая Альдонса, это просто прекрасно… Но волнения, но магнитные бури, изменение атмосферного давления – это все очень влияет на людей, подобных нашему Алонсо. Я сам в такие дни плохо сплю, что уж говорить о…

– Насколько я могу судить, тебе лучше держать свои лапы подальше от него, я давно не видел такой мерзости.

Он запнулся. Вздохнул, обернулся к Пансе:

Потерянный голос Гордона задрожал:

– Санчо, любезный Санчо! С вами мне надо тоже переговорить… Потом, конечно. Потом. Вы ведь будете сопровождать нашего идальго в походе, а странствия рыцаря – это не прогулка за грибами, здесь может быть много непредвиденных случаев, ситуаций, травм, как физических, так и моральных… А я чувствую ответственность за здоровье Алонсо. За его душевное здоровье.

– Не трогать, значит? Так это все-таки раковая опухоль?

Алонсо весело подмигнул:

– Я ведь не дипломированный медик, правда? Но могу тебе сказать, что если ты его будешь теребить, то выльется море гноя, а мне здесь этого не надо. Это чертовски большой прыщ, Гордон.

– Самсон, за последнюю неделю ты похудел и плохо выглядишь. Нельзя, чтобы доктор, переживая за пациента, сам угодил на больничную койку…

Невероятно, сколько радости может появиться на лице человека при упоминании о море гноя.

– Я успокоюсь только тогда, когда ваш поход благополучно завершится, – отрезал Карраско, взгромождаясь за стол прямо напротив Санчо. Чуть поспешно кивнул Фелисе, предлагая наполнить его бокал. Выпил, промокнул салфеткой губы. – Санчо… На вас ложится большая ответственность. Я научу вас некоторым тестам.

– А еще что-то есть? Потому что дел у меня выше головы, – сказал Карл, и это не было абсолютной ложью. Потому что ему предстояло пожевать никотиновую жевательную резинку, положить ноги на стол и прикрыть глаза на время, пока на дисплее компьютера не появятся свежие новости.

– Отправлялся бы ты с нами, – предложил Алонсо, отхлебывая от своего бокала.

Гордон постоял немного, приходя в себя, потом ответил:

– Я рад, что ты еще способен шутить, Алонсо… – кисло улыбнулся Карраско. – Санчо, запомните: вы с вашим хозяином должны видеть одно и то же. Если вы увидите мельницы – Дон-Кихот смело может с ними сражаться. Но если вы будете видеть мельницы, а сеньор Кихано – великанов, тогда срочно надо возвращаться назад, это я вам как доктор говорю…

– Да, а еще этот псих опять позвонил мне! Не проходит дня, чтобы он не звонил с рассказом, чем он занят.

Санчо перевел наивный взгляд с гостя на хозяина и обратно, вздохнул, развел руками:

– Вот как! – Карл вздохнул и протянул руку к пачке никотиновой жвачки. – Ну рассказывай, что этот идиот сообщил тебе сегодня?

– Сеньор Алонсо, не понимаю, чего от меня хочет этот господин…

– Он повторил, что когда достигнет цели, то отрубит отцу и матери голову своим самурайским мечом. Потом выйдет на улицу и будет рубить всех, кто окажется у него на пути.

Карраско нахмурился.

– Самурайским мечом, как интересно. Он, может быть, японец?

– Видите ли, Санчо, – Алонсо примиряюще улыбнулся. – Семейство Карраско – друзья семьи Кихано… Эта дружба длится вот уже несколько столетий.

– Нет, он датчанин, я думаю. Я записал разговор, хочешь послушать?

Альдонса хмыкнула.

– Избави бог, спасибо, не надо! И ты снова подумал, что все это он говорит всерьез?

– Я психиатр, – сварливо сообщил Карраско. – То есть я начинающий психиатр, но мой отец, тоже Самсон Карраско, он был светилом психиатрии. Он наблюдал еще дедушку нашего Алонсо, и уж конечно, он наблюдал его отца… У меня есть архивы двухсотлетней давности! Для психиатрии очень важны наследственные связи, и, зная историю семьи Кихано, я могу многое предсказать… – Тут он сжал губы и скорбно покачал головой: – Наследственность… Вы понимаете? У семьи Кихано такая наследственность, что…

– Да, а иначе он не звонил бы каждый день, правда?

И Карраско сложил брови домиком, а Санчо обернулся к портретам на стене – теперь он разглядывал их с подозрением, будто желая отыскать искорку сумасшествия в печальных глазах предков Алонсо.

Карл зевнул.

– Санчо, не принимайте все это слишком близко к сердцу, – вкрадчиво сказала Альдонса. – Так называемая психиатрия больше здоровых сделала больными, чем больных – здоровыми. На самом деле слухи о так называемом безумии Рыцаря Печального Образа сильно преувеличены.

– Так ли преувеличены, дорогая Альдонса? – не сдавался Карраско. – Еще в детстве отец заставлял меня на память заучивать отрывки из медицинских статей, в частности такое вот определение: «Безумие Дон-Кихота носит характер паранойяльного бреда. При этом бред носит систематизированный характер. Бредовыми являются не идеальные нравственные устремления Дон-Кихота, а форма и способы их исполнения. Можно думать, что у благородного рыцаря наступило возрастное снижение психики, проявляющееся в сентиментальности, неадекватном восприятии рыцарских романов, неспособности реально оценивать свои физические возможности».

– А лучше сообщи-ка ты о нем нашим коллегам наверху, Гордон. Тут, в подвале, нам незачем вешать на себя этого идиота. Милое будет дельце, если ты его не остановишь, а он возьмет да зарубит двадцать человек, а?

– Это безграмотно, – поморщился Алонсо. – Самсон, я не знаю, как насчет медицины, но в грамматическом отношении этот отрывок ниже всякой критики. Безумие носит характер, бред тоже носит характер… Кто кого носит?

Гордон широко раскрыл глаза. Уж этого он точно не хотел.

– Уж лучше чирей на заду, чем лекарь в доме, – невозмутимо добавил Санчо. – Потому как чирей лопнет, а лекарь, пока не уморит, не отступится…

– Ну вот! – Карл вздохнул еще раз, когда зазвонил телефон, и неохотно взял трубку. Звонили с третьего этажа. – Нужно немедленно явиться в командный пункт, – устало сказал он. Как жаль, придется обойтись без небольшого отдыха. – Похоже, нам через пять минут предстоит присутствовать на представлении преемника Бьорна. Попросим Всевышнего, чтобы им не стал Сигурд Хармс.

Карраско глянул на него с плохо скрываемым презрением:



– Ладно, сеньор Санчо, «лекарям», как вы изволили выразиться, можно не доверять… Но источник, которому принято верить… Надеюсь, понятно, о какой книге я говорю? Так вот в этой книге написано буквально следующее: «…мозги его высохли, и он совсем рехнулся». Рехнулся! А сегодня, в свете достижений современной науки, можно смело утверждать, что у несчастного прародителя Дон-Кихотов имела место вялотекущая паранойяльная шизофрения, осложненная атеросклерозом!

Уже второй раз на протяжении недели Карл стоял в зале руководства, зажатый толпой коллег, в облаке разнообразных запахов, и ему скорее хотелось послать все это к чертям собачьим. Разве обладатели выдающихся носов, изобретающие туалетную воду и духи, хоть раз подумали, что произойдет с их идеальными творениями, когда все эти запахи, призванные вызывать эйфорию чувств, отделятся от тела, которое целый день обливалось потом? Уж не говоря о том, что тяжелая артиллерия стариков будет сочетаться с девичьими ароматами молодых коллег – вся эта дрянь вроде «Хуго Кляйна», или как там это дерьмо называется?

Некоторое время над столом стояла тишина. Санчо готов был ввернуть присказку – но в последний момент осекся. Не решился.

Начальница управления полиции вышла вперед.

– Возможно, Рыцарь Печального Образа был действительно оригинален в поступках, – мягко сказала Альдонса. – Но те совершенно здравомыслящие люди, которые издевались над ним, лицедействовали перед ним и играли с ним в «Дон-Кихота», – неизмеримо хуже.

– Может быть, кому-то покажется неэтичным, что я назову преемника раньше похорон Ларса Бьорна. Я не стала бы этого делать, но в отделе особо опасных преступлений накопилось очень много дел, и, кроме того, у меня уже есть предварительная договоренность относительно этой должности. Я совершенно уверена, что этот человек справится с ней лучше, чем любой другой.

Это она напрасно, подумал Алонсо. Самсона можно терпеть, иногда его общество занимательно, но намекать ему на роль его предков в истории донкихотства…

– Значит, Терье Плоуг, – шепнул Карл Гордону.

– Сеньора Альдонса! – шипящим шепотом начал Карраско. – Вот уже не в первый раз я слышу… – он махнул рукой гобелену, будто призывая его в свидетели, – все эти сказки о том, что мой предок Карраско, в честь которого меня назвали Самсоном… что этот достойный человек будто бы погубил Рыцаря Печального Образа – все это ложь! – Карраско обернулся к Санчо, и указующий перст едва не уперся оруженосцу в грудь. – Он спас его! Он его спасал, немощного старца, спасал, возвращая домой… Да, он в какой-то степени лицедействовал, представившись Рыцарем Белой Луны, но Дон-Кихота он одолел в честном поединке! И что бы ни говорили некоторые…

Но Гордон покачал головой и показал назад. Там стоял Терье Плоуг, и он определенно не выглядел как человек, получивший повышение.

– Не волнуйтесь так, – улыбнулась Альдонса. – В конце концов, разве вы можете нести ответственность за деяния своих предков?

– Я уверена, все присутствующие согласятся, что выбор сделан совершенно правильно. – Начальница управления повернулась к двери своего кабинета. – Можешь войти, Маркус.

Санчо удрученно покачал головой:

По залу пробежал шум, когда вышел Маркус Якобсен, бывший начальник отдела. Прошло шесть лет с тех пор, как он вышел на пенсию, чтобы ухаживать за своей больной раком женой. Его появление вызвало сначала пару аплодисментов, а через секунду оглушительные овации, свист и топот, чего никогда не наблюдалось раньше в этом торжественном интерьере.

– Прошу прощения, господа… Пусть лекаришки глупый народ – но ведь и в семействе Панса слыхали, будто бы Рыцарь Печального Образа, отправляясь в свой первый поход, вот как раз двадцать восьмого июля… что он был тоже, как бы…

Маркус был тронут, но секунду спустя он сунул пальцы в рот и издал такой свист, что проигнорировать его было невозможно.

И Санчо покрутил пальцем у виска, стараясь при этом, чтобы жест вышел как можно более деликатным.

– Спасибо, – сказал он, когда в зале наступила тишина. – Какой прием в момент возвращения! Я знаю, большинство считает, что я уже свое отслужил. Надеюсь, это не так. Думаю, несмотря на свой возраст, я могу еще немного потрудиться.

– Людям свойственно называть безумным все, что выходит за рамки их понимания, – сухо отозвалась Альдонса. – Когда человек отправляется в далекое трудное странствие, чтобы заступаться за обиженных, на которых, кроме него, всем плевать… конечно, такого человека легче вообразить больным.

Он снова призвал всех к тишине, так как отовсюду опять послышались радостные крики.

Лицо Карраско приобрело нездоровый пурпурный оттенок. Заливая обиду, психиатр приложился к бокалу – благо Фелиса была начеку и вовремя успела наполнить его.

– Я очень огорчен из-за того, что случилось с Ларсом Бьорном. Он был надежным товарищем и хорошим полицейским, и у него впереди было много лет жизни. Несколько часов назад я разговаривал с его вдовой Сусанной и поэтому знаю, что на их семью обрушился еще один удар. Йесс, брат Ларса, вчера покончил жизнь самоубийством.

– Но ведь наш сеньор Алонсо, – медленно сказал Санчо, – ведь он тоже отправляется в далекое и трудное… и опасное… и что там говорить, чреватое колотушками путешествие… отправляется ради всеобщего счастья. Посмотрите на него – ведь он в здравом уме?

Он помолчал немного, чтобы слушатели осмыслили это сообщение.

И все посмотрели на Алонсо, а он поднял свой бокал и осушил его.

– Какое-то время я буду начальником отдела убийств после Бьорна. Я с гордостью беру на себя эту миссию и буду выполнять ее в духе отдела «А». С разрешения начальника управления полиции, я хотел бы все же называть отдел «А» отделом убийств, пока буду сидеть там, в угловом кабинете. Пусть за нами останется право называть место своей работы так, как нам нравится.

– Здравый ум, – сказал он глухо, – здравый смысл, душевное здоровье… велит нам пройти мимо матери, которая, опоив маковым настоем грудного ребенка, тащит его собирать милостыню…

Его слова были встречены аплодисментами. Хлопал даже Карл.

– Да, но… – осторожно начал Санчо. – Но… сможет ли благородный идальго заменить младенцу мать? Пусть даже такую скверную? И куда он денет мальца – в приют? Или сам станет его воспитывать? И сколько таких мальцов ему придется в конце концов подобрать?



Карраско молча сопел, наливаясь вином; Алонсо понял, что дал втянуть себя в спор. Что ему трудно сдержать себя, что он не сможет остановиться.

Именно Гордон первым отреагировал на незнакомый аромат в подвале. Словно получив удар по голове, он остановился и пошевелил ноздрями. В любом случае запах был приятным.

– Маленькая Панчита, наша соседка, которую каждый день бьет ее скотина-отчим… тоже любит свою мать! А мать заступается за мужа, выгораживает этого… эту сволочь! А Панчита ее любит! А мы терпим и проходим каждый день мимо этого дома…

– Роза? – с надеждой, чуть слышно произнес Гордон. Он не видел ее много месяцев, и именно для него ее трагедия стала самым сильным ударом. Но надежда, как известно, умирает последней, и часто она и есть то единственное, что остается человеку.

– Алонсо, – тихо сказала Альдонса.

Карл похлопал его по плечу.

Алонсо опустил плечи:

– Наверное, это Лиза из архива, Гордон. Не надейся, что Роза когда-нибудь явится сюда, в управление полиции. – Он хотел еще раз похлопать его по плечу, когда из кабинета Карла вышла Роза.

– Какого дьявола вы пропадаете, мы уже полчаса ждем вас?!

– Нет, все в порядке… Санчо, друг мой Санчо, ну конечно же, я не сумасшедший. Был бы я сумасшедшим – ни за что не пошел бы никуда, да и Самсон, – Алонсо чуть усмехнулся, – никуда не пустил бы меня… Вы думаете, я не понимаю, как буду выглядеть со стороны? Копье, латы, фамильный шлем? Я понимаю, Санчо. Те, за кого я вступлюсь, не скажут мне ни единого доброго слова. Даже те, которым я на самом деле смогу помочь. Никто. Они будут плевать мне вслед. Они будут кидать в меня камнями и комьями грязи. Если я упаду – они будут топтаться по мне, если попытаюсь усовестить их – они будут ржать и хлопать в ладоши. Издевательства, унижения, кровь и грязь – вот что ждет меня в дороге, а вовсе не слава. А я в здравом уме. И я почему-то иду? Почему, а?

И это сказал человек, сам пропадавший целых два года!

– Почему? – тихо спросил Санчо. – Вы, наверное, верите, мой господин, в эту старую легенду? Что с каждым шагом Росинанта… приближается новый Золотой Век, и когда-нибудь новый Дон-Кихот сумеет защитить, ну, всех на свете несправедливо обиженных. Что одно его имя будет вселять, ну, ужас в сердца негодяев… И наступит время, когда не будет униженных нищих старух, и брошенных детей, и этих, ну, падчериц, которых избивает отчим…

– Какая радость, Роза! Добро пожаловать, даже если ты прибыла к нам с кратким визитом. – Карл широко улыбался, давая понять, как сильно ее не хватало тут.

– Золотой Век никогда не настанет, – жестко сказал Алонсо. – Вернее… нет. Не так. Не знаю, настанет ли Золотой Век. Знаю, что должен идти… Что на дороге должен быть Дон-Кихот. Что он должен любить Дульсинею…

Он набрал в грудь воздуха. Наверное, он сказал бы что-то очень важное – но речь его оборвал Карраско, уже пьяненький, но все еще переживающий обиду:

Судя по выражению ее лица, приветствие Карла показалось ей чересчур бурным. А вот объятиями Гордона она осталась довольна – им двоим было что вспомнить.

– Да, кстати, насчет наследственности! Мы тут все спорим, был ли Рыцарь Печального Образа сумасшедшим в медицинском смысле этого слова… Допустим, это действительно спорный вопрос. Но вот наследственность Дон-Кихота… Для того чтобы оказаться в зоне риска, сеньору Алонсо достаточно иметь в предках одного только сеньора Кристобаля Кихано!

– Мы устроились здесь, потому что тут много места. Заходите.

Карраско встал и, покачиваясь, направился к портрету за портьерой. Дернул в сторону тяжелый бархат, открывая взглядам бледное, одутловатое лицо со стеклянными глазами; еще один портрет, еще один Дон-Кихот, но только стыдливо задернутый шторкой от посторонних глаз.

Карл хмыкнул. Два года ее не было, и вот опять, черт побери, она уже командует ими и хозяйничает в его кабинете. И вообще, что значит «мы»? Она что, имеет в виду Асада?

– Это, милейший Санчо, – с нажимом произнес Карраско, – прямой потомок Рыцаря Печального Образа, один из предков нашего Алонсо, который в свое время тоже вступил на стезю донкихотства… Это сеньор Кристобаль Кихано! Диагноз на диагнозе, принудительное лечение не представилось возможным провести, в конце концов безумец погиб от аркебузной пули… И этот человек – предок нашего Алонсо! А вы смеетесь надо мной, когда я предлагаю сеньору Кихано еженедельные психиатрические тесты…

Так оно и было, они нашли Асада сидящим на месте Карла со следами слез на потемневшем лице.

– Фелиса, ты оглохла, кто-то пришел, – излишне резко сказала Альдонса.

– О боже, друг. Похоже, ты совсем не в себе. Это из-за Ларса и Йесса?

Тот тупо смотрел в пространство, но все-таки покачал головой.

Карраско замолчал. Возможно, понял, что, протрезвев, пожалеет о сказанном.

– Сеньор Авельянеда! – объявила Фелиса.

– Смотрите! – Роза положила на стол Карла несколько газетных вырезок и на одной из них показала на женщину. – Асад действительно близок к помешательству, Карл, и понятно почему. На протяжении долгих лет он вешал нам лапшу на уши, мол, в Дании у него есть жена и дочери. Но разве мы когда-нибудь видели их? Когда-нибудь он рассказывал нам какие-то подробности о них? Он вообще говорил что-то про них в последние годы? Нет, ничего не говорил, но сегодня Асад решил рассказать мне правду о своей семье. Он потерял всякий контакт с женой Марвой и двумя дочерьми шестнадцать лет назад и постепенно привык к мысли, что их больше нет в живых. Но вчера случилось нечто неожиданное.

– Добрый вечер, любезные сеньоры, – радостно забормотал сосед еще заранее, в коридоре. – Ой… Кто это у вас? Неужели прибыл тот самый Санчо Панса? Здравствуйте, здравствуйте, любезный Санчо!

Карл нахмурился и посмотрел на отвернувшегося Асада.

Как трогательно он разыгрывает удивление. Слыхом, мол, не слыхивали о появлении Санчо, а зашли просто так, по-соседски…

– Да, вижу, ты уже понял, Карл, это правда, – сказала Роза. – Вчера вечером Асад обнаружил, что вот на этой вырезке фотография его жены Марвы.

– Алонсо, мой друг, я зашел по-соседски… За стол? Нет, нет, неловко…

Карл посмотрел на фотографию и прочитал текст, в котором рассказывалось об очередном трагическом бегстве через Средиземное море, в этом случае на Кипр.

– Санчо, это наш сосед, сеньор Фернандо Авельянеда, благородный идальго… Сеньор Авельянеда, сделайте милость, присаживайтесь. Фелиса, еще один прибор…

– Ты уверен, Асад? – спросил он.

– Прошу, прошу вас, без титулов!.. Я зашел на одну минутку. Скоро двадцать восьмое июля, я понимаю, что у вас и без меня дел невпроворот… Я вот принес то, что мы с женой у вас брали читать: «Срок для Амадиса», «Ловушка для Амадиса», «Амадис в беспределе»… Потрясающие книги! Потрясающие! Невозможно оторваться, какое напряжение, какой размах действия, какой герой… А вот «Амадис против Фрестона» мы еще не читали, можно взять? А для жены – «Рыцарь моей страсти». Она очень просила… Я на минутку, я сейчас уйду!

Асад обернулся и кивнул. Уголки его рта дрожали, глаза были пустые и мертвые. Он даже не моргал.

И, приговаривая таким образом, Авельянеда оказался там же, где перед тем Карраско, – за столом.

Карл не знал, как реагировать. Что бы он ни сказал сейчас, все будет неуместным. Они никогда и ничего толком не знали об этом человеке, который находился рядом с ними. И как теперь быть? Как жить с той правдой, которая наконец выплыла наружу?

– Мне неловко, право же… И меня ждет жена…

– Ну хорошо, – сказал Карл и сделал небольшую паузу. – Значит, так ты об этом узнал, Асад, и тебе полегчало?

Асад долго сидел, собираясь с мыслями, прежде чем что-то сказать.

– «Амадисом против Фрестона» у меня сынишка зачитывался, – подал голос Санчо. – Все семейство на Амадисе помешалось: «Капкан для Амадиса», «Меч Амадиса», «Амадис на зоне»… Однако, милостивый сеньор, я по простоте своей думал, что это для простых людей книжки. Что благородные господа ими брезгуют… – Санчо смотрел на Авельянеду столь же спокойно и бесхитростно, как перед тем смотрел на него, Алонсо, интересуясь добрыми деяниями Дон-Кихотов.

– Прости, Карл, мне действительно жаль, что так вышло, – наконец произнес он и положил ладонь на руку Карла.

Авельянеда рассмеялся:

Его рука полыхала огнем.

– Любезный Санчо, вы касаетесь давнего спора… Я говорю и утверждаю, что рыцарские романы, если их понимать правильно, не могут принести вреда, а наоборот, приносят пользу. Рыцарские романы, друг мой, вечны. Им подвластны как простолюдины, так и идальго, так и сам король… Верите ли – однажды, вернувшись домой, я застал все свое семейство в слезах – они плакали, потому что Амадис умер! И как же благородны и искренни были эти слезы… Рыцарские романы развлекают и взывают к добрым чувствам. Они не обманывают людей, уставших от повседневных забот и работы: добро в них непременно побеждает зло. В них описывается, как должна быть устроена жизнь, а не как она устроена на самом деле – в этом их неоспоримое достоинство!.. Разумеется, если не верить в них безоговорочно, как в конце концов поверил, – Авельянеда со вздохом взглянул на гобелен, – наш Рыцарь Печального Образа…

– Но так надо было, Карл. Я не мог по-другому.

– Прекрасно, но ведь больше такого не будет, я надеюсь?

– А собственно, коли Рыцарь Печального Образа взялся подражать Амадису, – беспечно заметил Санчо, – почему до сих пор мне не попадались книжицы «Дон-Кихот против великанов», «Возвращение Дон-Кихота», «Клетка для Дон-Кихота», «Страсть Дульсинеи» и так далее?

– Нет, больше такого не будет.

Авельянеда запнулся. Крякнул:

– Гм… может, теперь ты расскажешь все как есть?

– Любезный Санчо… Это были бы слишком печальные книжки. Жизнь слишком грустна сама по себе, чтобы читать романы с плохим концом… Читая книжки про Амадиса, мы радуемся его подвигам, а стало быть, получаем заряд положительных эмоций. – Сосед назидательно поднял палец. – Кроме того… ведь, если говорить откровенно, сам «Дон-Кихот» написан из рук вон плохо. Такое впечатление, что автор его ни разу не перечитывал… Оруженосец Санчо появляется в пятой главе, а пословицами начинает сыпать в девятой! А как меняются персонажи по ходу романа? В начале и в конце – это же абсолютно разные люди! Это авторский, извините меня, непрофессионализм, неумение раскрыть характер героя… И эти скучные вставные новеллы! Нет, романы про Амадиса пишут профессионалы, они думают о читателе, и читатель платит им доверием и любовью…

Роза слегка хлопнула Карла по плечу. Асад с каплями пота на лбу посмотрел Карлу прямо в глаза.

– Книжки про Амадиса забываются на второй день, – сухо возразил Алонсо. – А Дон-Кихота помнит всякий, кто хоть раз слышал о нем.