Поход через долины к ледникам занял все утро и часть дня. Мы часто останавливались, чтобы полюбоваться маленькими водопадами, перекусить или отдохнуть. Я не помнила других настолько красивых дней. Голубое небо, синие ледники и огромные величественные горы позволяли мне забыть ненадолго о своих постоянных тревогах и просто быть. Впервые в жизни я по-настоящему поняла значение слова «возвышенное».

Хотя мы должны были вернуться домой к вечеру, мы тянули время, не желая думать о том, что веселье и свобода когда-нибудь закончатся.

Это было ошибкой. Ночь наступала быстрее, чем мы рассчитывали, и, глядя, как солнце опускается за горизонт, мы поняли, что в темноте коварную ледниковую равнину нам не преодолеть.

– Смотрите! – воскликнула Жюстина.

На фоне белой равнины темнело что-то большое. Мы, поскальзываясь на льду, подошли ближе. Может, нам и следовало беспокоиться, но беспокоиться почему-то не выходило. С Виктором, Анри и Жюстиной я чувствовала себя в безопасности. Я знала, что с нами ничего не случится.

Темный объект оказался старой хижиной, назначение которой осталось для нас загадкой. Внутри обнаружилась пыльная поленница и выщербленная печь. Мы с восторгом встретили этот подарок судьбы – провидения, как выразилась Жюстина, – и принялись устраиваться на ночь.

Никто из нас не спал. Мы сидели плечом к плечу, вытянув ноги почти до противоположной стены. Жюстина была слева от меня, Виктор справа, Анри – рядом с Виктором. Меня окружали три человека, которых я любила больше всего.

Единственные три человека, которых я когда-либо любила, если уж быть откровенной.

Ночь была холодной и долгой, но одновременно каким-то загадочным образом самой светлой и теплой из всех, что у меня были.

Утром мы, голодные и усталые после бессонной ночи, спустились с горы, посмеиваясь над своими злоключениями. Это был день без страха, день без учебы. День без притворства. Я хранила этот день в сердце, надежно запрятав его там, где никто не мог до него добраться.



День медленно клонился к вечеру, и надежда догнать Виктора таяла на глазах. Мне мучительно не хотелось подниматься в горы в одиночестве ради такой мрачной и неприятной миссии. Все мои счастливые воспоминания о проведенном здесь дне были вытеснены ледяным ужасом и кипящей внутри меня злостью.

Время шло, а я до сих пор не нашла ни единого следа. Я уже собиралась повернуть назад, когда далеко впереди, на леднике, увидела фигуру, которая бежала быстрее, чем возможно было передвигаться по этой опасной местности. Я пригнулась, спрятавшись за вмерзшим в лед валуном. Сердце грозило вырваться из груди. Мне хотелось кричать от ужаса и смеяться. Я с трудом сдерживала эмоции.

Это было чудовище.

Другого объяснения быть не могло. И хотя моя душа сжималась от ужаса при мысли о подобном создании, это означало также, что оно не было плодом моего воображения, а все сомнения в невинности Жюстины были беспочвенны. Потому что я была абсолютно уверена, что это существо, это порождение дьявола и убило Уильяма.

Я сжала нож покрепче – и ликование от осознания своей правоты растаяло, как кусок льда в печи. Если чудовище могло двигаться с такой скоростью – и было таким высоким и сильным, – что я могла против него со своим кухонным ножом?

В своем стремлении защитить Виктора я совершенно забыла о здравом смысле. Надо было рассказать обо всем его отцу. Надо было поднять тревогу в городе, собрать ополчение с оружием и факелами. Даже вилы были бы лучше моего жалкого ножика.

Я выглянула из-за валуна; чудовище подошло ближе и остановилось. Несмотря на его скорость, в том, как оно двигалось, было что-то несуразное. Ступни сгибались не так, как положено ступням. Оно бежало на подушечках пальцев, как животное. Коленные суставы располагались слишком высоко, из-за чего бедра были слишком коротки. Руки во время бега не шевелились, как у нормальных людей, – двигались только ноги.

Я представила, каким чудовище было вблизи, при дневном свете, и меня передернуло. Какую правду я увижу, если взгляну ему в лицо? Виктор… Как он мог создать нечто подобное? Насколько глубоко нужно погрузиться в истерзанный разум, чтобы только помыслить о таком?

Словно призванный моими мыслями, впереди показался Виктор. Чудовище ждало, не двигаясь с места, пока Виктор с трудом пробирался к нему по льду. Мне хотелось выскочить из своего укрытия. Закричать, чтобы Виктор стрелял с того места, где находится сейчас. Но он был мудрее меня. Пистолеты были хороши на небольшом расстоянии: ради удобства и скрытности приходилось жертвовать точностью и силой.

Я дрожала, ожидая, когда чудовище нападет. Чем я смогу помочь, когда оно это сделает?

Но оно стояло на месте и чего-то ждало. Виктор выкрикнул что-то, но его слова снесло ветром. Я видела, как он вопит, в ярости бросаясь на чудовище. Почему же он не стреляет?

Впрочем… что может пуля против этого великана? Даже раненое, чудовище будет куда сильнее Виктора. Все-таки он был не умнее меня с моим ножиком. Очевидно, Виктор пришел к тому же безнадежному выводу. Он перестал кричать и шагнул в сторону, отворачиваясь от чудовища. Наверное, он был не в силах на него смотреть.

Несколько минут они как будто разговаривали – Виктор время от времени взмахивал рукой, кивал или мотал головой, – а потом плечи Виктора поникли. Он провел ладонью по лицу, взъерошил темные кудри. Затем он указал куда-то в сторону гор и опустил голову.

Чудовище… ушло.

Оно развернулось и широкими прыжками понеслось по ледяной равнине, за считаные минуты преодолев расстояние, на которое у меня ушел бы час.

Виктор, не поднимая головы, медленно побрел к дому. Что я только что наблюдала? Что произошло между человеком и чудовищем?

Что бы это ни было, я знала, что Виктор не победил.

***

Я даже не пыталась вернуться с гор раньше Виктора. Понадеявшись, что он не станет сегодня заходить ко мне, я дала ему достаточно времени, прежде чем двинуться вслед за ним. Меня трясло от холода и усталости. Но мой мозг разрывался от вопросов. Утром нам с Виктором предстоит серьезный разговор.

Я узнаю правду.

Никогда раньше я не давила на него и не требовала ответов. Я позволяла ему сохранять достоинство и была достаточно милосердна, чтобы дать ему жить спокойно. На этот раз – после того, что я видела, – я не могла себе этого позволить. Чтобы защитить его, мне нужно было знать всю правду.

Я выясню, какую власть имеет над ним чудовище и как лишить его этой власти, и освобожу Виктора.

А потом я убью чудовище.

***

Я упала на кровать незадолго до рассвета, измученная до полусмерти. Проснувшись после обеда, оделась в белое. Это была моя униформа. Костюм Элизабет Виктора. Я хотела напомнить ему, кто я, – что я принадлежу ему, что я всегда принадлежала ему, и что мне можно доверить любые секреты, от которых он пытался меня уберечь.

Когда я спустилась в столовую, я увидела только судью Франкенштейна.

– А где Виктор? – спросила я.

Он поднял взгляд от бумаг. Я узнала несколько листов месье Клерваля. Судья Франкенштейн сунул их под книгу в кожаном переплете.

– Он просил передать тебе это. – Он протянул мне запечатанное письмо, подписанное убористым, уверенным почерком Виктора.

Я вскрыла письмо и, потрясенная новым ударом, без сил опустилась на стул.

Виктор уехал.

Часть третья

Безмерно тяжек путь от преисподней к свету

Глава семнадцатая

Иди, куда твой рок тебя ведет

Я выбралась из лодки. Переход вдоль побережья Англии к Шотландии был неспокойным и диким, как окружающая нас ночь. Ветер рвал мою длинную черную вуаль, словно требуя, чтобы я раскрыла лицо и свои намерения.

Я поправила вуаль, возвращая ее на место.

– Мадам? Ваш багаж. Мне вызвать экипаж? – спросил низенький горбатый носильщик.

– Да, благодарю вас.

Я ждала, чинно сложив руки на черном платье. С грохотом подкатил экипаж. Носильщик погрузил мой чемодан, и я забралась внутрь.

– Куда едем, мадам? – спросил носильщик, закрывая дверь.

– Инвернесс.

– Так далеко? Может быть, вы переночуете здесь и отправитесь утром?

– Я не люблю, когда мне докучают вопросами. – Мой голос был холоден, как поздняя шотландская весна.

Носильщик кивнул, признавая свою оплошность, и передал мои указания вознице. Я отправилась в путь. И это оказалось куда проще, чем я думала.

Дорогая Элизабет!
Прости, что уехал так скоро после нашего воссоединения. В других обстоятельствах я бы так не поступил, но мое прошлое преследует меня, и я вынужден разобраться с одним последним делом.
Я отправляюсь в Англию, где буду работать. Я надеюсь также найти Анри. Поскольку Анри еще можно вернуть, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть его тебе. Я ненавижу его; всегда буду ненавидеть. Но, возможно, я совершил ошибку, когда изгнал его из нашей жизни.
Когда я покончу с делами, я вернусь к тебе – и, надеюсь, с триумфом. А потом наша совместная жизнь начнется по-настоящему – такая, какой она всегда должна была быть.
Навеки твой, Виктор Франкенштейн

– Глупый мальчишка, – пробормотала я, прижимаясь лбом к твердой деревянной стенке экипажа. Я достала записную книжку и вложила его письмо между страниц. Там же лежали остальные письма, которые пришли до моего отъезда. Кроме того, я записала все, что знаю и подозреваю.

Виктор, ведомый гениальностью и безумием, создал из мертвых тел чудовище.

Это чудовище из жажды мести проследовало за мной в мой дом.

Оно убило Уильяма.

Из-за него казнили Жюстину.

Оно каким-то образом угрожало Виктору, из-за чего он немедленно бежал.

Я могла лишь предположить, что угрозы были связаны со мной. У чудовища была масса возможностей убить меня или подстроить мою гибель. И все же, хотя я встретилась с ним в лесу лицом к лицу, оно не тронуло меня и пальцем. А значит, оно способно мыслить. Способно строить планы. Способно на тонкие манипуляции ради мести.

И ему явно что-то было нужно от Виктора. А лучший способ убедить Виктора подчиниться – это продемонстрировать, что оно в любой момент может погубить кого угодно, а потом пригрозить, что сделает это со мной, если Виктор не выполнит его ужасные требования.

Благородный Виктор!

Глупый Виктор.

Он бежал сюда, чтобы увести от меня чудовище. Сюда, где снова будет один, без присмотра, в компании кошмарных порождений собственного разума – и чудовища, которое его преследовало! Он думал, что защищает меня, но это ему нужна была защита.

За окном мелькали закопченные здания, которые цеплялись за жизнь в доках. В темноте двигались люди. Одни – крадучись, выдавая свой страх. Другие – агрессивно, как ночные хищники, которые вышли на охоту. А третьи – бесцельно, никем не узнанные, уязвимые в темноте. Чудовище могло ходить среди них, и никто бы этого не узнал. Совсем как я могла надеть вдовий наряд и стать невидимкой для окружающих людей.

Разумеется, вдовьего наряда было мало. Я продала все подарки Франкенштейнов и несколько вещиц, которые, строго говоря, мне не принадлежали. Я знала, что к тому времени, как судья Франкенштейн поймет, что я что-то задумала, я буду уже далеко.

Я не представляла, какая буря ждет меня по возвращении, и мне было все равно. Судья был не моей заботой. Из всех, кого я любила, остался один Виктор. Я не позволю чудовищу отнять его у меня.

В дорожном сундуке лежали деньги, пистолеты и одежда вдовы. Я знала, что чудовище боится огня, – оно бежало из горящего здания. Я найду Виктора, а потом мы расставим ловушку и выжжем эту адскую тварь с лица Земли.

Я перечитала следующее письмо, хотя к этому моменту знала их все наизусть.

Дорогая Элизабет!
Лондон производит угнетающее впечатление; мне ненавистны его закопченные дымом дома и заваленные мусором улицы. Анри был здесь, но уехал на север, в Глазго. Наверное, направился в горы, рыдать и изливать стихи на бумагу. Я бы сказал, насколько бессмысленным считаю это занятие, но не сомневаюсь, что ты, зная мое сердце, можешь в точности представить мои слова. Не буду тратить на них чернила.
Дела продолжают отравлять мне душу. Лондон слишком шумный, слишком многолюдный, чтобы сосредоточиться. Я последую за Анри в Шотландию и там, надеюсь, выполню все свои обязательства перед ним и самим собой.
Навеки твой, Виктор Франкенштейн

Мы остановились лишь раз, чтобы сменить лошадей. Мой неприветливый возница – его английский я, несмотря на годы учебы, понимала с большим трудом – заявил, что редко сопровождает женщин в ночных поездках. Я пообещала ему более чем щедрое вознаграждение, чем существенно улучшила его настроение.

Мы двигались быстро. Пологие холмы освещала луна. Я скучала по надежности гор, по их твердым, зазубренным очертаниям на горизонте. Эти холмы перекатывались волнами, насколько хватало глаз, и исчезали в темноте. Я чувствовала себя незащищенной, почти голой. Возможно, этим объяснялась воинственность этой крошечной островной страны: они не чувствовали границ своей земли, а потому постоянно стремились вовне.

В погоне за Виктором я потеряла слишком много времени. Мой путь сюда – по рекам, через континент, затем поиски лодки, которая перевезет меня вдоль побережья в Шотландию, – занял две недели. Две недели мучительного ожидания, скрупулезной работы над записями, анализа всего, что я знала и о чем подозревала. Я никогда не писала о том, чего боялась больше всего, словно, оказавшись на бумаге, мои страхи могли сбыться.

Последнее полученное мною письмо – я молилась, чтобы после моего отъезда их больше не было, – определило мой маршрут.

Дорогая Элизабет!
У меня плохие новости. Я нашел Анри в Инвернессе. Я с трудом его узнал.
Нам с ним никогда не быть друзьями. Я навсегда вычеркнул его из своей жизни. Прости меня. Наверное, я мог бы приложить больше усилий ради тебя. Я арендовал неподалеку небольшой дом, чтобы закончить свою работу.
Здесь холодно и темно, ветер свиреп и не стихает ни на секунду, но ради тебя я готов на любые лишения. Я выдержу что угодно. Мне кажется, что ты здесь, рядом со мной. Время здесь течет мучительно медленно. Меня преследуют прошлые неудачи. Они шепчутся по ночам и отравляют мои сны. На этот раз я не потерплю неудачи. Я всегда буду тебя защищать.
Навеки твой, Виктор Франкенштейн

Я прибыла в Инвернесс незадолго до рассвета – слишком рано, чтобы двигаться дальше. Разбудив недовольного трактирщика, я сняла уютную комнату и устроилась у огня, с облегчением глядя на неподвижные каменные стены, но все еще ощущая телом движение экипажей и лодок.

Огонь освещал слова Виктора, пока я в очередной раз перечитывала три письма, полученные до отъезда. Я уже так сильно задержалась! Я молилась о том, что оказалась в правильном месте. И еще я молилась, чтобы мужество меня не оставило. Завтра я найду Виктора. Я боялась и в равной степени надеялась, что, отыскав Виктора, я найду и чудовище.

Глава восемнадцатая

В глубь хаоса, к несозданным мирам

В какой-то момент я подумывала поискать заодно и Анри, но ему не угрожало чудовище. В этом было единственное благо его разрыва с нами: у чудовища не было причин искать его, не было повода делать своей целью. Я горячо надеялась, что однажды Анри помирится с нами. Но до поры до времени он был в безопасности, и я довольствовалась этим знанием. Кроме того, он, счастливец, до сих пор не знал о смерти Жюстины. Я завидовала ему.

Завидовала ли? Хотела бы я знать, что ее больше нет, или пребывать в ложной уверенности, что она в добром здравии?

Пожалуй, я бы предпочла верить, что у нее все хорошо, чем знать правду. Но такой роскоши у меня не было.

А потому моей первой остановкой стало местное почтовое отделение. Это было очаровательное каменное строение, укрывшееся в тени замка Инвернесс. Будь я на отдыхе, я бы пришла в восторг от здешних красот и посвятила утро неспешной прогулке по окрестностям. Дома здесь были в основном из темного камня, с соломенными крышами. Дворики, в отличие от прилизанных женевских садов, были дикими, заросшими буйной зеленью.

Но я была не на отдыхе и даже не взглянула на замок. Почтальон уже проснулся и сортировал посылки, когда я вошла.

– Чем могу вам помочь?.. – Он помедлил, вглядываясь через мою вуаль и пытаясь определить возраст. Когда ему это не удалось, он добавил: – Мадам.

– Я получила письмо от своего кузена, Виктора Франкенштейна, в котором его последним адресом значится Инвернесс. Боюсь, у меня для него ужасные новости – из тех, что лучше всего доставлять лично. Можете ли вы сказать, где мне его найти?

Он почесал затылок под фуражкой.

– Хм, вот уж забавно. Я только что собирал письма для мистера Франкенштейна, чтобы доставить их все сразу.

Сердце подпрыгнуло, и я воспрянула духом. Значит, он все-таки здесь!

– Дайте мне адрес, и я сама их отнесу, – сказала я, стараясь быть дружелюбной и настойчивой одновременно. И даже протянула руку в ожидании.

– Это будет не так просто. – Он улыбнулся мне щербатой улыбкой. – Мистер Франкенштейн переехал на Оркнейские острова. День пути верхом – на хорошей лошади – и еще почти столько же на лодке.

Я пошатнулась, и усталость дороги вновь навалилась на меня после жестокого и дразнящего прилива надежды.

Добродушный почтальон, должно быть, почувствовал мое состояние.

– Но, как я уже говорил, я как раз намеревался их отправить. На лодке. У моего брата свое хозяйство недалеко от островов, и он собирался доставить письма, когда выдастся свободное время. Уверен, он согласится взять с посылками пассажира.

– О, спасибо! – Я сложила руки в благодарном жесте и склонила голову. – Я проделала долгий путь с такой ужасной ношей, и каждая потерянная минута для меня невыносима.

Он похлопал меня по плечу, что я расценила как отеческую доброту. Я никогда не знала такого отношения и теперь ощутила странную печаль по тому, чего у меня никогда не было.

– Ну, полно. Мы доставим вас к вашему кузену еще до наступления ночи. Я попрошу Джорджа поехать прямиком туда, а остальные посылки доставить на обратном пути.

Задыхаясь от чувств, которые я не могла описать, я бросилась ему на шею.

– Спасибо, сэр. Возможно, вы спасли жизнь.

Я выпустила его из объятий; он покраснел и поправил фуражку.

– Ну ладно. Пойду найду Джорджа и поручу вас ему.

***

Я собрала легкий мешок, оставив другие вещи на постоялом дворе в Инвернессе и доплатив хозяину за хранение. Джордж, неразговорчивый, но дружелюбный жилистый мужчина с морщинистым от солнца и возраста лицом, оставил меня наедине со моими мыслями. Это было тоскливое, тревожащее, беспокойное общество, но мягкое скольжение лодки вдоль побережья, прохладный ветер и соленые брызги океана служили мне утешением.

Оркнейские острова, как пояснил Джордж, изолированной группой выдавались на северо-восток от Шотландии. Новое жилище Виктора находилось на самом пустынном из них, где было всего два или три дома.

– Оркни для тех, кто не любит видеть вокруг людей, – сказал он. А потом, помолчав, добавил: – Или чтобы видели их.

Я пожирала глазами письма Виктора. Кто еще ему писал? Писал ли ему отец, чтобы предупредить о моем прибытии? Я не сказала судье Франкенштейну, куда еду, но догадаться было нетрудно.

Джордж перехватил мой жадный взгляд на письма, пока мы подкреплялись простым обедом, состоявшим из хлеба и сыра. Он отвернулся к носу лодки.

– Я планирую смотреть в эту сторону какое-то время, мадам. Я никогда не узнаю, открывали вы письма своего кузена ради вестей из дома или нет. Мой брат бы такие вещи осудил, а коли так, то и я осуждаю. Но осуждать то, чего я не видел, я не могу.

– Спасибо, – сказала я. Глаза наполнились слезами от солнца, ветра и доброты, встреченной в столь неожиданных местах.

Писем было несколько. Два из них, к моему удивлению, были от отца Анри Клерваля.

Виктор!
Ты не отвечаешь на мои письма. Мой сын отринул свою семью и свой долг, и вину за это я возлагаю на тебя. Твой отец утверждает, что ты уехал в Англию, чтобы уговорить Анри вернуться. Поскольку это ты сбил его с пути, ответственность за его возвращение лежит на тебе. Не думай, что былая дружба убедит меня простить твоему отцу его долги. Я выжму каждый камень поместья Франкенштейн, если потребуется.
Найди Анри и верни его домой, и тогда, возможно, я найду в себе немного сочувствия.
Фредерик Клерваль

Виктор!
Я прочел твое последнее письмо. Ты лжец и негодяй. Я нанял сыщика, чтобы найти тебя и сына. Если судьба моего сына разрушена из-за того, что он связался с тобой, я заберу у твоей семьи все до последней крошки и заставлю тебя по закону заплатить за его погибель. Ты узнаешь, что мой гнев отыщет тебя даже на вересковых пустошах Шотландии.
Фредерик Клерваль

Я никогда не была близко знакома с отцом Анри, но поморщилась от мысли о новостях, которые привезет ему сыщик. Бедный Анри. Для него добром это не кончится. Если месье Клерваль был настолько суров к Виктору, я сомневалась, что он проявит сочувствие к сыну.

Третье письмо было от судьи Франкенштейна. Я открыла его с трепетом.

Дорогой сын!
Я не знаю, что заставило тебя покинуть нас в такой печальный момент. Это был недостойный поступок. Как бы то ни было, тебе стоит знать, что Элизабет пропала. Где она сейчас, мне неизвестно. Она уехала без предупреждения.
Она должна вернуться. Я не могу ее потерять. Я уже потерял слишком много. Пожалуйста, возвращайся домой и помоги мне ее отыскать.
Твой отец, Альфонс Франкенштейн

Я отложила письмо в глубоком потрясении. Я ожидала обвинений и осуждения. Вместо этого я увидела отчаянное желание меня вернуть. Я почувствовала первый укол вины по отношению к человеку, который позволил мне стать частью своей семьи. Он пережил столько утрат, а я, неблагодарная, даже не сказала ему, куда еду.

Я пообещала себе, что помирюсь с ним по возвращении. И что рядом со мной будет Виктор, живой и здоровый. Это было лучшее, что я могла сделать для судьи Франкенштейна.

Поразительно, но второе письмо, более свежее, было отправлено из Лондона.

Виктор!
Фредерик Клерваль несет какую-то чушь о возмездии. Я не смог отговорить его от идеи искать тебя. Я опасаюсь неприятностей, которые он способен учинить тебе на чужой земле, где у меня нет влияния. Я последовал за ним в Лондон и попытаюсь найти тебя прежде, чем это сделает он.
Если увидишь этого болвана, его сынка, вели ему написать папаше.
Альфонс Франкенштейн

Судья Франкенштейн и отец Анри! Оба в Англии и, возможно, уже на пути в Шотландию. Я не знала, облегчает ли это мою задачу или, наоборот, усложняет. Я надеялась, что меня это не коснется вообще. Ни тот, ни другой даже не догадывались, каким силам жизни и смерти противостоит Виктор.

Помочь ему могла только я.

***

Сгустились сумерки, когда Джордж причалил к каменистому берегу крошечного острова, выбранного Виктором. На воде покачивалась еще одна лодка, хотя, судя по всему, она уже давно не использовалась.

– Не хочу возвращаться по темноте, – сказал Джордж. – Опасно. Справитесь дальше без меня?

Я кивнула. И пожалела, что из-за вуали он не видит моей теплой улыбки, но анонимность была важнее.

– Я справлюсь. И сама отнесу письма, так что вам не нужно задерживаться. Спасибо за вашу доброту, Джордж. Я навсегда ваша должница.

Он кивнул и коснулся фуражки.

– Надеюсь, у вас все получится.

– Я тоже на это надеюсь.

Если Виктора здесь нет, мне предстояла долгая, полная неопределенности ночь на холодном и негостеприимном острове. Я повернулась к крутой неровной насыпи из черных камней. К узкому участку ровной земли наверху вела извилистая, едва различимая тропа. Я пошла по ней, осторожно выбирая в меркнущем свете, куда поставить ногу. Первый увиденный мной дом – впрочем, «дом» было слишком громким словом для этого курятника – был пуст и, по всей видимости, давно не использовался, как и лодка на берегу.

Во втором доме тоже было темно. Я заглянула в окно. У холодного очага стояла колыбель. Ни книг, ни перьев – никаких признаков Виктора.

Я пошла дальше. Остров был невелик, но я могла ошибаться в своих суждениях. Возможно, первый дом принадлежал Виктору – прежде. Или я приехала не туда и снова его упустила.

Окончательно убедив себя в том, что мне предстоит гоняться за Виктором всю жизнь, я обогнула поросшие лишайником валуны и увидела третий дом. К маленькому жилому помещению с задней стороны примыкала деревянная пристройка побольше. Хотя все строение накренилось от не стихающего десятилетиями ветра, выглядело оно довольно надежно.

Внутри света тоже не было, но я заспешила вперед с новой надеждой. Дом располагался в самой высокой точке острова, и ветер здесь хлестал с остервенелой злобой. Он одиноко свистел в скалах, выводя печальную песню. У меня чуть не сорвало вуаль, а когда я повернулась, чтобы ее поймать, то увидела на горизонте две одинокие лодки, покачивающиеся далеко от берега, – мои единственные компаньоны в эту ночь.

Приготовившись к разочарованию, я открыла дверь. Дом был обставлен скудно: печь, кровать, стол с одним стулом. На столе лежал дневник. Слушая, как колотится мое сердце и шумит в ушах кровь, я пересекла комнату, ступая по выложенному плиткой полу, и посмотрела на дневник. Последние лучи солнца выхватили слова, написанные почерком Виктора.

Я нашла его.

Издав прерывистый вздох облегчения, я решила ждать его в доме. Его вещи здесь; рано или поздно он вернется. А когда вернется, я скажу ему, что знаю правду и хочу, чтобы он был на моей стороне. Мы сразимся с чудовищем вместе, как и следовало сделать с самого начала.

Но чем он здесь занимается? Может, он надеялся заманить на этот уединенный остров чудовище? Увести его подальше от меня? Уничтожить его?

В пристройке могло быть что угодно. А возможно, она была пуста. Но я с растущим волнением подозревала, что найду внутри ловушку для чудовища или какой-то другой способ его победить. Видно, это и была работа, о которой упоминал Виктор.

Я взяла со стола лампу и зажгла ее. Когда я снова вышла навстречу воющему ветру, пламя едва не погасло, несмотря на защищающий его стеклянный шар. Я толкнула дверь в пристройку, и в нос мне ударила смесь странных химических запахов, которые я с отвращением узнала.

Это была новая лаборатория. Я поняла это за секунду до того, как увидела, что лежит на металлическом столе в центре помещения.

Или, точнее, кто лежит на металлическом столе в центре помещения.

Глава девятнадцатая

Ежели господь создаст вторую Еву

Жюстина лежала так, словно спала, но в неподвижности ее лица было что-то невыносимо страшное. Полностью расслабленное, оно утратило ее жизнь, ее счастье, ее душу.

Это была Жюстина, но одновременно и не она.

Это было всего лишь тело.

Но это было ее тело.

Мне хотелось убежать. Но я не могла сбежать от Жюстины, когда она во мне нуждалась. Потому что она все еще во мне нуждалась.

Как мог Виктор сотворить такое? Как он мог так над ней надругаться? Она лежала под короткой простыней, босоногая, с открытой головой и плечами. Я протянула руку, чтобы их прикрыть, чтобы она не замерзла, но не смогла заставить себя коснуться этой… вещи. Вещи, которая когда-то была моей милой Жюстиной.

Стремление защитить ее от холода было глупым порывом, но от осознания этого мне стало еще хуже. Я не знала, как ему удалось сохранить ее тело в таком состоянии, но по рукам и плечам к скрытой под простыней груди бежали швы. Больше всего работы было проделано в области шеи. На горле не было никаких следов веревки, оборвавшей ее трагичную жизнь. Я представила, как выглядит остальная часть ее тела, скрытая простыней, зажала рот рукой и отвернулась, чтобы не видеть того, что с ней сотворили.

Как она здесь оказалась? Зачем? Объяснение подкрадывалось ко мне, ползло вверх по позвоночнику, пока не угнездилось в мозгу, как болезнь.

Чудовище подставило Жюстину не только для того, чтобы наказать Виктора.

Оно сделало это, чтобы получить ее тело.

Должно быть, об этом оно и разговаривало с Виктором в горах! Оно потребовало, чтобы Виктор создал для него партнершу, такую же ужасную, как оно само. Но почему Виктор на это пошел? Он знал, что его творение – извращенное подобие человека. Я не сомневалась в этом – достаточно было послушать его горячечный бред. Так почему он согласился исполнить желание этого существа и сделать нечто настолько отвратительное?

И тут я поняла: чудовище уже убивало раньше. Оно готово сделать это снова. И, разумеется, оно наблюдало за нами достаточно для того, чтобы распознать слабые места Виктора. Чудовище угрожало причинить вред мне. Неудивительно, что Виктор ради своих порочных экспериментов отправился на край света! Ему нужно было увести чудовище подальше от меня.

Из-за нас Жюстина лишилась жизни, а теперь из-за нас ее тело лишилось заслуженного покоя.

Меня охватила слепая ярость. Я занесла лампу над головой, чтобы сжечь то, во что превратили ее тело. Но, заметив, как заиграл свет в ее каштановых волосах, сияющих мягким блеском даже после смерти, я застыла.

Я опустилась на жесткий пол, туда, где угол стола закрывал от меня Жюстину почти целиком, не считая свесившегося с края локона. Чего бы хотела сама Жюстина?

Она бы хотела жить. Она бы хотела быть с Уильямом. Я не могла подарить ей ни того, ни другого. Я подарила ей только смерть. И даже та из-за меня вышла извращенной и временной.

Жюстина заслуживала лучшего. Она пропустила похороны матери и брата с сестрами. Ее лишили шанса оплакать родных. А ее собственное тело лишили шанса на христианское погребение. Она заслуживала этого – и я собиралась устроить все по мере своих сил. Я не хотела, чтобы ее смертная оболочка навсегда осталась на этом проклятом острове.

И я не допущу, чтобы она досталась чудовищу – в любом виде. Пусть я рискну жизнью, пусть даже погибну. Виктор бы со мной не согласился, но такая цена за мою безопасность была непомерно высока.

Жюстина упокоится с миром, который она заслуживала еще при жизни.

План начал обретать форму. На берегу есть лодка. Я возьму ее. А потом, разобравшись с Жюстиной, вернусь за Виктором.

Я обернула простыню вокруг Жюстины, прикрыв ей лицо. Мне не хватило бы сил, чтобы нести ее на руках, хотя мне хотелось обнять ее и прижать к себе, как ребенка. В углу импровизированной лаборатории я заметила тачку. Я вытащила из нее реагенты и инструменты, перекатила ее к столу и переложила на нее тело.

Спустить тачку по крутой каменистой тропе оказалось непросто. Несколько раз она едва не перевернулась, и я опасалась, что уроню тело Жюстины на камни, проявив тем самым еще больше неуважения к ней. Но мне удалось в целости спустить свой драгоценный груз к причалу, где на волнах покачивалась одинокая лодка.

Осторожно, чтобы она не ударилась головой, я уложила ее тело в лодку. Осторожность была излишней, но для меня это не имело значения. Я накрыла ее своим плащом. Я уже собиралась отвязать лодку, но что-то продолжало притягиватьмое внимание к острову. Тело Жюстины было в безопасности. Однако пока существовала лаборатория, чудовище могло заставить Виктора выполнить свою волю. И Виктору пришлось бы пойти по этому страшному пути. Я пока не готова была простить ему Жюстину, но в моих силах было уберечь его от новых преступлений против природы и добродетели.

Ветер дул в спину, словно подталкивал меня. Он шептал мне в уши об опасности, дергал за вуаль, путал волосы и гнал вперед. Ему не нужно было меня торопить. Приняв решение, я знала, что не остановлюсь, пока этой лаборатории не придет конец.

Мне не хотелось входить туда снова, но тела Жюстины в ней больше не было, и теперь она напоминала рабочее место химика или хирурга. Не знай я, каким дьявольским целям служили эти инструменты, какие противоестественные ужасы выпустили в мир эти реагенты, я бы прошла мимо, не проявив ни малейшего интереса.

Я подняла ближайшую стеклянную бутыль, намереваясь вылить ее содержимое на металлический стол и поджечь это адское сооружение. И тут я услышала хруст: кто-то шел по каменистой тропе.

В сторону дома.

Я пришла, чтобы спасти Виктора. Но, узнав, чем он занимается – что он сотворил бы, если бы я не нашла его лабораторию и не расстроила его планы, – я не могла смотреть ему в глаза. Мое отвращение и злость будут читаться у меня на лице. Зная о причинах, побудивших его к подобному кощунству, и о его нежелании в нем участвовать, со временем я бы, наверное, могла его простить. Он сделал то, что сделал, из любви и стремления меня защитить.

Но какой ценой!

Даже сейчас я могла представить, как он аккуратно разрезает Жюстину. Заполняет ее вены каким-нибудь веществом вместо крови, придававшей ее щекам очаровательный румянец. Вскрывает грудную клетку и видит сердце, которое прежде билось с такой любовью и преданностью, а теперь, мертвое, ожидает минуты, когда он будет готов запустить его вновь.

Что вернулось бы к жизни? Этого я не знала. Конечно, душа Жюстины давно покинула мир смертных. Она освободилась от жестокости, разлучившей ее с телом, и воссоединилась со своим любимым Уильямом, чтобы заботиться о нем после смерти так же, как при жизни. Была бы эта воскрешенная Жюстина тенью? Тенью с разумом и сердцем Жюстины, но без доброты и любви, которые вдыхали в них жизнь?

Возможно, поэтому чудовище с такой легкостью убило ребенка. Да, Виктор мог создать живое существо. Но он не мог наделить его душой, высокой моралью, тем, что отличало нас от животных. Вот почему его эксперимент был победой и одновременно сокрушительным, головокружительным поражением.

Я притушила лампу, взмолившись, чтобы Виктор не заметил ее отсутствия. Я не хотела встречаться с ним, пока не разберусь в собственных чувствах. Как иначе я могла бы помочь ему разобраться в его чувствах? Выглянув в маленькое окошко с толстым кривым стеклом, я увидела, что он несет с собой другой фонарь. Только бы он не пошел сюда! Мои молитвы были услышаны: он зашел в дом. Одна стена у дома с пристройкой была общая, и я услышала его приглушенные шаги.

А потом я услышала другие шаги. Они были куда громче, а их ритм выдавал нечеловеческую природу того, кто их делал.

Я могла бы развеять свои страхи логическими суждениями – мы были так далеко от цивилизации! Как чудовище могло сюда попасть? – но одичалая бесприютность этого острова буквально кричала, что в этом месте я не найду ничего благого. Я знала, что чудовище рядом. Я съежилась от страха и припала ухом к стене. Если чудовище решит сперва проверить, как продвигается работа над его подругой, оно меня обнаружит. Я вздрогнула от облегчения, услышав, как дверь в дом снова открылась. Желать, чтобы вместо меня иметь дело с чудовищем пришлось Виктору, было эгоистично, но для меня оно представляло куда большую опасность.

– Гнусный демон, – донесся через стену голос Виктора. – Зачем ты пришел?

Чудовище ответило так тихо, что я не разобрала ни слова.

– Я никогда не сотворю уродства, подобного тебе. Оставь меня и больше не возвращайся.

Они отошли от стены, и дальнейший разговор расслышать я не смогла. Виктор был взбешен, а невнятный, натужный голос чудовища невозможно было разобрать. Я представила, как оно скрипит и ворочает языком, вынуждая Виктора напрягать слух в попытке его понять.

Наконец Виктор закричал:

– Довольно, дьявол! Не отравляй воздух своими злобными речами. Я не желаю больше иметь с тобой дел, и я не трус, чтобы испугаться твоих угроз. Оставь меня. Ничто не изменит моего решения.

Мое сердце запело. Хотя я унесла Жюстину из лаборатории, очевидно было, что Виктор уже раскаялся в своей готовности подчиняться чудовищу. Он бы не стал возвращать ее к жизни даже без моего вмешательства.

И в этот момент я отчасти поняла, что подтолкнуло Виктора к этому решению. Ведь как только я удостоверилась, что Жюстина уже не вернется к жизни… я задумалась, а возможно ли ее вернуть.

Если бы я знала, что ее можно вернуть – пусть даже без души, только сердце и разум, – не стала бы я просить об этом Виктора?

Соблазн был сильнее, чем мне хотелось признавать. Я так долго боролась, так мало любила – и готова была сдаться и нарушить, ни много ни мало, божественные законы. Я допускала мысль об использовании созидательной силы, которая уже доказала, что ведет к одному только разрушению. Насколько же тяжелее, должно быть, приходилось Виктору, который был способен своими руками возвращать мертвых к жизни? Насколько тяжелее ему было сопротивляться желанию шагнуть за естественные пределы нашего бренного мира?

Но мы с ним знали цену, хоть я и продолжала притворяться, что не знаю. Решение я уже приняла. Если я расскажу Виктору, что я видела, ему придется объяснять мне, что он сделал с телом Жюстины и что собирался сделать потом. Я не хотела об этом говорить.

Никогда.

Виктор может сохранить свой секрет. Я дам ему эту возможность, и тогда я смогу простить его и продолжить любить.

Дверь в дом распахнулась, и я наконец смогла услышать, что говорит чудовище. К моему удивлению, его голос, хотя и слишком низкий, чтобы принадлежать человеку, сопровождался красноречием, подобного которому я еще не слышала:

– Твои дни будут полны ужаса и страданий! Скоро разразится гроза, которая навсегда уничтожит твои замыслы. Ты лишил меня всего, оставив лишь месть – месть, которая отныне будет мне дороже света и пищи! Я могу погибнуть, но сперва ты, мой тиран и мучитель, проклянешь солнце, которое смотрит на тебя и видит то, что скрыто от других. Я, чудовище, что бежит от людских глаз, пока ты живешь открыто! Остерегайся, Виктор, ибо я буду следить за тобой с терпением змеи.

– Уходи! – Голос Виктора звучал холодно, как бесконечный ветер, атакующий остров. – Одно твое присутствие оскорбляет меня.

– Я ухожу, но запомни: я буду с тобой в твою брачную ночь.

Я задрожала от ужаса. Эти слова подтверждали, что главной его целью была я. Виктор все еще не был свободен от его требований – и никогда не будет.

Но до тех пор, пока у Виктора есть то, что нужно чудовищу, он в безопасности. Утвердившись в этой мысли, я сползла на пол. Виктор был в безопасности. Может, я и живу под невидимым клинком, который в любую секунду готов отделить мою душу от тела, но, пока я дышу, у меня есть цель – та же, что движет чудовищем.

Месть.

***

Я оглядела лабораторию. Пока Виктор в доме, уничтожить ее я не могу. И я была не готова ко встрече с ним. Он до сих пор считал меня ангелом, до сих пор был уверен, что защитил меня, скрыв от меня происходящее. Я не знала, какой будет его реакция, если он узнает, что это не так. Было очевидно, что он близок к критической точке, и любой неосторожный шаг мог спровоцировать слепую ярость или мучительную лихорадку.

Возможно, он решит, что это чудовище унесло тело Жюстины, когда он отказался продолжать свои темные манипуляции. Нужно было убедить Виктора, что я не имею ни малейшего представления о том, что он сделал. Если бы только я могла стереть все, что сделала и увидела!

Только я собралась тихонько пробраться назад к причалу, как шаги послышались снова. У меня перехватило дыхание. Неужели чудовище вернулось? Но нет. Это были шаги нескольких человек. Кто-то забарабанил в дверь дома.

– Что такое? – спросил Виктор.

– Мы арестовываем вас в связи с исчезновением Анри Клерваля. И хотим задать вам несколько вопросов о загадочных смертях, случившихся в этом районе.

– Немыслимо! – сказал Виктор. – Я не отвечаю за действия этого болвана. И уж тем более вы не можете меня за них арестовать!

Я молилась, чтобы у него не начался припадок. Если он потеряет контроль, они только утвердятся в своих подозрениях. Мне мучительно хотелось выбежать и рассказать им правду: Анри Клерваль сбежал залечивать разбитое сердце, а вовсе не исчез, а все загадочные смерти – это дело рук дьявола, который сеет кровавый хаос, чтобы превратить жизнь Виктора в кошмар.

Но как я могла донести до них эту мысль и не выставить себя умалишенной?

– Скажи, где мой сын! – послышался требовательный голос. Отец Анри. Итак, он нашел Виктора. До меня донеслась какая-то возня и короткий металлический лязг, но на звуки борьбы это не походило.

– Посмотрите в том помещении, – велел один из мужчин.

Я застыла, а потом метнулась за дверь. Она открылась внутрь, полностью загородив меня. В пристройку заглянула темная фигура. Ее встретили пустой стол и лампа, которую я, к счастью, притушила.

Он отступил и закрыл дверь.

– Там ничего нет.

– Ничего? – воскликнул Виктор срывающимся голосом.

Я задрожала в ожидании того, что сейчас произойдет. Но он только засмеялся. Это был смех с тревожным надломом, горький и мрачный, как ночь. По крайней мере, Виктор, кажется, не сопротивлялся.

От облегчения я привалилась к стене. Приди они часом раньше, они бы нашли тело Жюстины! И уж конечно, предположили бы, что Виктор замыслил что-то недоброе. Но я спасла его от самого себя и от ложных обвинений. Хотя назвать его невиновным было нельзя – все-таки это он сотворил чудовище, которое совершило все эти злодеяния, – он не был убийцей. Он был виновен в гордыне и честолюбии, нарушении границ, установленных миру Богом. Какое наказание полагалось за эти прегрешения? Уверена, чудовище уже было достаточным наказанием.

Шаги начали удаляться, унося с собой смех Виктора.

Я взвесила имевшиеся у меня варианты, мучительно пытаясь решить, как действовать дальше. Стоит ли мне пойти за ними? Выступить в защиту Виктора?

И тут настала моя очередь смеяться. Чудовище в своем неудержимом кровавом буйстве создало для Виктора убежище, надежнее которого трудно было представить. В тюрьме ему до него не добраться. А из прочтенных мной писем я знала, что отец Виктора уже в стране. Он найдет Виктора и позаботится о его освобождении. После этого они вернутся домой вместе – вновь лишив чудовище шанса причинить зло: судя по всему, мысль, что его увидит кто-то кроме Виктора, была ему ненавистна.

Я не уничтожила чудовище и не спасла Виктора – по крайней мере, не спасла окончательно. Но моя поездка сюда оказалась не напрасной.

Выждав достаточно времени, которое могло понадобиться мужчинам, чтобы сесть в лодку и скрыться из виду, я вернулась к своему скорбному грузу. Я почти ползла по тропе, постоянно оглядываясь в страхе, чтобы чудовище, которое все еще могло быть на острове, не застало меня врасплох. Но ко мне никто так и не приблизился. Я была одна.

В темноте я двинулась в обратный путь, с благодарностью отметив, что судьба наконец сжалилась над Жюстиной и утихомирила ветер, и теперь лодка мягко рассекала зеркальную гладь воды. Когда вдали показался какой-то городок, я причалила к берегу. Шпиль церкви служил мне маяком. На то, чтобы дотащить туда тело Жюстины, у меня ушел час, после чего я еще несколько часов копала могилу украденной лопатой. Но земля была мягкой и влажной от недавнего дождя.

Я не могла выкопать могилу в центре кладбища, но сделала это на ближайшей окраине, под ветвями плакучей ивы. Кладбища никогда не внушали мне страха – хотя теперь я знала, что смерть не всегда была финалом существования, как я считала раньше, – и я наслаждалась каждой минутой этого мирного труда, затеянного ради того, чтобы отдать дань уважения бренным останкам моей лучшей подруги.

Я подняла ее тело и запечатлела на лбу последний поцелуй. Единственная милость среди всего этого кошмара: я смогла как следует попрощаться с моей верной, доброй Жюстиной. Затем я опустила ее тело в могилу и вернула ее земле.

Она заслуживала гораздо большего, но ничего больше я ей предложить не могла. Я нарвала чертополоха ее любимого цвета и оставила его на свежевскопанной земле.

Занималось утро, светлое, прозрачное и страшное, как ледник, а с ним ко мне пришло понимание того, что мне нужно сделать.

Чудовище обещало, что окажется с Виктором в его брачную ночь. А значит, мне будет известно точное время и место его появления. И тогда я смогу раз и навсегда положить конец его жалкому, полному ненависти существованию.

Я буду готова.

Глава двадцатая

От плоти плоть, от кости кость моя

Дорогая Элизабет!
Ты и представить не можешь, какое облегчение я – как и Виктор – испытал, когда узнал, что ты жива и здорова и находишься дома, в Женеве. Я не понимаю, почему ты уехала, но не требую объяснений. Радости от твоего возвращения достаточно, чтобы забыть все обиды.
Ты, наверное, удивилась, когда приехала домой и обнаружила мое письмо, в котором я говорю, что уезжаю в Англию. Обстоятельства вынудили меня отправиться туда, чтобы защитить Виктора от беспочвенных обвинений, за которыми стоит Фредерик Клерваль.
Мне жаль, что Анри вырос таким никчемным человеком, но я презираю его за то, что он навлек на нас столько бед. Я допускаю даже, что он затеял все это из зависти к способностям Виктора, превосходящим его собственные. Все это время семья Клервалей была настроена против нас!
Я позаботился об освобождении Виктора, и теперь мы направляемся в Женеву, чтобы воссоединиться с тобой. Эрнест на какое-то время останется в школе в Париже – так пока будет лучше всего. Пусть он растет и учится в спокойной обстановке, вдали от духа скорби, который неотвратимо и по понятным причинам поселился у нас в доме.
Но я надеюсь – и моя покойная жена тоже долго мечтала об этом, – что скоро вы с Виктором вернете в наш дом радость, отпраздновав прекрасное событие.
Я благодарен тебе за чуткость, с которой ты подошла к вопросу союза с Виктором. Ты проявила настоящее благородство, предложив ему свободу выбора и возможность считать себя подругой, а не будущей женой. Но я уверяю тебя, что ничего на свете он не желает так, как провести оставшуюся жизнь с тобой. Он не раз говорил мне, как серьезно настроен никогда с тобой не разлучаться.
А потому мы приступим к приготовлениям, как только вернемся в Женеву. Я с нетерпением жду дня, когда закон признает тебя членом нашей семьи, а я смогу назвать тебя дочерью. Мы будем спешить, насколько это в наших силах. Если Бог и погода будут милостивы, дорога не должна занять больше двух недель.
Виктор разделяет мою радость. К сожалению, он еще не вполне оправился от лихорадки, одолевшей его во время его короткого заключения, и не может написать тебе сам. Он передает тебе свою любовь и преданность, а я – самый теплый привет, какой только может передать отец дочери.
С глубочайшим уважением и нежной любовью, Альфонс Франкенштейн

Я отложила письмо судьи Франкенштейна в сторону. Мое умоляющее послание, составленное со всей возможной тщательностью, в котором я просила Виктора вернуться и жениться на мне, сработало.

Итак, скоро будет назначена дата моей мести.

Я знала, что мне следует испытывать угрызения совести за то, что я жду дня своей свадьбы не как благословенного момента, который навсегда свяжет меня с семьей, воспитавшей меня под своей крышей, а как дня кровавой расплаты, когда я заставлю отвергнутое Богом чудовище заплатить за то, что оно отняло у нас.

Я не испытывала никаких угрызений.

Возможно, в другой жизни, при других обстоятельствах, мысль о нашей с Виктором предстоящей свадьбе принесла бы мне облегчение, ведь в этот день мое место в мире наконец будет законно определено и защищено именем Франкенштейнов. Мне больше не нужно будет бояться, что я останусь одна и лишусь всего, что мне было дано.

Да, всего несколько месяцев назад такие неожиданно теплые изъявления чувств от судьи Франкенштейна стали бы поводом для торжества и радости. Возможно, если бы за все годы, проведенные под одной крышей со мной, он хоть раз произнес подобные слова, я бы не поехала за Виктором и не привела за собой чудовище.

Но я подозревала, что именно чудовище с его разрушительной злобой и стало причиной изменений в судье Франкенштейне. Стал бы он цепляться за сироту без роду и племени, если бы не потерял так много? А когда он лишился тех, кого любил больше всего, я наконец стала дорога его разбитому сердцу.

Пусть так. Я не сомневалась, что Виктор хочет на мне жениться. Я всегда была единственной, кто что-то для него значил. Если он и собирался взять кого-то в жены, это могла быть только я. Но я действительно боялась, что судье Франкенштейну не понравится, что я претендую на Виктора. Получив официальное благословение от него и узнав, что они с Виктором, как и я, желают скорейшего нашего воссоединения, я испытала огромную благодарность.

Я никогда не была одной из тех девушек, что в подробностях воображают свою свадьбу и размышляют о том, что значит замужество для женщины помимо законных уз. Я попыталась сделать это сейчас. Представить что-то простое. Красивое. Но в моем воображении рядом со мной стояла Жюстина, а рядом с Виктором – Анри.

Этот идеал был для меня потерян. Поэтому я просто пойду вперед, не думая о самой свадьбе. Гораздо больше меня интересовала брачная ночь.

Поскольку из женщин, которые могли бы мне помочь, в доме была одна лишь служанка, с которой я почти не общалась, я решила устроить самую скромную, самую практичную свадьбу за всю историю семьи Франкенштейн. Священник должен был обвенчать нас в часовне на окраине Женевы, у озера. Приглашать я никого не стала.

Единственным моим капризом было разослать объявление о предстоящем союзе Виктора Франкенштейна и Элизабет Лавенца во все местные газеты, какие я только смогла найти.

Ловушка была расставлена. И я в ней была отравленной приманкой.

***

Когда все было распланировано, мне оставалось только ждать. Ожидание было мучительно. Я знала, что Виктор с отцом медленно, но верно движутся домой, ко мне. И знала, что чудовище делает то же самое. Я находилась в центре огромной паутины. Стану ли я пауком или мошкой, мне еще предстояло выяснить. Я знала только, что удерживающие меня нити были сплетены еще в моем детстве на берегах озера Комо.

Все мы были вовлечены в этот страшный смертельный танец, который должен был закончиться победой или смертью.

За несколько дней до предполагаемого возвращения Виктора и его отца я получила еще одно письмо. Но письмо было не от них.

Оно было от Мэри, торговки книгами из Ингольштадта, и адресовано было Элизабет и Жюстине. Еще один человек, обитающий в прекрасной иллюзии, в которой Жюстина жива. Я не могла заставить себя его распечатать. Не могла вчитываться в слова, подразумевающие, что Жюстина жива, а мир так же добр и справедлив, каким ему и положено быть.

А еще я не могла думать о Жюстине, не вспоминая при этом стежки, шею, заштопанную так, чтобы воздух снова мог перемещаться от мертвого рта к мертвым легким.

Несмотря на время и расстояние, отделявшие меня от того момента, когда я обнаружила тело Жюстины, я ни на дюйм не приблизилась к прощению Виктора. Я хотела его понять. Он продолжал держать меня в неведении относительно своего чудовища. Насколько же велики должны быть его раскаяние и ужас от того, что он выпустил в мир собственными руками!