Манифест о молчании

Заработавшая Тайная экспедиция донесла, что слухи об удушении Петра Третьего и готовящемся браке с любовником Григорием гуляют по городу. Екатерина ответила манифестом 1763 года «О воспрещении непристойных рассуждений и толков по делам до правительства относящихся». Впоследствии в письме она назвала его кратко и точно – «Манифест о молчании». И, чтобы общество не забывало, возобновляла этот манифест и в 1764, и в 1765 годах, после убийства Иоанна Антоновича.



За исполнением положений Манифеста деятельно следила Тайная экспедиция.



В нее перешел весь штат елизаветинской Тайной канцелярии, кроме начальника – графа Александра Шувалова. Эту бездарь она прогнала, но прогнала согласно своей традиции: сначала наградила благодарностью в 2 тысячи крепостных с деревнями, хотя он был ее врагом во время правления Елизаветы. Она следовала правилу: «Хвали громко, ругай тихо, точнее, неслышно».



Она помнила об Ушакове и искала подобного. Просветитель Екатерина не могла быть пугалом, которого боится общество. Нужно было найти такое пугало – нового Ушакова, имевшего «особливый дар вести следственные дела». Она умела искать и нашла. Это был обер-секретарь Тайной экспедиции Степан Шешковский.

Его смертельно боялись

Степан Шешковский был сыном жалкого приказного. В одиннадцать лет (люди тогда рано умирали, но зато рано начинали) он пошел работать в Сибирский приказ. «Раз берем – разберем» – приятное правило этого приказа, и, следуя ему, можно было славно обогатиться, но… У юношей бывают мечты, которые для них важнее денег. У этого оказалась особая мечта. Ему было тринадцать, когда его взяли на время (писарь заболел) писать бумаги в Тайной канцелярии. Писарь выздоровел, и Шешковского вернули в Сибирский приказ – на прежнее теплое место. Но тщедушный малорослый подросток уже обрел мечту – стать всесильным инквизитором.



Через три года Шешковский без ведома своего начальства уехал в Петербург и вновь явился в Тайную канцелярию к Ушакову. Видимо, тот оценил юнца, и Шешковского отправили работать в московскую контору Тайной канцелярии. Тогдашняя характеристика юного русского Фуше: «Писать способен, не пьянствует и при делах быть годен».



Ему было тридцать пять, когда произошел переворот Екатерины. За спиной – двадцатилетний опыт сыскной работы. За эти годы Шешковский создал целую сеть шпионов, которая сообщала о недозволенных разговорах и при дворе, и в народе. Знал он обо всех компрометирующих интрижках придворных. Работал и сам – вынюхивал, появляясь на балах и маскарадах…



Шешковский был фанатиком дознания любой ценой. Причем «республиканка в душе» (как называла себя Екатерина) отлично знала методы его дознаний. Шешковский допрашивал только знатных господ. Обычно это были молодые дворяне, излишне поверившие в свободу. Так что иные позволяли себе рассуждать о деспотизме и любовных делах Императрицы, «то есть о предметах их не касающихся». Этих нарушителей «манифеста о молчании» доставляли в канцелярию прямиком к Шешковскому.



Их встречала жалкая фигурка, одетая в серенький поношенный сюртучок, застегнутый на все пуговицы, – типичная «приказная крыса». Молодой господин, полный достоинства и охраняемый законом, насмешливо-презрительно отвечал на вопросы Шешковского, ведь он вырос в то время, когда по закону «о вольности дворянской» дворян запрещено было сечь… И внезапно «получал палкой под самый подбородок, так что зубы затрещали, или повыскакивали», как делился сам Шешковский… Но это было только начало. Жалкий мозгляк начинал с необыкновенной силой, умением и, главное, упоением сечь!.. Шешковский работал кнутом с поразительной ловкостью и силой – итог многолетних тренировок на самых разных, но всегда изнеженных телах.

Был у него, по слухам, и главный сюрприз

Однако очень знатных клиентов, уличенных в опасных разговорах и вольномыслии, столь варварски сечь было нельзя. Так что Шешковский встречал этих заслуженных господ с превеликим дружелюбием. Сажал в кресло, журил за содеянное. Вызванный уже готовился покинуть жалкого человечка, как вдруг… Шешковский отворачивался к иконам, во множестве висевшим в его кабинете, и начинал усердно, в голос молиться. Тотчас скрытая крышка люка под креслом господина стремительно и бесшумно опускалась вместе с креслом. Теперь только голова и плечи несчастного оставались наверху, а все тело висело под полом. Там убирали кресло, и филейная часть важного господина поступала в полное распоряжение людей с розгами, находившихся под полом. Проворные руки спускали штаны, и знатного дворянина, как жалкого крепостного холопа, пребольно пороли. Несчастный кричал, проклинал Шешковского, но палач, будто не слыша, продолжал спокойно и обстоятельно молиться. После чего те же невидимые руки надевали на беднягу штаны, заботливо оправляли платье, и стул с высеченным поднимался. Шешковский как ни в чем не бывало оборачивался и ласково заканчивал беседу с надеждой на то, «что более им встретиться не придется».



Слухи о своих деяниях Шешковский умело распространял… О порке дворянина обычно тотчас узнавали в полку и в обществе. Высеченный дворянин, согласно представлениям о дворянской чести, вынужден был уходить в отставку – уезжать в имение в добровольную ссылку.



Так что цель Екатерины была достигнута, пугало создано. Шешковского боялись смертельно. «Домашний палач кроткой Екатерины», – так насмешливо назвал его Пушкин. Слухи об этом ужасном люке пугали и в XIX веке. Когда арестованных членов кружка петрашевцев (Достоевского и прочих), обвиненных в заговоре, доставили в Третье отделение, они теснились у стен, боясь ступить на середину, где, по рассказам, находился зловещий люк.

Утро Екатерины: завоевание Европы пером

Итак, законные Императоры отправились в могилу. Екатерина могла успокоиться и начать осуществлять грандиозный проект.



…Черный холодный петербургский рассвет. Дворцовый звонарь пробил в колокол шесть раз, но Екатерина уже поднялась с постели. Что ж, она сама сказала: «Правитель должен быть деспотом для самого себя». Подошла к корзине, стоящей рядом с кроватью: на розовых подушечках с кружевами спит собачье семейство – две крохотные английские левретки. Знаменательные собачки. Екатерина первой в России решилась привить себе оспу – подала пример подданным. Это был поступок, ибо последствия вакцинации тогда не были достаточно известны. Но просвещенная Императрица обязана была так поступить. И она рискнула. В память об этом событии английский доктор, прививший ей оспу, подарил собачек… «У нее множество собачек, одна другой лучше, – писал французский дипломат шевалье Корберон. – Когда идет обедать, берет с собой любимицу. К собачке приставлен паж, который должен покрывать ее платком от мух и прислушиваться к собачьим фантазиям».

Екатерина будит собачек, кормит их печеньем из серебряной вазочки. Левретки сонно едят…



Высокая женщина с грубым простонародным лицом входит в спальню. Это знаменитая Марья Саввишна Перекусихина – первая камер-фрау.

«Ну, где же Катерина Ивановна? – раздраженно спрашивает Екатерина. – Мы ждем ее уже десять минут».



«И что это ты с утра разворчалась, матушка?» – строго отвечает Марья Саввишна.

Екатерина покорно улыбается, Марье Саввишне дозволяется так разговаривать с Императрицей. С ней Екатерина с удовольствием чувствует себя маленькой девочкой, хотя Перекусихина… моложе ее на десять лет. Она сама скажет: «Ближе этой простой, неграмотной женщины у меня никого нет». В ее Империи мужчины стали похожи на женщин и готовы продать себя за карьеру при дворе – поэтому немало знатных куртизанов сватались к Марье Саввишне! Та всем отказала. Не захотела бросить Екатерину, которая шутливо называла себя «ее женихом». Когда Екатерина болела, Марья Саввишна преданно ухаживала за ней. А когда болеет Саввишна, Екатерина не отходит от нее. Как писала Императрица в письме Гримму: «Недавно мы заболели обе. Но она лежала в беспамятстве. И я в горячке плелась до ее постели… И выходила!» Марья Саввишна – наперсница и хранительница всех ее тайн. Она первой узнает о падении очередного фаворита и появлении другого. Она – глаза и уши Императрицы во дворце.



С золоченым тазом и золоченой чашей для умывания появляется, наконец, молодая калмычка Катерина Ивановна. «Заспалась я, матушка, что ж тут поделаешь!» – «Ничего, ничего! Выйдешь замуж – вспомнишь меня. Муж на меня походить не будет, он тебе покажет, что значит заспаться», – говорит Екатерина, торопливо умываясь. Эта сцена повторится и завтра, и послезавтра. Но калмычку Екатерина не гонит, она терпелива и вежлива со слугами. Слуг она старается не менять.



Шесть часов двадцать минут утра на больших малахитовых часах… Екатерина перешла в рабочий кабинет. Быстро выпивает чашечку кофе с сухарями и кормит собачек. «А теперь все идите с Богом…»



Уходят калмычка и Марья Саввишна. Екатерина выпускает собак погулять. Запирает дверь. Садится к столу. Наступило время ее личной работы. В эти утренние часы она будет осуществлять великий проект – «Завоевание Европы пером».



Как это нелегко после двойного убийства Императоров… Она справилась. Никогда не будучи в союзе с французским королем, она с раннего детства была в союзе с французской культурой, как вся интеллектуальная Европа… Свое завоевание общественного мнения она начала, конечно, с Франции. В XVIII веке другого пути не было. Философия, литература, театр, наука, мода, архитектура – все определялось на берегах Сены. Вся Европа подчинялась этому диктату.



И адресатов долго искать было не нужно. Это был последний век, когда политическую моду определяли философы. Она выбрала славнейших, чьи имена повторял тогда весь мир.

Это были два титана Просвещения. Некоронованный король просвещенной Европы – Вольтер. Изгнанный из Франции, он жил в Швейцарии в Фернейском замке, откуда повелевал всей мыслящей Европой.

Могущественнейшие монархи – прусский король великий Фридрих и Император Австрийский Иосиф – считают за честь быть его друзьями и находятся в переписке с Его Философским Величеством…



Второй адресат был ясен тоже. Дени Дидро – символ Просвещения, редактор знаменитой Энциклопедии, собравший на ее страницах все самое передовое в мире науки, искусства, ремесел.



Но «даже Бог нуждается в звоне колоколов». Нужно не только завоевать дружбу обоих кумиров. Нужен был тот, который будет звонить «о дружбе кумиров просвещенной Европы с русской Правительницей, отстаивающей идеалы Просвещения в варварской стране». Тот, кто, говоря отвратительным современным языком, станет ее пиарить. И она его нашла – это был барон Гримм.

Главный сплетник Европы

Барон Фридрих Мельхиор Гримм, как и она, был немцем. Но он с молодости жил в Париже и стал истинным парижанином. Ученый, публицист, дипломат, он издавал знаменитую «Газету», где печатались главные парижские культурные новости. Сам Гримм – блестящий, умный, тонкий критик – долгое время один заполнял свое издание. Его статьи – литературный памятник эпохи. Но со временем, когда он уезжал, «Газету» вели выдающиеся авторы – Дени Дидро и блистательная, остроумная госпожа Эпине. Она – хозяйка известного литературного салона и, что не менее важно, любовница Гримма… безответно влюбленная в Руссо.



У «Газеты» Гримма было всего полтора десятка постоянных подписчиков. Но каких! Шведский король Густав Третий, Фридрих Прусский, австрийский Император, польский король… Все эти коронованные интеллектуалы читали его «Газету», а он состоял в переписке с августейшими подписчиками. В письмах к ним он не жалел эпитетов и представал самым угодливым, безудержным льстецом. Вот почему у Просветителей и строчки не найти об их очень близком знакомом бароне Гримме. Только Руссо оставил о нем язвительный отзыв…



Разузнав о Гримме, Екатерина верно его оценила. Уже в 1762 году она написала ему письмо, присоединившись к группе его августейших адресатов. Барон вскоре сам появился в Петербурге в свите герцогини Гессен-Дармштадской, тогдашней невесты наследника престола Павла Петровича. Но в это время все внимание Екатерины было отдано приехавшему в Петербург Дидро. Зато во второй приезд барона, в 1776 году, соскучившаяся по интеллектуальной беседе Императрица проводила часы с главным сплетником Европы… Она не раз предлагала ему остаться в России, он не соглашался. Вместо этого он стал ее литературно-политическим агентом в Европе и получал за это самое щедрое жалованье.



Даже после отъезда Гримма она продолжила любимые беседы с бароном, исправно посылая к нему письма. Точнее, маленькие эссе о своей жизни. И он усердно распространял по парижским салонам эти очаровательные истории отважной Правительницы, отстаивающей пером и мечом идеалы Просвещения. До самой смерти она будет писать барону…



Вместе с Дидро Гримм помогал ей охотиться за произведениями искусства. Но в отличие от Дидро с Гриммом она не церемонилась. Он был на жалованье, и если вовремя не отвечал ей, то «Великая и Бессмертная» (как Гримм величал Екатерину) сурово выговаривала ему через русского посла в Париже. Она любила порядок.

Некоронованный король Европы

Однако главным завоеванием ее пера стал Вольтер. Она нацелилась на него тотчас после победы переворота. Едва вступив на престол, Екатерина написала Вольтеру восторженный отзыв о его книге о Петре Великом. (Вольтерово сочинение – это безудержное славословие Петру, щедро оплаченное покойной Елизаветой.) «Петр был рожден, и Россия обрела бытие», – писал Вольтер. Екатерина, объявившая себя продолжательницей Петра, могла написать то же. Как и Петр, она не сидела на троне – она царствовала. Петр Великий – главный Святой ее царствования. Ему она поставит знаменитый памятник. На ее табакерке был портрет Петра. Она объясняла принцу де Линю: «Это для того, чтобы спрашивать себя каждую минуту: что бы он приказал, что бы он запретил, что бы сделал, будучи на моем месте…»

Вольтера ее письма соблазнили моментально. Интеллектуальный король века с удовольствием переписывался с обычными королями. Вернее, с «необычными»: с остроумцем великим Фридрихом и одним из самых просвещенных и либеральных монархов – австрийским Императором Иосифом… С каким же восторгом Вольтер получил восхищенное, почти раболепное письмо от почитательницы – красивой дамы, русской Императрицы… Галантный француз тотчас начал изливать потоки восхищения. Она скромно просила поберечь его драгоценные слова до тех пор, пока станет их достойна. И продолжала воспевать философа: «1746 год стал поворотом в моем развитии – я прочла вас… Ваши труды сформировали мой разум, мои убеждения».



Теперь молодая повелительница самого большого в мире Государства будет трогательно отчитываться перед философом обо всех событиях в своей Империи, не забывая его славить. А славить в России умеют. У нас знают главное правило: с лестью нельзя «пере-», можно только «недо-». Тем более что Вольтеру нужно было ее поклонение, особенно тогда, в 1762 году, когда заблистала новая звезда – Руссо. Произошло невероятное: Руссо посмел полемизировать с Вольтером!.. Досталось от Руссо и вольтеровскому герою – Петру Великому. «Петр был всего лишь гениальным имитатором. Он не обладал настоящей гениальностью, которая создает все из ничего. Он начал делать из русских немцев и англичан, тогда как ему надо было делать русских. Тем самым он помешал подданным стать тем, чем они могли бы стать…» Руссо презирал наступавший мир буржуа, осмеивал титулы. Между тем хозяин Фернейского замка получил титул камер-юнкера прусского двора и переписывался с королями, в то время как Руссо называл себя врагом монархов. Не забыл он, как мы помним, и Екатерину.



Она соответственно относилась к Руссо. «Он очень опасный автор, его слог кружит и сбивает с толку головы молодых людей», – сказала она Дашковой. Екатерина предпочитала Вольтера. И Вольтер теперь предпочитал всем дамам Екатерину…



Но, славя хлеб духовный, она всегда помнила о хлебе насущном. Величайший Вольтер – отнюдь не величайший богач. Она постоянно покупала его сочинения. «Дайте мне сто полных собраний сочинений моего учителя, чтобы я могла их распространить повсюду… Это разовьет у нас сто тысяч талантов, которые без того потерялись бы во мраке невежества…» – писала она Гримму.



И Гримм покупал книги Вольтера, не забывая сообщать об этом автору. Как и положено в России, ее преклонение перед Вольтером стало сигналом для подданных. Отныне все наши вельможные путешественники спешили в Ферней – поклониться философу. Это вошло в обязательную программу русских за границей. Екатерина благодарила Вольтера за то, что он принял «многих наших офицеров», которые, конечно же, «воротились без ума от Вас и Вашего любезного приема».

Дидро

Наступление пером Екатерина вела по двум фронтам. Взойдя на престол, она тотчас написала еще одному всеевропейскому кумиру – редактору Энциклопедии, философу и писателю Дени Дидро.



Вся передовая современная культура содержалась в томах его знаменитой Энциклопедии. Но этот парад мысли испытывал постоянное давление со стороны французской цензуры и католического духовенства. Узнав о трудностях с изданием Энциклопедии во Франции, Екатерина тотчас предложила Дидро издавать ее в России. И уже Вольтер восхищался ее щедростью: «Кто бы мог подумать, что родина скифов готова поддержать Просвещение, в отличие от короля Франции».

Конечно, Дидро не мог согласиться печатать Энциклопедию – символ Просвещения – в стране, где большинство сограждан оставались рабами. Но, как и Вольтер, он отдал должное повелительнице варварской страны, которая жаждала помогать идеям Просвещения, в то время как правительство Франции их преследовало.



Екатерина никогда не забывала о могуществе денег. Еще девочкой все свои жалкие средства она тратила на подарки придворным, покупая их расположение. Теперь иностранные просветители заняли достойное место в списке ее щедрых трат… Но это не унизительные подачки. Она была изобретательна в этих тратах, щедрость ее никогда не оскорбляла великих людей. В 1765 году Екатерина узнает, что Дидро вынужден продавать свою библиотеку за 15 тысяч ливров, чтобы купить приданое дочери. Она тотчас покупает эту библиотеку за 15 тысяч, чтобы… оставить ее Дидро в пожизненное пользование. Она назначает Дидро библиотекарем его собственной библиотеки с постоянным жалованьем в тысячу ливров, заплатив… за 50 лет вперед! Все это очень скрасило жизнь вечно нуждавшегося Просветителя.

«Вся литературная Европа рукоплещет, – писал еще один великий европеец, Д’Аламбер, – никому еще в голову не приходило рассыпать благодеяния за 700–800 лье от своих владений».



Дидро, как и Гримм, переходит на царское жалованье. Теперь он спешит сообщить Екатерине обо всех произведениях искусства, которые продаются в Париже. Через Дидро она приобрела знаменитую коллекцию живописи баронов Кроза…



Братья Антуан и Пьер Кроза в правление «короля-солнца» получили монополию на управление французскими владениями в Северной Америке. Они стали самыми богатыми людьми Франции. Младший, Пьер, собрал бесценную коллекцию, которую наследники после смерти братьев решили продать. Дидро тотчас сообщил новость Екатерине и, получив ее одобрение, начал действовать. Полотна Рубенса, Тициана, Джорджоне, Рафаэля, Рембрандта вызвали ажиотаж в Европе. Претендентов собралось много… Но русская Императрица не скупилась, и Дидро быстро договорился. Полотна отправились в Россию и стали основой коллекции Эрмитажа…



Так начался ее стремительный всеевропейский взлет, когда в Париже вновь возникла тень убиенного супруга…



В это время из России в Париж вернулся бывший секретарь французского посла де Рюльер. Он начал читать в салонах отрывки из своей книги о перевороте и гибели Петра Третьего. Эти чтения сделали его знаменитым… В книге содержалось то, что обожают и толпа, и избранные, – разоблачение… Это был нелестный портрет императорской пары. Несчастный Петр – комичен, жалок, жена Екатерина, «похитительница престола», – умна, хитра, честолюбива. Был там и ужастик – подробный рассказ об убийстве Императора. Восхищал слушателей и характер романтический – юная аристократка-революционерка княгиня Дашкова. Так что весь Париж и коронованные особы Европы спешили ознакомиться с сочинением Рюльера. Вдохновленный успехом, Рюльер решил напечатать книгу. Когда Екатерина узнала о готовящемся, она ужаснулась. Книга могла сильно повредить созданному образу гуманной Просветительницы. Успешно возведенная постройка грозила рухнуть. Она попыталась выкупить опасное сочинение. К Рюльеру отправился наш посол. Но француз с негодованием отказался.



Екатерина обратилась к Дидро. Дидро отправился к Рюльеру. Ему пришлось объяснять, что «передовая европейская общественность», то есть Вольтер и Дидро, выступит против книги. Рюльер должен понять, как трудно быть Просветительницей в варварской стране… Дидро убедил его. Рюльер согласился не публиковать сочинение, пока они живы – он и Екатерина.

Наши крестьяне предпочитают индеек

Пером и золотом побеждала Императрица. Иногда действовала и ложью. Она знала, что ужасы крепостного права доходят до Европы. Но очень хотела, чтобы ее великие корреспонденты хорошо думали о ее стране. И, не мудрствуя лукаво, с прелестной наивностью сообщала Вольтеру: «…Наши налоги так необременительны, что в России нет крестьянина, который не имел бы курицы, когда захочет, а с некоторого времени они предпочитают индеек… Нигде у нас нет недостатка ни в чем: поют благодарственные молебны, танцуют и веселятся».

Невиданный эксперимент в стране скифов

В это время Фернейский затворник с восторгом узнает, что августейшая корреспондентка задумала заняться законотворческой деятельностью, причем самой что ни на есть прогрессивной.



В России действовало Уложение 1649 года – свод законов, составленный еще во времена отца Петра Великого, царя Алексея Михайловича. Прошло больше столетия, за этот срок было выпущено множество указов и манифестов, порой противоречащих и друг другу, и этому своду. Но это не тревожило прежних Царей. Ибо эффективно действовал основной закон самодержавной Империи, сформулированный еще Царем Иваном Грозным: «Жаловать и казнить своих холопов мы вольны…» Иными словами «Царская воля – и есть закон в России». Но просвещенная Императрица задумала невиданное: составить свод законов самодержавного, крепостнического Государства в духе великого сочинения Монтескье «О духе законов» – символа эпохи Просвещения… То есть соединить несоединимое – самые передовые идеи с крепостным рабством и Самодержавием в России.



Для создания нового законодательства она созывает Уложенную комиссию. И сама пишет «Наказ депутатам Комиссии». Точнее, заботливо переписывает в свой «Наказ» мысли автора «О духе законов».

Она честно сообщает в письме Д’Аламберу: «Вы увидите, как… для пользы моего государства я ограбила президента Монтескье, не называя его; но надеюсь, что если он с того света увидит мою работу, то простит мне этот плагиат во имя блага двадцати миллионов людей… Он слишком любил человечество, чтобы обидеться на меня. Его книга для меня – молитвенник».



Правда, любимый ею Монтескье не очень благоволил к России. Он считал Россию обреченной на деспотию из-за бескрайней территории и византийско-татарских традиций власти… Что ж, она… согласна с ним! В своем «Наказе» она объясняет, что бескрайняя территория ее державы требует единственно возможной формы правления – самодержавной монархии, «ибо никакая другая… власть не может действовать сходно с пространством столь великого государства…». Но, в отличие от Монтескье, Екатерина не видит в этом ничего дурного. Нужен лишь просвещенный правитель, для которого главное – «блаженство каждого и всех». Просвещенная монархия существует не для того, чтобы отнять свободу, а для того, чтобы ее защищать. Ее «Наказ», начиненный мыслями Монтескье, к ее восторгу, был запрещен во Франции – таким он оказался передовым.



Правда, не совсем понятно, что такое «блаженство каждого и всех» и «равенство всех граждан» перед законом, если более половины населения страны, крепостные рабы, знают лишь один закон – волю и кнут хозяев.

«Великая и премудрая Матерь Отечества»

В Грановитой палате Кремля, помнившей Царя Алексея Михайловича, она собрала депутатов Уложенной Комиссии.

Под древними сводами собрались представители от сословий дворян, городского населения и свободного крестьянства. Естественно, половина населения страны – крепостные рабы – не была представлена в этом передовом зале. Екатерина прочла присутствующим свой «Наказ». Люди тогда были очень чувствительны. И многие депутаты прослезились от мудрости и, главное, доверия Императрицы. В результате обсуждение «Наказа» началось с дискуссии о том, как прославить Императрицу, разрешившую подданным самим писать законы, и что написать на памятнике, который непременно следует ей поставить. После горячего обсуждения придумали надпись: «Екатерина Вторая, Великая и Премудрая Матерь Отечества». Вышло славно!



Но она ответила депутатам, как и положено просвещенной Государыне: «…Великая – о моих делах оставляю времени и потомству беспристрастно судить, Премудрая – никак себя таковой назвать не могу, ибо один Бог премудр, и Матерь Отечества – любить Богом врученных мне подданных я за долг звания моего почитаю…» Ответ этот дословно был занесен в книгу заседаний Комиссии. Вольтер был в восторге и от ответа, и от передовых намерений августейшей почитательницы. Но просил Екатерину учесть его возраст и поспешить, чтобы он успел насладиться результатами работы Комиссии и смог рассказать о них на небесах Петру Великому… Она же попросила не торопить ее, ибо работа будет нелегкой – платье должно быть впору всем классам.



Насчет нелегкой работы она писала правду. Здесь была ее трагедия. Во время работы Уложенной Комиссии она решила проверить главное: можно ли хоть как-то ограничить, ввести хоть в какие-то гуманные рамки наше варварство – крепостное право? Что такое русское крепостничество – ей продемонстрировали при вступлении на трон.

Богомольная серийная убийца

Жестокость помещиков в деревне процветала. Причем поместья повторяли Петербург – резко усилилась роль женщин-помещиц. Но помещицы отличались не только в руководстве помещичьим хозяйством – они преуспевали в зверствах. Сколько их было, звероподобных, часто попросту психически больных, помешавшихся от вседозволенности – права распоряжаться жизнью и смертью людей, несчастных крепостных рабов! Если и всплывало наружу злодеяние этих людоедок, то взятка немедля гасила уголовное дело. Но одной из мучительниц не повезло…



Ею была Дарья Иванова, в замужестве Салтыкова. Салтыковы – одна из влиятельнейших русских фамилий, состоявшая в родстве с царской семьей и со знатнейшими родами Империи. В двадцать шесть лет Дарья Салтыкова осталась вдовой и полноправной хозяйкой шести сотен крепостных.



Это была еще молодая, цветущая и, самое удивительное, богомольная женщина. Она часто совершала паломничества по святым местам, давала щедрые пожертвования церкви. Но это не мешало ей быть психопаткой и попросту серийной убийцей. Шестьсот рабов и рабынь оказались в ее полной власти. Она мучила и убивала своих несчастных бесправных крепостных. Их покорность, страдания только усиливали ее ярость. Она могла замучить за плохую стирку белья или мытье полов – провинившуюся запарывали до смерти конюхи и слуги, но чаще убивала она сама. Дарья была изобретательна – обливала жертв кипятком, била поленом по голове или истязала острыми щипцами для завивки волос. Любила рвать волосы – однажды выдрала пальцами все волосы у несчастной крепостной девицы. Предпочтение оказывала невестам, ведь она вдова, а ее холопки смеют выйти замуж! …Салтыкова убила 138 человек, преимущественно девушек. Она собственноручно плетью забила мальчика… От постоянного упражнения в побоях женщина-зверь становилась все сильнее и сильнее. Двенадцать лет продолжались эти безнаказанные пытки и убийства. Все жалобы доведенных до отчаяния крестьян она гасила взятками. Несчастных, посмевших пожаловаться на госпожу, как положено по закону, били кнутом и отправляли в Сибирь. Два десятка жалоб от ее рабов пылились в судебных архивах, суммы своих взяток она хранила в расходных книгах. В них были аккуратно записаны также деньги на подарки чиновникам.



Но двум ее крестьянам повезло – им удалось передать жалобу только что вступившей на престол Екатерине. Императрица поняла: справедливая расправа над знатной помещицей будет отличной визитной карточкой для начала правления Просветительницы. Тем более что помешавшаяся на крови Салтычиха (так ее звали крестьяне) уже не ограничивалась крепостными. Она решила расправиться с дворянином – соседом-помещиком, который спал с ней, но посмел не захотеть на ней жениться. По ее приказу крепостные уже купили порох. Она приготовилась взорвать дом неверного любовника, когда ее арестовали. После редчайшего в Империи беспристрастного следствия (благо следила Императрица) Екатерина сама написала приговор. Салтычиху привезли на Красную площадь. Ей повесили на шею доску с надписью «мучительница и душегубица», после чего отправили в Ивановский монастырь и посадили в подземную тюрьму. Это был склеп под соборной церковью – темная яма. Только через одиннадцать лет ее перевели в камеру с решеткой на окне. В ней она и умерла, сохранив до смерти бешеный нрав. Бросалась в ярости на людей, посмевших приблизиться к решетке ее камеры. По одной из версий, дьяволица сумела забеременеть от охранника, передававшего ей пищу в яму.

Ирония истории: Салтычиха и ЧК

Зверства Салтычиха творила в своем городском доме и в поместье. Ее городской дом в Москве находился на углу Большой Лубянки и Кузнецкого Моста. На этом месте с 1918 года расположится самое грозное здание Москвы. В нем сначала обосновалась ЧК, потом – НКВД, затем – КГБ, а ныне – ФСБ. Что же касается имения Салтычихи с церковным названием Троицкое, то и в нем какое-то время обитало местное управление НКВД.

Главный наказ дворян

Расправа над Салтычихой должна была стать началом – этаким вступлением к работе Уложенной Комиссии. На Комиссии Екатерина хотела поставить вопрос о крепостном праве. И тотчас получила урок. Через много лет, в девяностых, она напишет знаменитые строки об этом уроке. Но напишет их для себя…

«Предрасположение к деспотизму… прививается с самого раннего возраста к детям, которые видят, с какой жестокостью их родители обращаются со своими слугами: ведь нет дома, в котором не было бы железных ошейников, цепей и разных других инструментов для пытки… тех, кого природа поместила в этот несчастный класс, которому нельзя разбить цепи без преступления. …Едва посмеешь сказать, что они такие же люди, как мы, и даже когда я сама это говорю, я рискую тем, что в меня станут бросать каменьями; чего я только не выстрадала от этого безрассудного и жестокого общества, когда в комиссии для составления нового Уложения стали обсуждать некоторые вопросы, относящиеся к этому предмету, и когда невежественные дворяне, число которых было неизмеримо больше, чем я могла когда-либо представить… стали догадываться, что эти вопросы могут привести к некоторому улучшению в настоящем положении земледельцев, разве мы не видели, как даже граф Александр Сергеевич Строганов, человек самый мягкий и, в сущности, самый гуманный… с негодованием и страстью защищал дело рабства… Я думаю, не было и двадцати человек, которые по этому предмету мыслили гуманно и как люди…»

Так что, прочтя депутатам Уложенной Комиссии свой «Наказ», она должна была понять четкий наказ самих депутатов: дворянство, посадившее ее на трон, никаких послаблений в крепостном праве терпеть не намерено.

Парадокс

Екатерина этот наказ поняла и приняла. Просветительница будет преданно служить дворянству и доведет крепостное право до апогея. Десятки тысяч свободных крестьян Малороссии перейдут в состояние рабов. Тысячи крестьян будут подарены фаворитам и приближенным вельможам. Золотой век дворянства ляжет беспощадным бременем на миллионы бесправных рабов. В стране просвещенной Императрицы крепостные воистину были приравнены к скоту. Крестьян продавали, проигрывали в карты, меняли на понравившихся собак и лошадей, из крепостных девок создавались гаремы. Но главное – их заставляли трудиться «от зари до зари». Даровым трудом крепостных строились новые города, крепости, гавани, создавался русский флот. Работая в нечеловеческих условиях, крепостные были лишены права жаловаться на господ. За одно это они шли на каторгу.

Гром пушек просвещенной воительницы

Едва укрепившись на престоле, уже в семидесятых годах Екатерина продолжила завоевания, начатые учителем – великим Петром.

Петр совершил неудачный поход против турок. Императрица верила: она исправит ошибки своего кумира. Победы Миниха доказывали, что это возможно.

Победив Турцию, она хотела получить приз – Крымское ханство, которое так безуспешно пытались завоевать и Правительница Софья, и Императрица Анна Иоанновна. Она решила покончить с ханством – этой «бородавкой» на прекрасном челе Империи.



Но главная задача войны – море. Петр прорвался на Балтику. Победив турок, Екатерина прорвется на Черное море. Так началась ее война с Турцией… И вот уже грохот ее сражений доходит до великого мудреца. Вольтер исправно получает ее реляции с поля боя. «Великий муж Екатерина» (так он называет воительницу) сообщает ему о грандиозных победах над турками. С восторгом читает Вольтер ее письмо о морском сражении, которое выиграл флот почитательницы… Алексей Орлов, который моря-то прежде не видел и шлюпкой управлять не умел, загнал турецкий флот в Чесменскую бухту и в величайшем морском сражении века сжег турецкие корабли.



Вольтер в восторге: «Неужели я не обманываюсь, весь флот друзей моих турок истреблен в Лемносской гавани?.. Ах, Мустафа, – веселится великий насмешник, как бы обращаясь к турецкому командующему, – вы должны прекрасные ее ручки целовать, а не вести войну с нею».



И вот уже русские армии ее великих полководцев – Суворова и Румянцева – громят турок в боях при Ларге, Кагуле, Козлудже… Начались антитурецкие восстания в Египте и Сирии. При поддержке эскадры Алексея Орлова восстали греки Пелопоннеса.



Вольтер уже мечтает, как Императрица-философ отвоюет у турок бессмертную Элладу, воскресит великую Византию, займет Константинополь… Гениальному старику нравится очаровательный философ на троне, который способен «писать свод законов одной рукой и побеждать Мустафу другой…». «Чем я восхищаюсь, государыня, так это тем, что вас хватает на все…»

И она с гордостью ему сообщает: «Россия соделается чрез сию войну известною; познают, что сей народ неутомим и что между ними обретаются мужи со всеми превосходнейшими дарованиями, потребными на образование героев…»



Русско-турецкая война приостановила работу все реже собиравшейся Уложенной Комиссии. Эта декорация была больше не нужна, Екатерине казалось, что она крепко сидит на троне. Итак, нового Уложения не составили, но Наказы депутатам, сделанные на местах, объясняли ей нужды общества. В грохоте пушек Русско-турецкой войны умирал ее законодательный проект.

Нигде в мире не учатся свободе так быстро, как в России

Ее работа над образом Просветительницы продолжалась. После неудачи с Уложенной Комиссией «великий муж Екатерина» решается на невиданное – издавать сатирические журналы в самодержавной рабовладельческой стране. После Бироновщины, когда за ошибку в написании титула Императрицы Анны Иоанновны рвали языки, после придворного поэта Тредиаковского, которого секли или поощрительно награждали царственными оплеухами, теперь по повелению Екатерины разрешена печатная сатира! Причем демократизм был невероятный даже для Европы. Всякий мог издавать журналы, в том числе анонимно. Возьми разрешение в Академической комиссии – и «Ювеналов бич» у тебя в руках. Журналы росли, как грибы после дождя. Каковы названия: «И то, и се», «Ни то, ни се», «Трутень», «Адская почта» и так далее. И, конечно, обожавшая перо Императрица тотчас вступила в проект – издавала журнал с насмешливым названием «Всякая всячина». О чем? Обо всем! У журнала был официальный редактор, но все знали: издает и пишет «Сама».



«Сама, Сам» – так в России называют Повелителей. И она была уверена, что участие «Самой» сделает «Всякую всячину» законодательницей, позволит одергивать публично другие журналы.

Но «Сама» не знала, что нигде в мире так быстро не учатся свободе, как в России.



И вскоре она с изумлением поняла, что у журнала Императрицы всея Руси появился журнал-соперник! И этот соперник посмел спорить со «Всякой всячиной»! «Всякая всячина» считала, что сатира должна быть веселой, «улыбательной», как говорила Екатерина. И одновременно благонамеренной, смиренной, кроткой, как учит нас Евангелие.



Но журнал-соперник с названием «Трутень» потребовал обличительной сатиры – «Ювеналова бича»! Журнал издавал Николай Иванович Новиков, блестящий публицист, воистину первый русский Просветитель. Поправимся – второй после Императрицы.



У «Трутня» был ядовитый эпиграф – слова из басни Сумарокова: «Они работают, а вы их труд едите». Крепостной раб глядел из этих строк о тружениках-пчелах… И началась полемика – первая в России открытая полемика между Государем и подданным. Полемика бывала прежде между беглым подданным и властью – между князем Курбским и Царем Иваном Грозным. Но чтобы подданный жил в той же столице и смел публично перечить повелителю – «сметь свое суждение иметь» – это было впервые! Причем в пылу полемики «Трутень» посмел дать сатирический портрет издательницы «Всячины», скрывавшейся под псевдонимом «Прабабка».



«Сама» растерялась… «Правдолюбов» (так именовал себя в «Трутне» Новиков) не унимался. Он посмел учить «Прабабку», зная о том, кто так себя именует! Он писал, что человеколюбив тот, кто исправляет пороки, а не тот, кто, их не замечая, им потакает: «…для меня разумнее и гораздо похвальнее быть трутнем… нежели такою пчелою, которая по всем местам летает и ничего разобрать и найти не умеет».



Это была уже грубость, и ее Екатерина не забудет. Она отвечала, что «мы лучше любим смеяться, нежели плакать». «Господин Правдулюбов не догадался, что, исключая снисхождение, он истребляет милосердие». Ответ «Трутня» был скандален: «Вся ее вина [ «госпожи «Всякой всячины», то есть Императрицы! – Э. Р.] состоит в том, что на русском языке изъясняться не умеет и русских писаний обстоятельно разуметь не может». «Видно, что госпожа «Всякая всячина» так похвалами избалована, что теперь и то почитает за преступление, если кто ее не похвалит». Это было ее больное место – она писала с ошибками, хотя старательно изучала и изучила русский. Ей напомнили (смели напомнить!) о том, что она немка. Вот такой она дозволила демократизм!



Тираж «Трутня» стремительно рос, а «Всячины…» – падал. «Трутень» посмели поддержать другие журналы. И ей пришлось поступить «по-нашему»: она закрыла свою «Всячину», чтобы следом закрыть «Трутень…» Что делать, мрачные российские литераторы оказались не готовы к ее радостной, «улыбательной» сатире…

Но Новиков не захотел понять ситуацию. Пусть его журнал закрыт, но право открыть другой журнал у него осталось. Он не понимал, что право есть, однако пользоваться им не нужно. Он воспользовался. Так появился новиковский «Живописец», где издатель посмел открыть ящик Пандоры – печатно затронуть самую больную для нее тему крепостного рабства. Он опубликовал несколько анонимных зарисовок ужасов крепостничества…

Теперь Новиков мог сказать о себе, как скажет впоследствии Герцен: «Я – боль!» Публицист посмел писать не только о язвах рабства, но и о другой нашей беде – взятках и казнокрадстве. Как справедливо напишет в своих записках о России француз Массон, учитель любимого внука Екатерины, Александра: «От фаворита до последнего чиновника все считают государственную казну своим личным достоянием. И когда чиновник берет казенные деньги на какое-то государственное устройство, он долгом своим считает украсть половину ассигнованных денег».

Императрица помнила о том, что великий Петр с дубинкой, топором и эшафотом не смог победить казнокрадство. Она считала русскую взятку неприкосновенной, как бы частью местного менталитета. Екатерина карала преступления политические, но на воровство и казнокрадство старалась смотреть снисходительно. Это была ее взятка русской бюрократии. Так что Новикову и прочим разоблачителям она отвечала благодушно: «Что ж вы все время о взятках и о взятках, как будто совершенство свойственно роду человеческому!» И потому во время вечерних карточных игр в Эрмитаже, уходя спать, она оставляла играющим вельможам горку бриллиантов, которые те беззастенчиво крали. Она как-то сказала: «Да, меня обворовывают точно так же, как и других». После этой фразы последовало «улыбательное»: «Но это хороший знак – он показывает, что у нас есть что воровать».



«Живописец» был закрыт… С сатирическими журналами она решила окончательно расстаться все в тех же семидесятых. Но Европа уже увидела: в России есть сатира!



Образ Просветительницы, «великого мужа Екатерины» был создан. Блестящая женщина заняла достойное место среди самых просвещенных монархов Европы: Фридрих Великий, австрийский император Иосиф и Просветительница и Воин Екатерина.

Подруга покидает родину

В 1769 году, когда только начинался этот просветительский пир с сатирическими журналами, за границу попросилась подруга Дашкова. Точнее, бывшая подруга…



Немало воды утекло с прекрасных дней переворота, немало несчастий обрушилось на голову Дашковой. Умер любимый муж, умер ребенок… Они ушли, остались нужда и подозрительность любимой подруги. Дашкову пытались присоединить сначала к заговору Хитрово, потом – Мировича. Сиятельной подруге явно надоели ее вечное недовольство происходящим, ее уничижительные характеристики любовника Григория Орлова. И Екатерина уже открыто пригрозила ей.



Дашкова сочла за лучшее отправиться в Европу. Как дворянка, на основании закона «о вольности дворянской» она имела право выехать когда угодно и куда угодно. Но как придворная (статс-дама), она должна была получить разрешение Екатерины.

Она написала прошение Императрице о том, что едет в Европу, дабы продолжить образование подросшего сына. Но Екатерина не хотела, чтобы тщеславная подруга, объявленная за границей главным двигателем революции, отправилась туда пожинать плоды. Императрица предпочла не ответить…



Пылкая Дашкова пришла в ярость. На очередном приеме во дворце в присутствии послов она попросила Екатерину разрешить ей уехать в Европу. «Вы можете ехать куда угодно», – холодно ответила Екатерина.

Вот так одна из главных участниц революции покинула Петербург. Это было символично – ведь Революция закончилась.



Как положено очень знатной особе, княгиня Дашкова путешествовала под псевдонимом («княгиня Михалкова»). Целая вереница карет, повозок с лакеями, поварами, сундуками, вечерними и дневными платьями, сковородками и посудой следовала за свободолюбивой аристократкой…



С самого начала путешествия она верна себе. В Германии, в гостинице Данцига, она увидела картину, изображающую одну из битв Семилетней войны. На ней русские сдавались пруссакам. Екатерина Романовна вознегодовала и повела себя очень патриотично и… очень скандально. Ночью мундиры воевавших были ею перекрашены. Теперь на картине пруссаки сдавались русским.



В ней жила ненасытная жажда познания и действия. Во время путешествия метеор по имени Дашкова буквально летал по Европе. Она познакомилась со множеством знаменитостей. В Берлине встретилась с великим Фридрихом. На курорте в Спа, где собиралась знать всей Европы, она – в центре внимания… И вот она уже в Лондоне! С каким восторгом она увидела в Англии свою мечту – монархию, ограниченную конституцией! История сохранила ее восторженный возглас: «Почему я не родилась англичанкой?!»

Она любила свободу! Но любила так, как положено русской княгине. Эта фанатка свободы страстно вознегодовала, когда в Лондонской опере в ее театральную ложу сели две простолюдинки…



Апофеозом путешествия стала Швейцария. Дашкова встретилась с Ним – с Вольтером! Она в – Фернейском замке! Мечта юности сбылась, но… Она только заговорила, как раздался голос Вольтера: «Что я слышу! Даже ее голос – это голос ангела». Она была разочарована – решила, что слышит притворную, приторную лесть. Но это была всего лишь улыбка галантного кавалера. Разговор не получился – Дашкова была слишком патетична для того, чтобы беседовать с великим насмешником.



…Далее – Париж! Там ее ждала встреча с другим кумиром юности – Дени Дидро.

На этот раз ожидания не обманули. Она пишет в воспоминаниях («Записках княгини»): «Дидро, несмотря на упадок своего здоровья, каждый день бывал у меня». Здесь она, как обычно, несколько преувеличила. Как напишет Дидро, они виделись четыре раза. Но зато засиживались далеко за полночь…



Дидро ожидал увидеть молодую красавицу-революционерку. Пришлось разочароваться – она оказалась очень нехороша. Он описал ее: «Дашкова отнюдь не красавица. Небольшая ростом, с открытым и высоким лбом, с полными раздувшимися щеками, с глазами среднего размера, несколько заходившими на лоб, черными бровями и волосами, немного плоским носом, широким ртом, толстыми губами, круглой и прямой шеей, национальной формы, с выпуклой грудью – она далеко не очаровательна; в ее движениях много жизни, но не грации…» Ей было двадцать семь лет, но ему она показалась сорокалетней. Смерть мужа и ребенка, опала, безденежье и, главное, разочарование в любимой подруге сделали свое дело. Однако, побеседовав с ней, Дидро полюбил ее. «Характер ее серьезный, она говорит по-французски свободно; разговор ее сдержанный, речь простая, сильная и убедительная. Сердце ее глубоко поражено несчастиями; и в образе мыслей ее проявляется твердость, высота, смелость и гордость», – записал Дидро. Почитатель Екатерины вынужден был понять, что Дашкова с ее высокими и смелыми мыслями любит и… ненавидит Екатерину одновременно. Думаю, умнейший француз через беседы с Дашковой лучше представил ту, с которой состоял в переписке не один год и которую вскоре увидит воочию.



Ждала Дашкову и западня, от которой предостерег ее все тот же Дидро. В это время в салонах гремела книга Рюльера о перевороте. И вот она – героиня книги, Жанна д’Арк русской революции, приехала! С ней захотел встретиться весь Париж. Главные интеллектуалы – мадам Эпине, мадам Жофрен и, конечно, сам Рюльер – просили о встрече.

Можно представить, как жаждала этих встреч тщеславная княгиня! Оказаться в центре внимания столицы мира!.. Но, ко всеобщему удивлению, она отказалась! На это ее уговорил Дидро. Он рассказал, с каким трудом по просьбе Екатерины он остановил печатание книги. И как сумеет Рюльер использовать встречу с Дашковой. И как будут беседовать с ней о его книге все знаменитости Парижа. И какова будет потом реакция ее подруги!.. Она без труда представила себе это… Вернувшись на грешную землю, княгиня не просто отказалась от встреч – позже она напишет опровержение некоторых фактов, изложенных в сочинении Рюльера.

Книга Рюльера была издана только после смерти Екатерины – в 1797 году. (К тому времени умер и автор.) Но успеха сочинение не имело. История об убийстве русского монарха уже мало интересовала парижан – они тогда занимались подробностями убийства своего монарха и своей королевы, гильотинированных революцией…



Дашкова вернулась в Отечество в 1771 году. Но в подмосковную деревню не поехала, в это время Москву охватила эпидемия чумы – подарок Русско-турецкой войны. Моровая язва, начавшаяся на юге в войсках, пришла во вторую столицу, и Дашкова испугалась за детей.

Отправить любимого на верную смерть

В Москве чума свирепствовала, косила людей. Дома были переполнены мертвыми хозяевами. Люди часто умирали на ходу – шли и падали. Потом лежали на улице. К ним добавлялись трупы, выброшенные на улицу прямо из домов. Убирать было некому…



Семидесятилетний генерал-губернатор Петр Салтыков, тот самый, который прославился в Семилетнюю войну, бесстрашный победитель при Кунерсдорфе, – послал Екатерине прошение: разрешить ему оставить Москву. «Болезнь уже так умножилась и день ото дня усиливается, что никакого способу не остается оную прекратить… Мрет в Москве в сутки до 835 человек, выключая тех, которых тайно хоронят… я запер свои ворота, сижу один, опасаясь и себе несчастия». Салтыков затворился в своем подмосковном имении Марфино. На кровавых полях сражений сражаться было легче, чем с захватившей город моровой язвой. Москва потеряла управление. Чиновники и помещики бежали из города.



В охваченной смертью Москве прошел слух: город спасет чудотворная икона Боголюбской Божьей Матери. Икона стояла в церкви у Варварских ворот Китай-города. Там же был поставлен короб для пожертвований. Толпы людей шли за чудом, молились у иконы, целовали ее, жертвовали последние гроши и… заражались в тесной давке! Множество несчастных умерло прямо у иконы. Архиепископ Амвросий, пытаясь прекратить скопление народа, запретил эти стихийные народные молебны. Он приказал спрятать икону Богородицы, запечатать короб с деньгами и передать пожертвования в воспитательный дом. Но народ встал грудью за достояние Богородицы. Толпа начала кричать, что архиепископ хочет ограбить Матерь Божью и надо идти его убивать. Ударили в набат, и огромная толпа черни пошла громить Первопрестольную. Сначала ворвались в Кремль. В древнем Чудовом монастыре выломали ворота, захватили обитель. Не найдя архиепископа, разгромили монастырь и, конечно же, разграбили. Заодно проникли в монастырские погреба, где многие купцы хранили вино. Перепились, устроили драку, резались ножами, делили краденое… Потом пошли к Донскому монастырю. Здесь наконец-то нашли Амвросия. Старика вытащили за стены монастыря. Сначала ударили по голове колом, потом долго истязали – били кольями, резали лицо, пока не убили. После принялись громить дома знати, разрушать чумные карантины, беспощадно избивать лекарей…



Салтыков, узнавший о бунте, поспешил в Москву. Но поздно – Екатерина отстранила его от дел.



В отсутствие генерал-губернатора ситуацию спасал генерал-поручик Еропкин, возглавлявший в Москве Соляную контору. Он создал команду из солдат-волонтеров, взял на себя командование, пушками и конницей подавил бунт.

Но чума продолжала убивать.

И тогда Екатерина сделала ход, который озадачил двор…



2 октября 1771 года в охваченную чумой, разгромленную бунтом Москву она послала Фаворита! Двор был потрясен – отправить любимого на верную смерть! Но Григорий Орлов, окруженный смертью, оказался в своей стихии… Вместе с генералом Еропкиным он навел порядок в Москве. Четверо убийц архиепископа отправились на плаху, сотни бунтовщиков поехали в кандалах в Сибирь. Крепостные, работавшие в госпиталях, получали свободу за свою службу, если прежде не умирали. Свой дворец в Москве Орлов отдал под госпиталь. Умножил число врачей, доставил в Москву большое количество уксуса, необходимого для борьбы с эпидемией…

В конце октября стало ясно: Григорий Орлов победил чуму. Екатерина тотчас отчиталась Вольтеру: «Толпа перепилась и, вытащив почтенного старца Архиепископа, убила его бесчеловечнейшим образом. Вот чем восемнадцатый век может похвалиться! Вот какими мы просвещенными сделались».

Екатерина воздвигла триумфальную арку в Царском Селе и отчеканила медаль в честь подвига Фаворита. Григорий Орлов был изображен в образе легендарного римлянина Курция, бросившегося в бездну, спасая сограждан.



В это время в Сибири уже разгорался крестьянский мятеж, который войдет в историю как «восстание Пугачева». Хотя это были всего лишь зарницы, Екатерина вовремя почувствовала: гроза идет великая. И решила срочно закончить войну с Турцией.

Но Австрия продиктовала цену мира: вернуть Турции все завоеванное. Такова была и позиция Франции. Тогда Панин провел переговоры с Пруссией и Австрией. За мир с Турцией на русских условиях Россия должна была пожертвовать соседом – Польшей.

Заклеванный белый орел

Несчастная Польша находилась накануне катастрофы. Когда-то великая польско-литовская держава потеряла могущество. Основной причиной ее гибели был разваливший власть принцип – «либерум вето», согласно которому любой депутат Сейма мог заблокировать решение большинства.

В результате могучие соседи Польши – Россия, Пруссия и Австрия, – подкупая депутатов, диктовали польскую политику. Безвластные польские короли превратились в декорацию.

Со времен Анны Иоанновны Россия успешно сажала на польский престол своих королей. Екатерина продолжила традицию – на троне в Польше сидел ее вчерашний любовник Станислав Понятовский… В это время могучие соседи Понятовского создали «Союз трех черных орлов». Это были орлы, изображенные на гербах Пруссии, Австрии и России. Два черных орла – Австрия и Пруссия – соглашались одобрить русско-турецкий мир без возвращения Россией завоеванных территорий, если Екатерина пойдет на раздел Польши. Условия они поставили воровские: все три державы должны были получить по равной части от польского пирога. Три черных орла приготовились заклевать белого (изображенного на гербе Польши)…

Сделку проворачивал граф Панин. Григорий Орлов был категорически против, считая это предательством славянской державы. Пока Панин улаживал дела с Австрией и Пруссией, Екатерина предложила фавориту отправиться заключать мир «с этими ужасными бородатыми турками». Мир, за который было заплачено Польшей.

Падение «ангела мира»

В мирных переговорах с турками, конечно же, участвовал Чесменский победитель – Алексей Орлов. Внешне поездка Григория выглядела логично: он должен был поддержать брата в трудных переговорах. Хотя вспыльчивый, гордый, нетерпеливый и искренний Григорий, казалось, меньше всех подходил для долгих, непростых дипломатических игр.

В это время оба Орлова находились на вершине славы. Братья воистину погеройствовали: Алексей – при Чесме, Григорий – в Москве. В честь их подвигов воздвигли памятные колонны. После победы при Чесме Алексей Орлов получил прибавку к титулу и стал именоваться графом Орловым-Чесменским. Отчеканили медаль: на лицевой ее стороне – профиль Екатерины в короне, а на обратной стороне – флот турок и надпись «БЫЛ».

Братья Орловы вскоре поймут, что «БЫЛ» относилось не только к погибшему турецкому флоту.

«Были»

Весной 1772 года великолепное посольство отправлялось из Царского Села в долгую поездку. Глава посольства Григорий Орлов был ослепителен в камзоле, осыпанном бриллиантами. Бриллианты покрывали также ножны и эфес его шпаги, поля его шляпы и даже пряжки туфель.

Отправлявшаяся с ним свита представляла маленький царский двор – камергеры, камер-пажи, маршалы. Сергей Михайлович Соловьев приводит восторженные слова Екатерины, адресованные парижской корреспондентке: «Мои ангелы мира, думаю, находятся теперь лицом к лицу с этими дрянными турецкими бородачами. Граф Орлов, который без преувеличения самый красивый человек своего времени, должен казаться действительно ангелом перед этим мужичьем; у него свита блестящая и отборная; и мой посол не презирает великолепия и блеска».

Посольство покинуло Царское Село. Впереди – долгий путь в турецкую деревушку, где планировалось заключить мир с турками…



После бесконечной дороги в двенадцать тысяч километров Григорий встретился с братом. Отпраздновали встречу и приступили к делу. Но за столом переговоров с турками Григорий вел себя привычно – как своевольный «большой ребенок». Он написал Екатерине, что хочет продолжать войну с турками, собирается захватить Византию, попросил назначить его главнокомандующим… Но тут примчался гонец из Петербурга. Он привез ошеломляющую новость, после чего переговоры прервались – главный переговорщик Григорий Орлов исчез…



Загоняя лошадей, бросив посольство, переговоры и брата, Григорий помчался обратно в Петербург. Произошло невероятное: Орлов, всесильный фаворит на протяжении двенадцати лет, с которым она прощалась с такой любовью и нежностью, этот «ангел мира» – брошен! В покоях фаворита поселился другой…

Только теперь Григорий понял, почему они с братом оказались за тысячу миль от Петербурга. Она отослала их обоих, чтобы безопасно довершить задуманное.



Впоследствии она напишет «Исповедь» и в ней так объяснит происшедшее: «Сей [Григорий. – Э. Р.] бы век остался, если б сам не скучал…» Под «скучал» подразумевается «изменял». Да, Орлов изменял, и часто… Но благодаря отлично поставленной работе тайной полиции и, конечно же, доносам придворных она не могла не знать об этом прежде. К тому же Григорий не старался скрывать свои мимолетные увлечения. Как писал о нем французский дипломат Корберон: «По природе простой русский мужик, он остался таким до конца… Он любит, как ест, и может довольствоваться калмычкой и чухонкой, так же как самой красивой придворной дамой». Так что она знала. И терпела. Более того, прямо перед отъездом Григория в последний вечер она прилюдно расточала нежности. Все придворные отметили страсть любовников. «Они открыто не удерживались от взаимных ласк». Как писал все тот же Корберон: «…Она обладает редким даром притворства, во всей Империи нет лучшей комедиантки». Она сделала всё, чтобы он уехал успокоенным. Чтобы она могла в безопасности совершить этот любовный переворот. Екатерина продолжала его опасаться…

Перемена в августейшей постели

Новым обитателем покоев Григория Орлова стал конногвардеец Александр Семенович Васильчиков. Очутившись на месте Орлова, он сразу получил звание камер-юнкера, а затем камергера. Это любовное происшествие разочаровало людей, преклонявшихся перед Императрицей. Английский посланник писал о заслуженном всемирном авторитете Екатерины, который она уронила историей с Васильчиковым. Она, мудрая законодательница, великая Просветительница, любимица Вольтера и Дидро – и вдруг такая недостойная прихоть: безвестный и явно заурядный караульный офицер. Тем более что Григорий Орлов своим пренебрежением к почестям, щедростью и бесстрашием, проявленным в недавнем сражении с чумой, снискал уважение у дипломатического корпуса. «Из друзей императрицы, быть может, один только Орлов имел силу давать ей смелые и достойные уважения советы», – писал Корберон. И вот теперь…

Прусский посланник Сольмс, конечно же, моментально информировал своего повелителя о новости, купленной у придворных: «Хотя до сих пор все держится в тайне, но никто из приближенных не сомневается, что Васильчиков находится уже в полной милости у императрицы; в этом убедились особенно с того дня, когда он был пожалован камер-юнкером… Он уже занял апартаменты на первом этаже, где прежде жил Орлов. Лакеи и горничные озабочены и недовольны – они любили Орлова. И боятся своеволия нового повелителя».



Однако новый любовник оказался так же скромен, как и безлик. Ему было тотчас пожаловано 100 тысяч рублей плюс 7 тысяч крестьян из Новороссии, превращенных в крепостных, а также драгоценностей на 50 тысяч. Сияние бриллиантов со времен Меншикова – признак власти. Камзол французского покроя а-ля Людовик Пятнадцатый, броня из бриллиантов плюс усыпанные бриллиантами шляпа, шпага, пуговицы, пряжки башмаков – таков должен быть костюм, достойный Фаворита. Небогатому Васильчикову драгоценности были необходимы, чтобы «выглядел как человек».

Караулы любви

Григорий уже приближался к столице, но… На подъезде к Петербургу его встретили своеобразные караулы новой Любви. Его остановили. Объяснили: все приехавшие с юга подлежат карантину. Одновременно передали письмо. Вчерашняя Катенька, преданная возлюбленная, исчезла. Подданному писала Императрица. И она приказывала Григорию Орлову по случаю карантина жить под Петербургом в его собственном имении – в недостроенном дворце в Гатчине. Она запретила ему Петербург… «Ангел Гришенька» «был», исчез во времени. Теперь она именовала его «гатчинским помещиком». Ему пришлось повиноваться…



Петербург погрузился в своеобразный траур по умершей Любви. Екатерина открыла свой бездонный водный резервуар и много плакала. Иностранные посланники должны были увидеть, как тяжело ей дается расставание с любимым.



Зная мятежный характер бесстрашного любовника, она приказала сменить замки в апартаментах – своих и Фаворита. Во дворце выставили усиленную охрану. Но мятежным Григорий был в прошлом. Любовная история заканчивалась мирно – обменом многочисленными письмами. Фельдъегеря непрерывно скакали между Гатчиной и Петербургом. В этих письмах она вновь была нежной Катенькой. Просила графа Григория Григорьевича забыть прошлое, взывала к его совести, которая должна была избавить их от взаимно тягостных объяснений. Она успокаивала, писала о необходимости временной разлуки, которая «полезна быть может». Временной?! Он понимал, что повелительница лжет, но подданному пришлось верить.



После этого Екатерина приступила к условиям. Она просила мирно отпустить ее и перечислила щедрое отступное: ей – свободу, ему – 150 тысяч рублей единовременно плюс 100 тысяч на устройство нового хозяйства плюс 10 тысяч крепостных крестьян. За ним, конечно же, оставался подаренный ею Мраморный дворец в Петербурге, дома в Москве, дворец в Гатчине, серебряный сервиз и тому подобное. Думаю, к ее разочарованию, он смирился и отступное принял. Григорий согласился «все прошедшее предать совершенному забвению».

Отправив его в новую жизнь, она трогательно выбирала постельное белье для этой «новой жизни» и парадные сервизы. Прислуживать ему должны были те же придворные повара и слуги, она приказала оказывать ему прежнее почитание.

В Гатчине Орлову пришлось узнать последнюю сенсацию…

«Кто это придумал, заслуживает виселицы»

В отсутствие Григория Орлова, вопреки его советам, вопреки Англии и Франции, Россия окончательно договорилась с Австрией и Пруссией о разделе Польши. Как ни странно, к этому событию с одобрением отнесся… Вольтер!

Он сострил: «Один поляк – это любовь, два – грызня, а трое – это «польский вопрос». Он одобрял все, что делала «гениальная дочурка».



В августе 1772 года русские, австрийские и прусские войска одновременно вошли в Польшу и заняли области, которые значились за ними по соглашению «трех орлов». Посаженный Екатериной на трон безвластный Станислав Август Понятовский вынужден был признать грабеж собственной страны. Россия получила от соседа и давнего врага восточную часть белорусских земель и прибалтийские земли – почти 100 тысяч квадратных километров плюс 1 миллион 300 тысяч населения. Австрия забрала Галицию, Пруссия – Поморье и часть Великой Польши.



Насмешник Фридрих был искренен: «Я знаю, что у России много прав так поступать с Польшей, но нельзя сказать того же о нас с Австрией». Экс-канцлер Воронцов писал, что это был акт коварства – делить с немцами славянскую территорию.



Если прежде Россия мирно господствовала в Польше и покупала голоса в Сейме когда хотела и как хотела, то теперь, кроме территории, она обрела будущие восстания поляков и их ненависть… Григорий Орлов, сидя в Гатчине, так прокомментировал раздел Польши: «Кто это придумал, заслуживает виселицы».



Целый год Григорий Орлов прожил в Гатчине, в подаренном ему имении с великолепным дворцом. Наконец она разрешила «гатчинскому помещику» вернуться в Петербург.

Но Алексея Орлова она боялась куда больше и ему такого разрешения не давала. Она послала ему приказ в Ливорно, где стоял средиземноморский русский флот, – велела продолжать начальствовать над русским флотом в Средиземном море. По-прежнему никто в Империи не мог требовать у него отчета, кроме самой Императрицы. «Надеюсь, что пребывание ваше в Италии и впредь будет столь же приятным…» – в переводе на обычный язык это означало: «Мы по-прежнему высоко вас ценим, но… в Петербург ни ногой!»



Алексей Орлов жил в Италии, в своем роскошном дворце в Пизе, с любовницей – знаменитой красавицей итальянкой. Он сказочно богат, но… не имел права, которым обладало большинство обычных смертных, вернуться на родину.

Так она разобралась со всеми личными делами. Эпоха Орловых к 1772 году завершилась…



Новый фаворит Васильчиков был невысок, приятной наружности, но не более. И был он какой-то… жалкий, ни в какое сравнение не шел с великолепным красавцем Григорием. Так что все по-прежнему удивлялись ее неожиданному выбору. Но больше – самообладанию, даже коварству, с которыми она убрала из дворца предмет двенадцатилетней любви.

На самом деле все было иначе. Падение Орловых скрывало взрывоопасную ситуацию, которая грозила покончить с ее правлением на десятом году. Ей пришлось сделать выбор, и она сделала – Катенька пожертвовала женским счастьем ради процветания Императрицы Екатерины Второй.

Исчезнувший заговор

Михаил Александрович Фонвизин – племянник знаменитого русского драматурга Дениса Фонвизина, генерал, герой войны с Наполеоном, – за участие в заговоре декабристов был приговорен к каторжным работам. (Последовавшая за ним в Сибирь красавица жена считалась прообразом пушкинской Татьяны Лариной. И следовательно, «в сраженьях изувеченный» генерал, о котором писал великий поэт в «Евгении Онегине», и есть генерал Михаил Фонвизин.)