Екатерина написала Понятовскому официальную версию: «Страх вызвал у него понос, который продолжался три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день, так как имел все, что хотел, кроме свободы. (Попросил он у меня, впрочем, только свою любовницу, собаку, негра и скрипку; но, боясь произвести скандал и усилить брожение среди людей, которые его караулили, я ему послала только три последние вещи. [Это неправда – ни негра, ни собаки не послала. – Э. Р.] Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которым последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав [перед тем. – Э. Р.] лютеранского священника. [И опять ложь – ни священника, ни докторов в Ропше не было. – Э. Р.] Я опасалась, не отравили ли его офицеры. Я велела его вскрыть; но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа [отравы. – Э. Р.]; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совсем сморщено».
Эту версию она приготовила для Европы и хотела, чтобы ее распространил Понятовский. В России вышел официальный «Скорбный манифест», где было сказано, что Император «обыкновенным и часто случавшимся ему припадком геморроидическим впал в прежесткою колику». И несмотря на «скорое вспоможение врачеванием… к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца… скончался». В Европе манифест стал поводом для насмешек. И когда впоследствии Екатерина пригласила в Петербург Д’Аламбера, знаменитый энциклопедист ехать отказался. И написал Вольтеру: «Я подвержен, к сожалению, геморрою, а в России эта болезнь, судя по всему, смертельна».
«Мужское окончание дамской революции»
Екатерина все понимала. Она сказала подруге Дашковой: «Эта смерть наводит на меня невыразимый ужас; этот удар меня сокрушил». «Да, мадам, смерть слишком скоропостижна для вашей и моей славы», – ответила та. Это постоянное упоминание девчонкой своей роли все больше раздражало Екатерину. Бесило оно и Орловых, которых подруга, ревнуя, открыто третировала.
Было решено похоронить отрекшегося Императора в Александро-Невской Лавре, где хоронили знатнейших вельмож. В праве лежать в Петропавловском соборе, рядом с Царями Романовыми, Петру Третьму отказали. Он нашел упокоение в Лавре рядом с другой низвергнутой правительницей – Анной Леопольдовной.
Так что формировался обычай: умершим Царям лежать в Петропавловском соборе, низвергнутым – в Лавре.
Екатерина, как писалось в сенатском протоколе, имела «великодушное и… непамятозлобивое сердце», которое было «наполнено надмерною о сем приключении горестью и крайним соболезнованием о столь скорой и нечаянной смерти бывшего императора…».
Она открыла свой неиссякаемый резервуар слез. И Никита Иванович Панин и Сенат просили Государыню не предаваться горю столь безутешному – не присутствовать на погребении. В заботе о здоровье правительницы Сенат постановил, чтобы она «шествие свое в Невский монастырь… отложить соизволила», дабы не подорвать «дражайшего здравия», столь нужного тогда Отечеству.
Дисциплинированная Императрица повиновалась приказу Сената и на похоронах отсутствовала.
Так по-мужски кроваво закончилась нежная дамская революция.
Русская железная маска
Но оставался второй Император – со столь же весомыми правами, которому также успела присягнуть Россия и который почти год правил страной, правда, из колыбели. Из этой колыбели его переселили сначала в заточение в Холмогорах, а потом в камеру Шлиссельбургской крепости. Ему сменили имя. Видеть его могла только охрана. Он обязан был прятаться за ширмами, когда приносили еду… Так прошла четверть столетия. Но в имени Императора Иоанна по-прежнему звучала угроза для новых правителей.
После воцарения Петра Третьего заботливый Фридрих послал Петру письмо, призывая бдительно охранять арестанта и держать его в строгости. «И коли будет бить охрану, наказывать плетьми», – советовал просвещенный монарх. Петр Третий лично посетил арестанта, но никак не облегчил его участь…
Екатерина запомнила предостережения Фридриха. К тому же возрожденная ею тайная полиция сообщила Императрице, что имя «Иванушка» замелькало в разговорах некоторых офицеров, не получивших желаемого в результате переворота. Даже среди гвардейцев, ее сторонников, понимавших шаткие права Екатерины на трон, начала зарождаться трогательная, очень русская идея о том, как оставить ее на престоле и одновременно наградить безвинного страдальца: Екатерина просто должна… выйти замуж за Иванушку!
Императрица с серьезностью отнеслась к ситуации. Она лично навестила несчастного. Побывав в камере совсем не долго, объявила, что он «косноязычен» и «решительно лишен… разума и смысла человеческого». И написала заключение: «Иван не был рожден, чтобы царствовать… Обиженный природою, лишенный способности мыслить, мог ли он взять скипетр…»
Они остановились и неуверенно взглянули в полутьму.
— Нам завтра рано вставать.
Здесь Екатерина привычно лукавила. Она не могла не знать о том, что по распоряжению Елизаветы решено было проверить, знает ли Иоанн о своем происхождении. Сергей Михайлович Соловьев пишет, что за два года до ее посещения один из охранников, капитан Овцын, «спросил у арестанта, кто он? Сначала ответил, что он человек великий и один подлый офицер то у него отнял и имя переменил. Потом он назвал себя принцем». То есть Иоанн, будто бы лишенный разума, тем не менее помнил, что с ним сделал в младенчестве капитан Миллер, отнявший его у родителей! Знал, что он «великий человек».
В 1759 году тот же охранник Овцын докладывал Александру Шувалову, что арестант «говорит порядочно, доказывает Евангелием, апостолом, Минеею… и прочими книгами, сказывает, в котором месте и в Житии которого святого пишет…»
— Нет-нет, вы остаетесь. Еще выпейте. Я даже могу заплатить.
Так что все заявления о его неграмотности и слабоумии являлись ложью.
«Живого никому его в руки не отдавать»
— Но мы не….
И, оценив ситуацию, Екатерина поручает надзор за ним Панину. Понимает, что у них сходные интересы. Панин мечтает увидеть на престоле своего воспитанника, и для него, как и для нее, живой Иоанн – угроза.
— …очень хорошо, видимо, расслышали.
Панин тотчас реформирует охрану. Теперь «колодник Григорий» поручен надзору двух офицеров – Власьева и Чекина. Коменданту крепости Бередникову строжайше запрещено вмешиваться в их дела. По всем вопросам Власьев и Чекин должны непосредственно обращаться к Никите Панину, который разъяснил им: «Разговоры вам употреблять с арестантом такие, чтоб в нем возбуждать склонность к духовному чину, то есть к монашеству, и что ему тогда имя надобно будет переменить, а называть его будут вместо Григория Гервасий…» (Святой Гервасий – имя раннехристианского мученика).
Уилли взвел курок, и ковбои, переглянувшись, молча прошли обратно к стойке.
И далее последовала инструкция Панина (читай – Екатерины): «Ежели… случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант… без именного за собственноручным Ее Императорского Величества подписанием повеления или без письменного от меня приказа, и захотел арестанта у вас взять, то оного никому не отдавать и почитать все то за подлог или неприятельскую руку. Буде же так оная сильна будет рука, что спастись не можно, то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать».
— Во, хорошо. Выпейте-ка еще.
Сразу после восшествия на престол Екатерина возобновила деятельность тайной полиции, и уже вскоре последовали аресты несчастных болтунов, говоривших о правах на трон «законного Царя Иванушки». Иоанн был для нее живым укором. Ведь она, госпожа Просветитель, оставила несчастного, виновного лишь в происхождении, гнить в каземате. Все это мешало ее образу, который отважная Императрица начала создавать в Европе.
Но «решимость Правителя», о которой она писала в «Записках», не оставила ее и в этом случае.
И Уилли медленно положил ружье на столик. Слотер наблюдал за ним. По всем стандартам Слотер был крепким и сильным мужчиной. Уилли же был еще здоровее, и глаза его мутились от принятого алкоголя. Слотеру не хотелось с ним драться, потому что ему было прекрасно известно, что Уилли так просто ружья не отдаст, а если Слотер вытащит собственный пистолет, начнется пальба. Слотер ткнул пальцем в сторону молодых ковбоев.
И в 1764 году инструкция Панина-Екатерины сработала.
— В чем дело, Уилли? Они всего-навсего хотели выспаться.
«Схвати судьбу за чуб»
— Да выспятся еще. Время детское. Сон таким молодцам вообще не нужен.
В охране Шлиссельбургской крепости, где томился несчастный Иоанн Антонович, периодически нес караульную службу подпоручик Смоленского пехотного полка Василий Мирович.
— Судя по всему, тебе самому было бы неплохо проспаться.
Уилли повернулся к нему.
Мирович был очень беден, хотя происходил из когда-то богатой малороссийской казацкой верхушки. Дед его, полковник, был сподвижником Мазепы. Вместе с Мазепой он изменил Петру, переметнулся к Карлу Двенадцатому. После поражения Карла дед бежал в Польшу, бросив семью. Отец Мировича тайно ездил встречаться с ним. В результате отец очутился в Сибири, все их имущество конфисковали. В ссылке, уже в Тобольске, и родился Мирович. Свое знатное происхождение он, внук изменника, должен был скрывать. Нуждаясь в деньгах, Мирович много раз просил вернуть хотя бы часть конфискованного имения деда, назначить хоть какую-то пенсию нуждающимся сестрам. Во всех прошениях отказали. Тогда Мирович пришел за помощью к гетману Кириллу Разумовскому, который был в те годы фактическим Царем Малороссии. Однако обычно щедрый Разумовский денег не дал, но будто бы посоветовал удальство: «Ты молод, схвати судьбу за чуб». И если все это правда, возникал вопрос: не захотел ли Разумовский помочь Екатерине избавиться от несчастной тени? Зная, где служит проситель, не подтолкнул ли он его на отчаянный шаг? Впрочем, сам Мирович не мог об этом шаге не думать… История Елизаветы, история Екатерины кричали о легкости переворотов… Здесь же, совсем рядом с Мировичем, находился Император, которому присягнула страна; страдалец, у которого похитили корону. Надо было только показать его народу. А для этого – всего лишь взбунтовать караул. Захватить и объявить правителем законного Императора…
— Ты ведь сам подсел, не так ли?
— Просто поддерживаю разговор.
У Мировича появился сподвижник – поручик Великолукского пехотного полка Ушаков, с которым они разработали целый план. Но во время подготовки Ушаков при загадочных обстоятельствах утонул. Мирович остался один. Он попытался говорить о заговоре с охранником Иоанна Антоновича, Власьевым. Говорил он и с солдатами… Возможно ли представить, чтобы никто из них не донес! Так же нельзя представить, что Мирович не понимал этого…
— А мне вот не нужен никакой, понимаешь, разговор.
Слотер пожал плечами и отпил коки.
Скорее всего, власть знала о планах Мировича и о том, когда его планы начнут осуществляться. Тогда что же? Это было сотрудничество Мировича с властями?
— Очень откровенно. — Он подождал. — Чего это ты таскаешь с собой пушку, Уилли?
Предоставим дать ответ самому читателю. Скажем лишь, что именно в тот момент Екатерина покинула столицу (она – первый правитель после Петра Великого, объезжавший свои владения). И во время убийства Иоанна ее в столице не было – она находилась в Риге.
— Да вот, таскаю. Раз таскаю, значит, нужно. И вообще я просто жду.
— Кого-нибудь, кого я знаю?
Далее Мирович подозрительно точно осуществил все так… как было написано в инструкции Панина-Екатерины! «Ежели… случится, чтоб кто пришел с командою или один, хотя б то был и комендант… без именного за собственноручным Ее Императорского Величества подписанием повеления или без письменного от меня [Панина. – Э. Р.] приказа… то арестанта умертвить, а живого никому его в руки не отдавать».
Но Уилли не ответил.
И офицер Мирович, и охрана действовали точно по инструкции. Мирович взбунтовал караул, арестовал коменданта и сумел ворваться в камеру Иоанна Антоновича. Но как только началась заварушка, тюремщики Власьев и Чекин получили право выполнить инструкцию.
— Кого…
И когда Мирович с солдатами появился в камере, на полу его ждал заколотый тюремщиками узник. Мирович подошел к телу, «поцеловал руку, велел положить на кровать и вынести на улицу».
— Ага. Знаешь. Моего братца, наверное, знаешь, а?
Глаза Уилли сузились, и он сделал огромный глоток прямо из бутылки. Слотер хотел было схватить ружье, но, увидев, как, не отрываясь от горлышка, на него взглянули замутненные глаза Уилли, оставил руки лежать на столике.
Подозрительный заговорщик
— Очень умно, шеф.
Так закончился заговор, будто составленный для убийства несчастного Иоанна. Расследованием руководила из Риги сама Екатерина. В Петербурге дело поручили главному надзирателю за содержанием Иоанна – Никите Панину.
Недаром она писала о Панине Понятовскому: «самый искусный, самый смышленый и самый ревностный человек при моем дворе».
— Ага, и я так подумал.
«Смышленый» знал, как надо вести это следствие. Но пока шло (точнее, летело) следствие-разбирательство, непрерывно мчались курьеры между столицей и Ригой. Екатерина доверяла Панину, но… руководила делом сама. Она всегда будет руководствоваться отечественным призывом: «Доверяй, но проверяй!»
— Не хотелось бы мне тебя пристрелить.
— Ну, вот и успокоил. Знаешь, эти люди…
Следствие необычайно быстро выяснило, что Мирович все задумал один. Тайных сообщников никаких не имел. Несмотря на призывы вельмож к Панину «пощупать у Мировича в ребрах – и узнать, с кем он о своем возмущении договаривался», несмотря на их обращения к Екатерине – мол, «надобно Мировича истязать», «учинить жестокий розыск злодею», чтобы узнать сообщников и покровителей, никаких пыток применено не было… Панина будто не интересовал главный вопрос: не лжет ли подсудимый, заявляя, что в заговоре был один? Поспешно закончили дело, и столь же поспешно чрезвычайным судом Сената и Синода Мирович был приговорен к смерти.
— Останутся.
— Если войдет твой брат…
Президент Медицинской коллегии барон Черкасов написал, что он возражал «против странных методов панинского следствия» – «отсутствия пыток злодея с необходимой целью открыть сообщников». Он намекал на то, что это мнение многих, которое почему-то упорно игнорирует Панин, и что теперь этих многих можно считать «машинами, от постороннего вдохновения движущимися, или комедиантами».
— Он войдет. Он всегда сюда забредает. Ему давно пора уже появиться.
— Слушай, но эти люди… если случится неприятность… ты ведь не хочешь, чтобы кто-нибудь из них пострадал…
У Екатерины было другое мнение о следствии. Она написала Панину благодарственное письмо: «Никита Иванович! Не могу я довольно Вас благодарить за разумные и усердные ко мне и Отечеству меры, которые вы приняли по шлюссельбургской истории… и много-много благодарю вас за меры, которые вы приняли и к которым, конечно, нечего больше прибавить…» Вероятно, ей также хотелось побыстрее закончить дело.
— Но я также не хочу, чтобы они, выйдя отсюда, предупредили его.
Черкасова заставили извиниться перед собранием!
— Ну, это я понять могу. У него может оказаться…
— Не хочу об этом говорить. Запусти снова эту песню. Почему позволил ей прерваться?
Торопливое расследование и поспешный приговор, видимо, соответствовали желанию Императрицы…
И Уилли повернулся к мужчине, стоящему возле музыкального автомата.
Мирович ехал на казнь, как пишут очевидцы, «со странно спокойным, даже довольным лицом». Был ли Мирович спокоен потому, что знал: на эшафоте помилуют – ведь при Елизавете и Петре Третьем смертных казней не было, или имелась совсем другая причина, по которой он также знал, что никакой казни не будет?
— Запусти, черт бы тебя подрал, эту песню!
Впрочем, и народ ждал помилования – Мирович пострадал за помощь невинной душе, «несчастному Иванушке».
Мужчина опустил в прорезь четвертак и нажал на кнопку.
Был он неуклюж: верхняя часть туловища словно находилась под другим углом, по сравнению с нижней.
Казнь описал современник, наш великий поэт Державин. «Народ, стоявший на высотах домов и на мосту, не обыкший видеть смертной казни и ждавший почему-то милосердия Государыни, когда увидел голову в руках палача, единогласно ахнул и так содрогся, что от сильного движения мост поколебался и перила обвалились».
И вновь из ящика полилась все та же мрачная мелодия.
Мировича обезглавили.
— Так-то лучше.
Хранители тайны
Уилли ухмыльнулся и отпил виски.
“Я не смогу тебя простить…”
Убийцы Иоанна Антоновича – капитан Данила Власьев и поручик Лука Чекин – на следствии вели себя крайне немногословно. Не упоминали о секретной инструкции, сказали лишь, что «исполнили долг». За исполнение долга Власьев и Чекин получили по 7 тысяч рублей и были тотчас отставлены от службы… с сохранением жалованья! Оба отправились жить в провинцию. Оба дали подписку «под страхом лишения чести и живота… жить всегда в отдалении от великих и многолюдных компаний, обоим вместе нигде в компаниях не быть… в столичные города без крайней нужды не ездить, и если придется ехать, то не вместе, и об известном событии никогда не говорить».
— Ты застукал его со своей женой?
Посмертное путешествие Императора Иоанна
— Я слышал, что он с ней путался.
Как писала Екатерина, убитого Императора Иоанна Антоновича захоронили тайно в Шлиссельбургской крепости, но…
— Слухи, как правило, несколько отличаются от фактов.
— Слышал от портье в “Хайвэй Мотель”.
В день его убийства принц Брауншвейгский и дети продолжали жить в Холмогорах под строжайшей охраной…
— А, это дело другое.
— Тут ты, шеф, чертовски прав, абсолютно другое.
Уже в наши дни в Холмогорах у самой церкви нашли удивительное захоронение. Это был гроб с телом молодого человека, умершего от множества травм: тупая травма головы, перелом в основании черепа, колотые ранения… Видимо, он упорно боролся за жизнь, когда последовал последний удар – шпагой. Этот удар в сердце был нанесен сзади…
Слотер сосредоточил все свое внимание на ружье, но не мог не наблюдать за дверью.
Возможно, это и есть тело Императора Иоанна, как полагают некоторые исследователи. Как очутился в Холмогорах труп несчастного Императора – можно только догадываться.
— Уилли, не нужно тебе этого делать.
Версия
После гибели Иоанна просвещенная Императрица Екатерина могла быть милостивой. Она приказала отправить отцу тело умершего сына. Одновременно отправила известное письмо, в котором предложила принцу Брауншвейгскому свободу. Правда, его малолетних сыновей, родственников Романовых по матери, выпустить побоялась. Она так объяснила: «…детей его для… государственных резонов, которые он по благоразумию своему понимать сам может, до тех пор освободить не можем, пока дела наши государственные не укрепятся… И ежели он, принц, пожелает быть свободен один… мы детей его в призрении своем до времени оставим… и, как скоро повод к свободе их усмотрим, выпустим и к нему пришлем…»
Тот хихикнул.
Но принц «быть свободен один» отказался. Он похоронил несчастного сына у церкви и продолжал мучительную жизнь с детьми в Холмогорах, теперь около могилы сына-Императора.
— Я хочу сказать, что не стоит тебе убивать его.
— Да, я так все и понял.
Генералиссимус русской армии принц Брауншвейгский пережил и свою мучительницу Елизавету, и жену Анну Леопольдовну, и страдальца сына-Императора. Он умер только в 1774 году, ему было 60 лет. После смерти принца и его сыновей оставшиеся дочери стали безопасны для укрепившейся на престоле Екатерины.
— Просто тогда тебе придется иметь дело со мной и со всеми остальными.
И «пощадливая» (как она себя сама назвала) Императрица смогла, наконец, смилостивиться, как и подобает просвещенной правительнице. Она предложила несчастным уехать из России к их тетке, королеве Дании. Казимир Валишевский приводит ответ одной из дочерей, рожденной уже в неволе: «Мы долго и страстно жаждали свободы; но на что она нам нужна теперь? Мы не умеем жить среди людей. Пусть императрица соблаговолит лишь разрешить нам гулять по лугам. Мы слышали, что на них растут цветы… Нам прислали из Петербурга одежду, корсеты, наколки. Мы не знаем, что с ними делать. Если императрице угодно, чтобы мы их носили, мы искренно просим ее прислать нам кого-нибудь, кто бы научил нас, как с ними обращаться… Еще одно: во дворе построили баню, рядом с нашими комнатами; дом деревянный и мы боимся сгореть; нельзя ли нас избавить от этого соседства».
— Плевать. Убью его, а на остальное наплевать.
Но друг свободы Екатерина все-таки настояла. Она отправила их к тетке в Данию и исправно выплачивала им пенсию. В Дании и поныне сохранились их могилы…
— Ты только прикинь. Если бы ты хотел его грохнуть, так спрятался бы в кустах да выследил. Нет же, ты пришел сюда, чтобы показать всем, что не шутишь, но чтобы я или кто-нибудь другой отговорил бы тебя.
— Знаешь, я ведь и ее должен убить. Давным-давно надо было это сделать, да вот беда: она всегда была слаба на передок, а он ей нравился.
Итак, уже в начале шестидесятых свергнутые Императоры благополучно упокоились в могилах. Но Европа негодовала. «…Император, которого заставляют умереть от колики, и принц, рожденный на престоле и погибающий в заточении, вот зрелище, возмутительное само по себе, потому что оно оскорбляет человечество…» – написал Руссо.
— Люди не станут тебя осуждать, если…
— Слотер, ну почему бы тебе не заткнуться.
Атаки любовников
И Слотер почувствовал, как внутри вспыхнул пожар. Уилли отодвинулся от стола.
Слотер дернулся и тут увидел стоящего в дверном проеме брата Уилли, Орвала.
Но ей было тогда не до Европы. Тотчас после переворота возникла тень из прошлого – прежний любовник граф Понятовский. Узнав о победе любимой, он начал забрасывать Екатерину письмами. Он собрался приехать! Она умоляла его оставаться в Польше, объясняя всю шаткость ее нынешнего положения: «Убедительно прошу вас не спешить приездом сюда, потому что ваше присутствие при настоящих обстоятельствах было бы опасно для вас и очень вредно для меня… Всю жизнь я буду только стремиться быть вам полезной и уважать и вас, и вашу семью; но теперь здесь все полно опасности, чревато последствиями. Я не спала три ночи и ела только два раза за четыре дня. Прощайте; будьте здоровы».
— Оставайся там, где стоишь, ублюдок.
Этот поляк ей был совсем не нужен, у нее – другой мужчина.
Но Орвал, словно не слыша, двинулся вперед, и люди кинулись врассыпную.
Но Понятовский продолжал настаивать, а она продолжала его умолять. 2 августа 1762 года писала: «Все умы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда, из страха усилить его».
— Уилли! — крикнул Слотер.
Но главное – она довольно ясно намекнула ему о Григории Орлове: «…Его страсть ко мне… всем известна». Написала и о значении для нее семьи Орловых: «Это – люди необычайно решительные и, служа в гвардии, очень любимые большинством солдат. Я очень многим обязана этим людям; весь Петербург тому свидетель… Орловы блистали своим искусством управлять умами, осторожною смелостью в больших и мелких подробностях… У них много здравого смысла, благородного мужества. Они патриоты до энтузиазма и очень честные люди, страстно привязанные ко мне…»
Орвал поднял руки, Уилли прицелился, а Слотер прыгнул на него, стараясь дотянуться до дробовика. Но дуло поехало вверх и уставилось в потолок. Слотер пытался не допустить выстрела.
Яснее не скажешь: место в ее сердце занято, приезжать ему бессмысленно. Но Понятовский отказывался понимать. Он жаждал ее, предлагал приехать тайно. Он верил, что воскресит прошлое. Глупец забыл главное правило любви. «Но для женщины прошлого нет: разлюбила – и стал ей чужой».
— Эй, шеф, все в полном порядке. Дай ты ему в меня пульнуть, — обратился к борющимся Орвал. И мужчины замерли, уставясь на него.
Он продолжал умолять, и она пишет ему уже раздраженно: «Я вам сказала и повторила, что я подвергнусь крайним опасностям с разных сторон, если вы появитесь в России. Вы отчаиваетесь; я удивляюсь этому, потому что в конце концов всякий рассудительный человек должен покориться».
— Чего?
Но он не хочет покоряться – любовь, любовь! Тогда уже строго: «Я вам сказала и я вам повторяю, что всю мою жизнь с вашей семьей и с вами я буду в самых дружественных отношениях… ваше имя и ваш приезд способны произвести самые печальные результаты… не хочу погубить нас… Прощайте!»
— Ты же слыхал меня, Уилл, я этого заслуживаю.
Что ж, она и вправду будет признательна. Если Анна Иоанновна сделала Бирона Курляндским герцогом, Екатерина сделает вчерашнего любовника польским королем… Для того, чтобы потом вместе с Австрией и Пруссией сожрать его королевство.
— Вот тут ты чертовски прав.
— Я ее трахнул. Черт, я не мог отказаться, хотя сказать по правде, это она меня трахала, не я ее. Чертовка просто изнасиловала меня, если быть совсем точным.
Еще одна любовная атака!
Слотер крепче уцепился за руку с ружьем.
Но о новой любовной опасности она Понятовскому не рассказала. Параллельно с Понятовским она подвергалась атаке Орловых, «полных здравого смысла, благородного мужества». Впоследствии французский посол докладывал в Париж ситуацию, сложившуюся после переворота: «Алексей Орлов – глава партии, возведшей на престол Екатерину. Его брат Григорий – любовник императрицы, он очень красивый мужчина, но, по слухам, простодушен и глуп… Алексей Орлов сейчас самое важное лицо в России. Екатерина его почитает, боится и любит. В нем можно видеть подлинного властелина России».
— Но она же моя жена!
В это время «подлинный властелин России» задумал то, что когда-то задумывали они все – Меншиков, Долгорукий и Бирон. Соединить свою семью с троном – женить Григория на «Катьке» (как звал ее тогда Григорий Орлов) и создать династию Орловых! Алексей Орлов понимал, как шаток ее трон, как страшно ей лишиться короны, которую вручили ей они, Орловы, и как нужна ей сейчас их поддержка. Потерять корону она может вместе с головой.
— Кстати, я тебе еще вот что хотел сказать. Она сейчас сидит в автобусе и едет куда-то на юг. На твоем месте я бы просто рассмеялся и поблагодарил судьбу. За столь ценный подарок…
Но они ее недооценили…
Слотер, наконец, отобрал дробовик. Он отступил на несколько шагов в тень, уповая на то, что никто не заметил, как трясутся его руки.
Уилли побрел к дверям.
Она совсем не собиралась делить корону с удалыми братьями. Она с радостью поняла: в ее окружении уже возникла яростная оппозиция Орловым. Это были участники переворота: прямолинейная подруга Дашкова, оба Разумовских – Алексей, фаворит покойной Императрицы, его брат Кирилл, гетман Украины, и, наконец, Никита Панин – воспитатель наследника, вельможа «самый искусный, самый смышленый».
— Слушай, да пусть едет, ради Христа. И где ты был, парень? Я тебя по всему городу искал.
Во время обсуждения возможности брака Панин сказал то, что она так хотела услышать: «Императрица Екатерина, конечно, может делать, что захочет, но госпожа Орлова не может быть Императрицей».
Уилли остановился и уставился на брата.
— Ждал тебя здесь.
Однако Орловы продолжали атаку… Григорий постоянно, нагло демонстрировал их связь. Он мог обнять и поцеловать ее при людях. 25 ноября 1764 года французский поверенный в делах Беранже писал из Петербурга: «Он держит себя с императрицей так непринужденно, что поражает всех. Говорят, что никто не помнит ничего подобного ни в одном государстве со времени учреждения монархии. Не признавая никакого этикета, он позволял себе в присутствии всех такие вольности с императрицей, какие в приличном обществе уважающая себя куртизанка не позволит своему любовнику».
— Мне следовало догадаться, ведь ты же всегда здесь сидишь после десяти.
Придумал ли это поведение умный Алексей, надеясь этим заставить ее согласиться на брак? Скорее, это было обычное обращение Григория с любовницами, которое он не собирался менять ради «Катьки».
Уилли продолжал, не отрываясь, смотреть на него. Затем внезапно ухмыльнулся.
— Ублюдок тупоголовый.
Но она уже знала: против братьев – не только сановники! Против них – «парламент с ружьями». Ей донесли, что гвардия раздражена Орловыми. Дело было в наградах. Все главные участники переворота получили по 800 душ. Орловы – тоже. Но тотчас появился слух, что ей пришлось тайно отблагодарить братьев сотнями тысяч. А главное, в гвардии прослышали, что Гришка Орлов, ее полюбовник, задумал жениться на Императрице. Это вызывало ярость ее вчерашних пламенных сторонников. Так возник заговор…
— Слушай, не обзывайся. Сейчас схожу, принесу свою пушку. Хотя нет. Воспользуюсь твоей. Слушай, шеф, дай-ка мне его ружьецо на минуточку.
— Проку тебе от него никакого. Оно не заряжено, — сказал Уилли.
Во главе – секунд-ротмистр Федор Хитрово, активный участник переворота. После победы он стал камер-юнкером и, получив 800 душ, решил, что это жалкая подачка. Кроме того, считавшийся первым красавцем в гвардии Хитрово был смертельно обижен любовным успехом другого красавца – гвардейца Григория Орлова. Последней каплей стали слухи о готовящемся браке Григория. Как сообщалось в доносе, Хитрово сказал: «Григорий глуп, все делает Алексей. Он великий плут и всему делу причина». Решительный камер-юнкер задумал перебить братьев. Он уже начал вербовать сторонников, когда последовал донос. Хитрово был арестован…
— Да неужто?
И они расхохотались.
На следствии он щедро сыпал фамилиями вельможных участников заговора: гетман Кирилл Разумовский, Никита Панин, Екатерина Дашкова… Он понимал: в этом его спасение. Не он один – знатнейшие люди Империи против Орловых…
Слотер переломил ружье и, заглянув в стволы, увидел, что они пусты.
Братья продолжали ржать.
Дашкова свое участие в заговоре Хитрово отрицала. Но продолжала, не таясь, называть Григория Орлова «ничтожеством». Орловы ненавидели Дашкову, а та открыто презирала их… После показаний Хитрово «ничтожество» потребовал ее ареста. Но Екатерина не хотела отдать ту, которая всегда готова была стать ее преданной рабыней. Ту, которую Европа считала символом ее революции. У Екатерины часто действовали одновременно две руки, направленные в разные стороны. Одной рукой она написала Дашковой ласковую записку – обещая беспристрастно расследовать дело. Другой – строгую записку ее мужу, князю Дашкову, повелев ему следить за женой, чьи враждебные разговоры уже переполнили чашу ее терпения.
— Я видел, как ты намочил штаны.
Екатерина, видимо, верила в участие Дашковой, наверняка скучавшей без заговоров и ненавидевшей Орловых. Так что за нее пришлось заступиться одному из самых доверенных тогда лиц – Никите Панину. В результате Подруге повелели (всего лишь!) покинуть столицу и отправиться к мужу в Ригу, где стоял полк князя Дашкова. Что же касается участия Панина и Разумовского, Екатерина поспешила объявить это глупым вымыслом.
Слотер был настолько измучен, что не смог даже разозлиться. Он снова взглянул на ружье, увидел свои дрожащие руки. Конечно, можно было отвезти Уилли в участок и привлечь за нарушение общественного порядка, а что проку? Ружье оказалось не заряженным. Никто не пострадал. Люди в баре стали постепенно приходить в себя, и до них дошел комизм ситуации. Теперь шуточек по этому поводу хватит месяца на два. Слотер махнул рукой и подошел к братьям.
— Уилли, я должен…
Хитрово тихонько удалили из гвардии в отставку. Остальных участников-гвардейцев отправили туда же, иных даже с повышением в чине. Чтобы потом… выслать в имения подальше от Петербурга!
— Эй, шеф, не обижайся.
— Ладно, подожду другого раза.
«Я был верным рабом ее величества… ничем более»
И он постарался выдавить легкий смешок из сдавленной глотки.
Братья отправились к стойке.
Но Алексей Орлов наступление на Екатерину продолжал. Он предложил ей действовать постепенно. Для начала объявить о тайном браке покойной Императрицы Елизаветы с графом Алексеем Разумовским. Это должно было стать прелюдией, примирить общество с самой идеей брака Государыни с верноподданным. Екатерина одобрила идею…
— Куплю тебе выпивку, — сказал Орвал.
Но для этого требовались документы о бракосочетании, которые, как утверждала придворная молва, хранил граф Алексей Разумовский. Алексей Орлов решил их получить. Для официальности визита он пригласил с собой канцлера, князя Михаила Воронцова. (Князь Воронцов – один из немногих, кто оставался верен Петру до конца. Он принес присягу Императрице, только узнав о смерти Императора. Екатерина оценила его верность. Она оставила его канцлером Империи, но безвластным. Всеми иностранными делами занимался теперь Никита Панин.)
А Слотер пошел к дверям.
— Слушай, а что с моим ружьем?
Алексей Орлов и князь Воронцов пришли к старому графу Алексею Григорьевичу в Аничков дворец. В архиве Воронцовых осталось описание этой встречи. Разумовский сидел в вольтеровском кресле с Библией – единственной книгой, которую он теперь читал. Посланцы не успели начать, когда старик сказал: «Не трудитесь, господа, я догадался о цели вашего прихода».
— Похоже, у тебя его больше нет, Уилли.
Алексей Орлов торжественно развернул лист, украшенный гербами. «Это проект указа Государыни, объявляющий вас Императорским Высочеством… В обмен я должен получить от вас бумаги, удостоверяющие известное событие».
— Да отдай ты его ему, — сказал Орвал. — Не стоит придавать значения подобным шуткам.
Слотер не остановился. Около дверей стоял хозяин.
Разумовский не произнес ни слова. Он молча поднялся с кресла. Подошел к комоду, на котором стоял ларец черного дерева, окованный серебром. Отпер, вынул бумаги, обвитые розовым атласом. Атлас аккуратно уложил обратно в ларец, а бумаги начал читать, не прерывая молчания. Прочитав, перекрестился и бросил их в горящий камин. После чего сказал: «Я был верным рабом Ее Величества покойной Императрицы Елизаветы. Ничем более. Желаю оставаться таким же покорным рабом Императрицы Екатерины. Просите ее, молодые люди, о благосклонности ко мне».
— Я рад, что вы пришли, — пробормотал он. — Все ведь могло повернуться иначе.
Был ли так умен старик Разумовский, разгадавший желание Императрицы, или Екатерина попросту предупредила старого графа, но Алексей Орлов понял: проиграли. Григорий был в бешенстве. Будучи неумным, он придумал угрожать «Катьке». В присутствии Никиты Панина и Кирилла Разумовского «пошутил», спросил Екатерину: «Как думаешь, Ваше Величество, достаточно мне месяца, чтоб с престола тебя сбросить, коли захочу?»
— На сей раз вам повезло, — откликнулся Слотер и кивнул. Он уже проходил в дверь.
Наступила тишина. Екатерина молчала. Ответил Кирилл Разумовский: «Что ж, пожалуй, месяца хватит, Григорий Григорьевич… Только трех дней не пройдет, как мы тебя вздернем!»
За его спиной слышался разговор братьев:
Граф Панин засмеялся, улыбнулась и Екатерина – светски, будто ничего не произошло. Она окончательно поняла: у нее есть опора и помимо верных, но таких опасных Орловых. Но пока ей придется, как скажет она сама, «скакать курцгалопом» (сложным аллюром) между враждующими сторонами – Орловыми и «нашими» – Паниным, Разумовским и гвардией.
— Слушай, она ведь ужасна. Как тебе удалось ее терпеть все эти годы?
Власть
Слотер закрыл за собой дверь и вышел на залитую лунным светом улицу. Эти ему братья… И до этого случая он уже сталкивался с ними несколько раз. Все из-за их чрезмерного пристрастия к алкоголю и определенного сорта шуточек. Он должен был сегодня сообразить, что ничего страшного произойти просто не может. Теперь они станут напиваться до самого закрытия, а потом пойдут по бабам. Им ведь больше ничего не было нужно. Женушка Уилли была еще тот подарок, она только и делала, что натравливала братьев друг на друга, чтобы выбрать подходящий момент и смыться. Вообще, Слотер не очень хорошо разбирался во всей этой ситуации. Он не мог и предположить, чтобы у этой стервы хватило ума на подобные штучки. Да и Уилли вряд ли дал бы ей так просто уйти, если бы она трахалась, кроме его братца, с кем-нибудь еще.
Слотер опустил глаза вниз и посмотрел на трясущиеся руки. Затем тряхнул головой. Эти два сопливых засранца довели его до такого состояния. Стыдоба. Он подошел к полицейскому автомобилю, забрался внутрь и уставился на луну, серебрившую ветровое стекло.
Пока Орловы были заняты неудачным сватовством, она выпускала нужные манифесты – продолжала укреплять завоеванную власть. Подтвердила великий манифест погубленного мужа «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», так что дворянство успокоилось – ничего не отняла. Не забыла о высшей бюрократии: «запрет дарить сенаторам поместья с крепостными душами» отменила. Легальная взятка лучше нелегальной. Бессчетное количество крепостных рабов передаст сама Екатерина в награды своим чиновникам и любовникам… Успешно похоронила благодетельный указ мужа о свободе совести и вероисповедания. Наоборот, обещала жестоко карать за отпадение от православия – сделала реверанс Церкви. Одновременно… запретила расправы над раскольниками и разрешила строить костелы и мечети.
Да, городок этот был полон шпаны вроде этих вот братцев. “Ты с ними — два сапога пара”, — подумал о себе Слотер, черт, ведь даже заряжен не был, он никак не мог успокоиться продолжая трястись. “А ведь были времена, когда на такую пушку ты бы просто не клюнул и совладал бы с ситуацией как дважды два”, — думал он и лихорадочно искал в карманах ключи, пытаясь вставить их в замок зажигания. Правда, то было в другом городе.
Тайная экспедиция просветителя Екатерины
Наконец, ему удалось сунуть бородку ключа в замок и, чувствуя до сих пор слабость в коленках, он медленно покатил к окраине.
Пять лет назад он прибыл сюда из Детройта. Слотер никогда никому не рассказывал о том, что именно заставило его переехать. Продолжал темнить, что страшно утомился житьем в том городе, устал быть полицейским там, где столько жестокости и ненависти. В надежде обрести нечто лучшее, мирное, он с накопленными деньгами приехал в Вайоминг и попытался было разводить лошадей, но у него ничего не вышло, и когда умер старый шеф полиции, Слотер сдался и обратился в мэрию с просьбой предоставить ему работу. В конце концов, его обучали именно работе полицейского, а в таком маленьком городке вряд ли могла бы случиться такая беда, с которой ему было бы не справиться. “Так что, — говорил он себе, — по крайней мере…” Но всякий раз, когда приходилось усмирять драчунов или разбираться с последствиями дорожных катастроф, или даже входить в полночь в магазин, дверь которого оказывалась незапертой, Слотер ощущал непонятное загадочное напряжение в животе, а иногда ничего таинственного в этом слабом напряжении не было, ладони начинали потеть, и он думал, что, видимо, вернулся к работе полицейского только потому, что хотел, наконец, узнать, что именно скрывалось за всеми этими признаками.
Она сразу усвоила один из главных уроков переворота. В результате закрытия Петром Третьим Тайной канцелярии, пока формировалась новая структура, произошло самое страшное для Самодержца в России – не стало эффективного тайного сыска. Отчасти это и позволило Екатерине с такой легкостью осуществить переворот. Поэтому, вступив на престол, она со всей энергией взялась за создание Тайной экспедиции – так теперь называлась Тайная полиция. Конечно, как положено просветителю, она объявила, что отныне работа Экспедиции должна быть гласной, чтобы общество всегда знало, за что дается наказание. После этого Экспедиция стала именоваться… Тайной! У Тайной экспедиции появился официальный начальник – генерал-прокурор Сената. Сначала им стал Александр Глебов, известный своим трудолюбием и… корыстолюбием. Его хищения изумили даже Екатерину, и на его место она назначила нового генерала-прокурора князя Александра Вяземского, славного редчайшим качеством – он «не брал». Придворные говорили, что он «скуп и завистлив». Но как не быть скупым, если не берешь взяток? Но главное – Вяземский был сама исполнительность. Императрица с самого начала замечательно соблюдала баланс. Граф Панин, глава внешней политики – человек блистательный и столь прогрессивный, что прогресс вынужден был бежать за ним вдогонку. Состоявший во главе тайной полиции князь Вяземский являлся человеком консервативным и настолько исполнительным, что она могла сказать: «Его решение – это мое приказание». Это важно, потому что истинным начальником Тайной экспедиции с самого начала стала она сама.
Никто его страхов не замечал. Поначалу некоторые сильно боялись Слотера — из-за знаменитого имени, считая, что он будет чересчур крут и, приехав в Вайоминг с Востока, начнет вести себя здесь, словно в большом городе, и ломать кости, будто у себя в Детройте. Но члены городского совета тут же связались с Детройтом и получили о нем отзывы много лучшие, чем те, на которые сам Слотер надеялся. Никогда против него не выдвигалось обвинений. С работы его никто не выгонял. Поэтому его приняли на службу, правда, пока с испытательным сроком, а когда он закончился, зачислили на постоянную работу, больше ни в чем не подозревая и не опасаясь последствий. В конце концов, Слотер так хорошо поставил дело, что в городке почти позабыли о том, что такое настоящая преступность.
Руководитель переворота считала политический сыск своей первейшей «государственной работой».
Самое главное Слотеру нравился этот городок. Правда, иногда он твердил самому себе, что пал чересчур низко, надзирая за парой хулиганов, как, например, сегодняшние братья, но на самом деле ему даже это нравилось. И братья тоже: хотя и тупые, и безразличные ко всему, но все-таки не подлые и не жестокие. У большинства здешних обитателей были хорошие характеры. И единственными проблемами, с которыми столкнулся Слотер в этих местах, оказались его собственные страхи и мучения. Но в конце концов у него оставалось его ранчо, хотя слово “ранчо” звучало чересчур громко, поскольку речь шла о пяти плохоньких акрах земли и двух лошадях. Но дом был очень милым. Здесь у Слотера были друзья, — те, с которыми он работал. Когда-то он был женат. Потом жена подала на развод, что в принципе являлось обычным делом среди полицейских, женатых в большей степени на своей работе. После развода дети остались у жены, и он практически ничего о них не знал, правда, время от времени ребята приезжали к нему. Последний визит был с месяц назад, и с тех пор Слотера мучило одиночество. Но в остальном это местечко было ему подстать. Конечно, оставался страх смерти, но зато он мог не беспокоиться по поводу того, что окончит свою жизнь в канаве с распоротым животом.
Августейший следователь
Он оглядывал горы, окружавшие долину, с острыми изломленными вершинами, покрытыми снежными шапками, на которых мерцал лунный свет. Потом сосредоточил все свое внимание на дороге, — сейчас он проезжал по окраине городка, направляясь к Хайвэю, намереваясь подкараулить любителей погонять на недозволенных скоростях, и тут увидел какой-то предмет, лежавший возле белой полосы. Поначалу Слотер посчитал, что это просто здоровенный джутовый мешок, вывалившийся на дорогу. Но подъехав ближе и включив фары дальнего света, он разглядел рюкзак и распростертое под ним тело.
Императрица Елизавета выслушивала краткие доклады генерала Ушакова во время туалета, между балом и церковной службой, целиком полагаясь сначала на этого способнейшего инквизитора, а после его ухода – на бездарнейшего Александра Шувалова…
Слотер, скрипя шинами по придорожному гравию, остановился. Не выключая мотора и фар, он взял поисковый фонарь, чтобы получше осветить дорогу. На мгновение Слотер отвел взгляд в сторону. Перенервничав сегодня один раз, он чувствовал себя совершенно пустым, словно человек, принявший слабительное. Открыв дверцу, Слотер решительно выбрался из патрульной машины, держа наготове фонарь, и услышал, как в придорожной траве застрекотали сверчки. Огромная луна стояла прямо над ним, и прежде, чем подойти к телу, он потер рот и еще секунду смотрел в сторону.
Екатерина действовала сама. Сама вникала во все тонкости, «что до Тайной касается». Сама ведала всем ходом расследования наиболее важных дел, утверждала официальные приговоры, которые часто и писала сама. Сама же внимательно следила за слухами в обществе.
Мужчина. Слотер увидел слегка повернутое в его сторону лицо, лежащее на гравии. Двадцать пять, а, может, и тридцать. Одежда голосующего на дорогах и путешествующего автостопом. На ногах — лесорубские ботинки.
Остановившись, Слотер увидел, что глаза человека закрыты. Наклонившись над ним, он пощупал запястье, пульса не обнаружил и заметил, как безвольно движется рука. Трупного окоченения нет. Значит, все произошло недавно. Что же случилось? Он заметил на руке и бедре засохшую кровь и решил, что это наезд. Но если все было так, как он предполагал, когда же успела засохнуть кровь? Этого Слотер понять не мог.
Манифест о молчании
Он порыскал в вещмешке, обнаружил нейлоновую палатку и немного еды. Встряхнул флягу. И воды чуть. Конечно, этот хайкер путешествовал в горах. Несколько дней, как минимум, судя по щетине, залепившей его лицо. Почти закончилась еда, вот он и решил спуститься в город, но в темноте его кто-то сбил. Может, он стоял на дороге, голосуя, но с таким здоровенным рюкзаком за плечами не смог вовремя увернуться от машины или грузовика. Бедняга. Мертвое лицо его выглядело так умиротворенно. Слотер глубоко вздохнул и выпрямился, посмотрев вначале на траву, а затем на луну. Затем проверил бумажник на предмет какого-нибудь удостоверения и отправился к своей машине. Надо вызвать людей из управления и морга.
Заработавшая Тайная экспедиция донесла, что слухи об удушении Петра Третьего и готовящемся браке с любовником Григорием гуляют по городу. Екатерина ответила манифестом 1763 года «О воспрещении непристойных рассуждений и толков по делам до правительства относящихся». Впоследствии в письме она назвала его кратко и точно – «Манифест о молчании». И, чтобы общество не забывало, возобновляла этот манифест и в 1764, и в 1765 годах, после убийства Иоанна Антоновича.
2
Слепой почувствовал опасность так же, как и его собака.
За исполнением положений Манифеста деятельно следила Тайная экспедиция.
— В чем дело?
Она в напряжении стояла за его спиной, прижимаясь ближе к ногам.
— Тут кто-нибудь есть?
В нее перешел весь штат елизаветинской Тайной канцелярии, кроме начальника – графа Александра Шувалова. Эту бездарь она прогнала, но прогнала согласно своей традиции: сначала наградила благодарностью в 2 тысячи крепостных с деревнями, хотя он был ее врагом во время правления Елизаветы. Она следовала правилу: «Хвали громко, ругай тихо, точнее, неслышно».
Но никто не ответил. Они стояли в переулке в полуквартале от дома. Этот участок города был старой застройки, и из разговоров владельцев домов старик знал, что за зданиями хорошо ухаживают, а улицы и сады засажены деревьями и кустарником.
Она помнила об Ушакове и искала подобного. Просветитель Екатерина не могла быть пугалом, которого боится общество. Нужно было найти такое пугало – нового Ушакова, имевшего «особливый дар вести следственные дела». Она умела искать и нашла. Это был обер-секретарь Тайной экспедиции Степан Шешковский.
И вот теперь собака рычала. Слепой вышел прогуляться, чтобы почувствовать себя уставшим. Конечно, часы с подъемным стеклом и выпуклыми цифрами подсказали ему, что почти полночь, но он любил это время суток, когда народа на улицах мало, почти никого, нет никаких лишних звуков, кругом приятное спокойствие, поэтому и пошел, как делал много-много раз до этого, никогда не чувствуя опасности. Но сейчас он слышал шелестение кустов, и звук проехавшей мимо угла машины.
— Кто тут? — спросил он снова.
Его смертельно боялись
И тут ощутил, как собака-поводырь потянула его обратно к дому. Она продолжала злобно рычать, и слепой не мог сообразить, что там такое. Собака же была огромная — немецкая овчарка. Надо ничего не видеть и не слышать, чтобы приблизиться к такому зверю. К тому же на прогулку слепой надел старую одежду. И не выглядел человеком, в карманах которого водятся деньги.
Степан Шешковский был сыном жалкого приказного. В одиннадцать лет (люди тогда рано умирали, но зато рано начинали) он пошел работать в Сибирский приказ. «Раз берем – разберем» – приятное правило этого приказа, и, следуя ему, можно было славно обогатиться, но… У юношей бывают мечты, которые для них важнее денег. У этого оказалась особая мечта. Ему было тринадцать, когда его взяли на время (писарь заболел) писать бумаги в Тайной канцелярии. Писарь выздоровел, и Шешковского вернули в Сибирский приказ – на прежнее теплое место. Но тщедушный малорослый подросток уже обрел мечту – стать всесильным инквизитором.
Может быть, собака увидела какое-нибудь животное? Но какое же животное здесь, в центре города, смогло ее так взволновать? Овчарка была так воспитана, что не обращала никакого внимания на бродячих котов и заигрывающих с ней собак, да даже если бы она заинтересовалась себе подобными, то тянула бы его вперед; но собака подалась назад.
За десять лет слепой ни разу не слышал, чтобы она так рычала. А кусты продолжали шелестеть.
Через три года Шешковский без ведома своего начальства уехал в Петербург и вновь явился в Тайную канцелярию к Ушакову. Видимо, тот оценил юнца, и Шешковского отправили работать в московскую контору Тайной канцелярии. Тогдашняя характеристика юного русского Фуше: «Писать способен, не пьянствует и при делах быть годен».