— Господи, прости его, ибо не ведает, что говорит. — Франк прочистил горло перед заключительной частью дискуссии. — Где ты таких слов набрался? Инди… э–э… инди–види… тьфу!
— Индивидуализация!
— Черт с ней… Человеческие муравейники — это очень сложные системы. Ткнешь палкой в одну проблему — тебе на голову посыплются десятки других. Будущее нельзя предсказать ни одной революционной теорией, потому что эти теории и прошлое‑то предсказать не могут! С которым вроде бы все ясно! Как можно верить целой революционной фразе, если даже слово изреченное есть ложь?!
— А чему верить?
— Эксперименту! Дал в руки мужику картофелину — он не хочет. Бунтует, подлец! Врезал мужику по зубам — посеял. Собрал. Съел. Понравилось! Теперь жрут картошку в два горла! И самогон из нее научились гнать! А сейчас ты ему вместо картошки хочешь дать свободу индивидуальности. Что он сделает первым делом?
— Забунтует, — печально согласился Путиловский.
— Да еще как!
— Так что же делать? — спросил Путиловский у Лейды Карловны, внесшей поднос с чашечками и кофейником.
— Ваш кофе, господа.
— Пить кофе, — разрешил конфликт Франк, но вместо кофе почему‑то предпочел коньяк. — М–м-м… как все‑таки жизнь хороша… местами. А в России всякие индивидуальные сверхчеловеки невозможны. Как невозможно построить хрустальный дворец на болоте — утонет.
— Что же по–твоему, Россия — болото?
— А чем плохо родное болото? Непроходимостью? Так Наполеон не прошел. И поляки с Сусаниным не прошли. И другие не пройдут. Только чавкнет — и все! Концы в воду! Да, милый мой, Россия — это одно большое болото! И живут в нем болотные люди. И пока они живут, ничего ты с ними сделать не сможешь! Пока по болоту не проложат хорошие дороги. Жаль только, жить в эту пору прекрасную… Кстати, тут мне один профессор с биологического факультета теорию рассказывал…
— Какую?
Горячий кофе удивительно быстро рассеял туман в голове Путиловского. Надо будет еще поработать в кабинете.
— Дескать, болота крайне необходимы земному шару. То ли они углекислый газ связывают, то ли кислород выделяют… В общем, без болот человечество задохнется. И точка. Кстати, мы же с тобой на болоте живем. Давай за Петербург! И кончай меня задерживать!
Франк уже репетировал оправдательную речь перед Кларой. Необычайно быстро выпив за великий город три рюмки подряд, Франк оделся, трижды расцеловался с хозяином, трижды перекрестился на образа и исчезоша, яко воск пред огнем. А Путиловский пошел писать отчет о нераскрытых преступлениях, среди которых ржавым гвоздем вот уже месяц торчало незаконченное «Дело о разбое в аптеке г–на Певзнера». Вот где точно болото…
* * *
- …И ценой своей жизни всколыхнем прогнившее до основания российское болото! — Под бурные аплодисменты Петр Карпович нервно отбросил со лба пряди волос. — Боголепов должен ответить за позор российского студенчества! Сотни светлейших, чистейших юношей гноятся царским режимом в армии. Над ними ежедневно издеваются царские офицеры, белая кость. В дальних, Богом забытых гарнизонах умирают их надежды на лучшее будущее! Спивающиеся прапорщики, спившиеся штабс–капитаны находят садистское удовольствие в том, чтобы «тыкать» студентам Московского, Киевского и Казанского университетов! Позор!
— Позор! — громко и радостно закричали в аудитории.
— У меня в руках письмо нашего товарища, студента–юриста Киевского университета Владимира Копельницкого. Вот: «…через день на сутки под ружье, бессмысленно таращась на проходящих мимо офицериков, отдавая честь, — так проходит моя служба! Каждый унтер–офицер тычет в меня, обзывает «студенческой гнидой» и назначает в наряд вне очереди! Спасите нас, товарищи!» Спасем?
— Спасем! — радостно отозвалась аудитория. Лица у всех просветлели от одного только сознания своей силы, праведности задуманного и веры в светлое будущее. К тому же хорошее бочковое пиво и моченый горох с колбасными обрезками тоже способствовали единению. «Татьянин день» у многих московских студентов затянулся недели на две.
После принятия резолюции и обязательной телеграммы в адрес опального графа Льва Николаевича Толстого дружно пропели «Гаудеамус игитур», стали обниматься, целоваться и прощаться. Зубатовские филеры, тоже со светлыми от радости лицами, — все‑таки пиво, теплое помещение и много знакомых — профессионально не замечали друг друга, но внимательно изучали новые лица, ранее ими не примеченные.
Инженер Азеф, как было условлено, дожидался Карповича в крытом экипаже неподалеку от здания страхового общества «Гарантъ», в зале которого и проходило собрание студенческой молодежи. Азеф хотел обсудить некоторые стратегические вопросы революционного террора, связанные со спецификой российской действительности.
Как инженер, знакомый с математической физикой, он понимал, что размеры страны и скорость передачи информации в различные слои населения имеют для последствий террора одно из решающих значений. Поэтому, размышляя над действенностью террористических актов, Азеф прежде всего исходил из пирамидальной структуры российского общества и из гигантских размеров империи.
И когда Карпович, сопровождаемый группой сочувствующей молодежи, вскочил в карету и та под крики «Ура!» немедленно тронулась, разговор сразу зашел на животрепещущую тему о соотношении центрального и периферического террора.
— Если каждое преступление власти будет немедленно наказываться со всей революционной строгостью, то всякий раз, когда власть захочет ударить, она трижды подумает о последствиях! — Карпович снисходительно посмотрел на инженера, который мало что понимал в тактике революционной борьбы. — Человек должен понимать, что ни одно, даже самое малое, преступление против своего народа не должно остаться без последствий! Террор должен быть неотвратим!
— Полностью согласен с вами относительно неотвратимости террора. Но… — Азеф поудобнее подоткнул бархатную подушечку под бочок. — Если ваша задача — поразить нервные центры системы и пробудить дремлющие массы к действию, мало, чтобы каждый знал, что его обидчик будет наказан. Тем самым вы просто распылите свои силы по всей необъятной России: там выпороли крестьянина, там забрили студента, а там бабу ударили по лицу… И что? Будете метаться из одного конца страны в другой?
— Нас будет много! Уже сейчас, сегодня ко мне подошли десять–пятнадцать человек и попросили дать дело! Дело, а не разговоры!
— Чепуха! Завтра утром половина, а то и все забудут о своей просьбе. Нужны немногие. И эти немногие не должны кричать на каждом углу о том, что Боголепов будет наказан. Вы думаете, там не было охранки?
Азеф затронул самую чувствительную струнку Карповича. Охранки Карпович боялся. Не потому, что страшился тюрьмы. Нет, он был готов на все. Он боялся ареста накануне — тогда все его планы обратятся в пустую болтовню.
— Террор должен быть, во–первых, скрытым до момента произведения акта. И во–вторых, он должен быть центральным, и только центральным! Все силы, финансовые и организационные, самых лучших, проверенных делом людей надо сосредоточить на острие террора! И направить это острие против главнейших людей государства, пусть даже и не запятнанных до сей поры реальным удушением гражданских свобод! — Голос Азефа наполнился страстью, глаза загорелись, и Карпович увидел перед собой человека, которому он сейчас мог доверить самые тайные движения своей души. — И когда наверху под ударами центрального террора падут палачи России, то каждый акт мести вызовет настолько сильное потрясение всего спящего общества, что мгновенно образуется народный взрыв и все копившееся веками гнилье будет погребено под лавой народного гнева, как некогда под лавой Везувия были погребены Помпея и Геркуланум!
Последние слова Азеф подчеркнул, накрыв ударом своей сильной широкой ладони узкую ладонь Карповича. Тот даже прослезился от полноты чувств — как хорошо, как крепко сказано! — обнял и поцеловал Азефа.
— В Петербурге есть один очень дельный человек, инициативный и деловой. — Азеф написал на бумажке адрес Николая Лелявского. — Вы с ним свяжитесь от моего имени, он наверняка поможет вам. Я не вправе спрашивать вас о задуманном, это и к лучшему, ему вы тоже все не объясняйте. Чем меньше людей знает о деле, тем больше вероятность, что охранка тоже ничего не узнает. Конспирация — вот фундамент всего здания террора. Удачи!
С этими словами Азеф остановил карету, вышел и некоторое время смотрел карете вслед. Затем подошел к ярко освещенному входу кафешантана «Аквариум» и с видом завсегдатая зашел внутрь. Судя по глубокому поклону и радостной улыбке бородатого швейцара, его здесь знали с хорошей стороны.
* * *
Викентьев осторожно вошел в помещение. Лаборатория ждала его, как верная Пенелопа своего Одиссея. Чуть заметный слой пыли на полу и приборах говорил о том, что никто за целый месяц сюда не ступал. И это был хороший признак: значит, люди Топаза оказались более глупыми и не смогли ничего выведать у Максимовской, единственной, кто знал этот адрес. А что самой Максимовской давно нет в городе, Викентьев догадывался. Когда‑нибудь он снова встретится с ней и уже сейчас не завидует этой даме. Встреча будет короткой и без малейших признаков любви к ближней. А пока — к делу! Срочно нужны деньги. Как можно больше денег.
Викентьев достал из тайника оставшиеся пакеты морфия, сложил в саквояж. Затем занялся своим гардеробом. По дороге домой он зашел на блошиный рынок и прибрел по дешевке несколько вещей, кардинальным образом изменивших его внешность. Широкополая черная шляпа а ля Гарибальди, шевелюра до плеч, длинный вязаный черный шарф до колен — из зеркала на него смотрел весьма богемного вида субъект. Черная повязка на глазу гармонировала с шляпой. Викентьев воткнул в угол рта трубку — приметная деталь, исчезающая за секунду.
— Подлецу все к лицу, — сказал он зеркальному знакомцу, но подмигивать друг другу они уже не стали.
Выходя из полуподвала, он услышал голос хозяйской дочери, но головы не поднял. Однако поперек тротуара несли какие‑то пакеты, и волей–неволей ему пришлось столкнуться с Ниной Неклюдовой. Она увидела его профиль с неповрежденной стороны и узнала его.
— Здравствуйте! — сказала взволнованная встречей Нина.
Слух о чудовищном преступлении влюбленной дамы месяц назад взбудоражил всю округу. И Ниночка даже раскрыла рот от удивления: вот бывают же такие сильные страсти! Она на такое никогда не была бы способна. Может быть, потому, что Павел не возбуждает в ней сильную любовь?
Теперь предмет преступной страсти стоял перед ней в профиль. Естественно, Нина уставилась прямо на него. Лицо молодого человека было чистым, возмужавшим и очень красивым. До той секунды, пока Викентьев не развернулся к ней анфас. Рука Нины дернулась, прикрывая инстинктивный вскрик.
— Добрый день, — глухо промолвил Викентьев, приподнял шляпу и удалился быстрым шагом.
Нина, полуоткрыв рот, зачарованно смотрела ему вслед. Боже, как романтично он смотрится! Какие сильные страсти кипят у него в душе! Заплатить половиной лица за безумную женскую любовь! Нет, никогда ей не познать столь сильных чувств… Она подумала о Павле. Вот если бы Павлу княгиня плеснула кислотой в лицо, как бы Ниночка за ним ухаживала! Ему бы тоже пошла кожаная повязка! Нет в жизни полного счастья… И, горестно вздохнув по сему поводу, она побежала домой распаковывать пакеты и примерять подвенечное платье невообразимой красоты.
* * *
В домашнем кабинете было свежо, но не холодно. Чашка крепкого чая вернула ясность голове, и теперь Путиловский, сидя перед чистым листом бумаги, рисовал на нем дерево решений, по ветвям которого, как по тропинкам, он собирался выйти на Викентьева и Топаза.
Ствол дерева — это единственно верный путь обнаружения Викентьева под чужим именем. То, что этот человек должен был сменить документы, не вызывало сомнений, потому что все проверки по Российской империи выявили истину: Викентьев нигде не числился. Разве что ушел жить в тайгу, что было маловероятно. Посему Медянников должен тряхнуть всех известных ему (а ему были известны все!) фальшивомонетчиков столицы с одной целью — узнать, под каким нынче именем живет Викентьев.
Далее — и этим же займется приданный ему поручик Берг — необходимо знать все пути движения по Петербургу веществ, составляющих основу динамита: нитроглицерина, азотной кислоты и прочих, пока не держащихся в памяти ингредиентов. Необходимо написать памятку по составу динамита и вывесить у себя в кабинете.
Первые же признаки продажи третьим лицам готовых бомб и адских машинок должны немедленно отрабатываться на связь с Викентьевым.
Кстати, куда пропал таинственный Иван Иванович, обладатель десятирублевой ассигнации за номером 256397?
Если Викентьев начнет торговать своими изделиями в революционной среде, тут и понадобятся не вполне бескорыстные услуги радетеля пользе отечеству. В Охранном отделении лиц с подобными приметами не знали, в архиве фотографий с похожими чертами не отыскалось. Значит, свеженький.
Покончив с планами служебными, Павел Нестерович плавно перешел к планам личного благоустройства. Необходимо было окончательно устроить судьбу княгини Урусовой. Княгиня дважды добивалась разговора с Путиловским по служебному телефону, и только помощь Медянникова избавила Путиловского от неизбежности встречи. Тем более, что князь уже вернулся из пингвиньего царства Патагонии и намеревался взять курс на Трансвааль, помогать бурам в их освободительной борьбе против колонизаторов–англичан.
Неудержимое стремление русского человека лезть во все дальние мировые дырки и там разными способами помогать обиженным Богом или судьбой, в то время как в России дел по этому ведомству невпроворот, всегда несказанно удивляло Путиловского. Стоило кому‑то где‑то испытать на собственном черепе силу ударов судьбы, как тут же сразу образовывался комитет и назначался ответственный по подписке в помощь неимущим вдовам. А то, что вдовы возникли не на пустом месте, а в силу дурости их благоверных, никого не смущало.
И чем больше стенало вдов, тем чаще собирались комитеты, пили, ели, пели «Трансвааль, Трансвааль, страна моя», провозглашали тосты в честь всемирной справедливости и расползались под утро, полные шампанского и любви к ближнему, который обязательно географически должен быть далек, чтобы его стенания не доносились до любвеобильных душ.
Надо будет спросить Франка об этой русской особенности: есть ли еще где в мире народы, столь озабоченные судьбой иных народов и не думающие о своей собственной?
И последнее: под благовидным предлогом встретиться с князем, хотя бы послезавтра в балете, и внушить ему мысль о необходимости отправки княгини на отдых в благословенную Ниццу или, на худой конец, в Баден–Баден. Месяца на два. Лечить нервы.
* * *
Сидя спиной к Бергу, Евграфий Петрович наблюдал за всеми хлопотами артиллерийского поручика через маленькое зеркальце, которое он успешно использовал в слежке. Деловитостью и порядком в приготовлении места поручик ему понравился.
На свой рабочий стол Берг первым делом поставил кабинетного формата фотографию маменьки с папенькой в чудной рамке орехового дерева. Затем туда же было водружено миниатюрное артиллерийское орудие — копия армейской скорострельной пушки системы генерала Феофанова. Копия могла палить маленькими пистонами. Далее свое место занял латунный микроскоп для лабораторных исследований.
Оный прибор заинтересовал мало образованного в естественнонаучной области Евграфия Петровича и побудил его нарушить рабочую тишину.
До сего момента он с Бергом не общался, ограничившись кратким представлением последнего Путиловским. На сей раз Путиловского рядом не было, и Медянников решил познакомиться с Бергом и микроскопом поближе.
— Милейший Иван Карлович, — начал он издалека. — А скажите, вы откуда будете по происхождению? Из шведов или из англичан?
Этой фразой Медянников наполовину исчерпал все свои знания об иных нероссийских народах. Еще он знал немцев и французов, но был о них очень плохого мнения и побоялся обидеть Берга причислением его к неуважаемым в мире нациям.
— Мой папенька происходит из немцев, а маменька родом из черемисов, — зардевшись, ответствовал поручик.
К новообращенным черемисам Евграфий Петрович относился благосклонно, считая их по природе своей довольно правильной нацией, богобоязненной и терпеливой. Поэтому он искренне высказался:
— Черемисы — хороший народ, — не добавляя всей правды о немцах. Правда глаза колет, а зачем человеку лишний раз портить глаза? — А вероисповедания вы, простите, какого? — приготовился к еще более худшему варианту Медянников.
— Естественно, православного! — удивился Берг.
Тем не менее Евграфий Петрович на некоторое время задумался: что же из себя представляет православная помесь католика–немца с язычником–черемисом? В какую сторону должно склонить увечную немецкую натуру: в сторону ли богобоязненности или в сторону терпения? А может, немецкое семя полностью портит черемисову породу и поручик подлежит выбраковке, как негодная к строю лошадь?.. Поспешных выводов он делать не стал и решил присмотреть за Бергом: мало ли, начнет ползти из него немецкое, и тогда пиши пропало.
— А вот что это такое у вас на столе? — и Медянников показал на микроскоп.
— Это микроскоп, — любовно погладил прибор Берг. — Увеличивает в четыреста раз.
— Увеличивает? — подивился машинке Медянников. — А что именно?
— Да все что захотите, — и Берг спел короткую хвалебную песнь своему микроскопу. Про глубину резкости, про дифракцию, освещенное поле и прочую требуху, из которой Медянников ничего не понял. — Давайте сюда ваш волос!
— Зачем? — не понял Медянников.
— Дайте ваш волос, и я увеличу его в четыреста раз!
Берг любил таким образом демонстрировать могущество науки, за что был неоднократно презираем девушками, думавшими, что этим он намекает на скудость их причесок.
То же самое решил и Медянников, имевший с молодых лет крепкую арбузную лысину:
— Куда мне волосы, лысина не в пример удобнее — вытер и причесался!
Тогда Берг пожертвовал науке собственный волос, зажег свечу, настроил освещение и показал Медянникову в объективе черное чешуйчатое полено, сказав, что это и есть увеличенный человеческий волос.
«Врет немчура», — подумал про себя Медянников, но мудро смолчал. И правильно сделал, потому что Берг тут же нашел в углу на подоконнике дохлую зимнюю муху и показал неверующему узор крыла, гигантский мушиный глаз и хоботок.
В общем, когда Путиловский появился на службе, в рабочей комнате царило полное взаимопонимание. Медянников к тому времени сбегал в караульную, поймал там местного таракана и с благоговением неофита насладился ужасным зрелищем туловища пойманного.
Не насытившись увиденным, он соизволил посетить арестантскую, где на очередном лихоимце с Сытного рынка изловил блоху и умертвил невинную тварь с целью знакомства с устройством блошиных лапок и челюстей.
Путиловский временно приостановил лабораторные работы и изложил продуманные ночью варианты действия. Берг прослушал все, не встревая, и по размышлении высказал здравую мысль:
— Очень часто домашние химические работы заканчиваются маленькими взрывами. Возможно, означенный Викентьев попал в лечебницу с ожогами после такого взрыва, чем и вызван перерыв в его правопреступной деятельности.
— Отлично! — подумав пару секунд, откликнулся Путиловский. — Евграфий Петрович, проверьте всех пациентов с поражением взрывами за последний месяц!
Час назад Медянников просто поднял бы на смех теорию взрывов. Но Берг настолько поразил воображение старовера картинами живой природы, что Евграфий Петрович не стал возражать и сказал, что лично все проверит. А это значило многое.
* * *
«Дядя» как завороженный смотрел в лицо «Красавчика», не в силах оторвать взгляда. Разумом он признавал в этом инвалиде того красивого молодого человека, но чувства твердили: «Боже, как это ужасно!» Революционные реалии впервые проступили так явно. Ранее он с большим энтузиазмом лил в своих речах потоки чужой и своей крови, чем возбуждал ответные чувства в сердцах гимназисток и курсисток. Но вот сделаны первые шаги на этом кровавом поприще — и он неожиданно для себя почувствовал тошноту. Красная кожа, покрытая рубцами ожогов, черная заплата вместо ясного глаза — Николай никак не мог отвести взор.
Викентьев научился это понимать. Он просто отвернул обожженную половину своего лица от Лелявского. И тот облегченно перевел дух.
— Как это вас угораздило? — Николай пытался сохранить вид хладнокровного бойца, привыкшего к ранам и крови, но голос выдавал обратное.
— Бывает. Кислота вскипела, — коротко пояснил Викентьев и хладнокровно пошутил: — Вот теперь я действительно Красавчик. Это весь морфий.
Прежде чем передать пакеты, Викентьев оглядел пивной зал. (С потерей глаза пропало ощущение глубины, все смотрелось плоским, как на картинке. Надо будет привыкать. Доктор посоветовал подбрасывать одной рукой мячик, а второй ловить — тренировать утерянную глубину зрения.) Вроде все спокойно. И он подвинул пакеты с морфием к Николаю:
— Мне срочно нужны деньги. Много ушло на лечение. И еще: мне нужно купить новые документы. До того как сделаю динамит, я сниму новую лабораторию.
— Зачем? — подивился Лелявский. — О вас никто не знает. Работайте спокойно.
— Как это никто? А вы?
— Вы подозреваете, что я могу выдать?
— Я ничего не подозреваю. Я просто знаю о существовании отличной от нуля вероятности самого плохого исхода. — Викентьев безжалостно рушил иллюзии Лелявского. — Откуда я знаю, как вы поведете себя в охранке? Эту новую лабораторию вы не посетите.
— Звучит резонно, — взял себя в руки Лелявский. — Но ваши приметы — они налицо, прошу прощения за дурной каламбур. Как в этом случае избежать провала?
Викентьев уже знал как. Не зря целый месяц он думал над своим будущим. Но делиться своим знанием с Лелявским не входило в его планы. Зачем он водил этого щеголя к себе? Пустить пыль в глаза, похвастать… Ребячество. Но сейчас оно исчезло полностью. От Лелявского ему нужны только деньги, деньги и еще раз деньги.
— Давайте сюда формы. — Тяжелые чугунные полуцилиндры легли на дно саквояжа. — И деньги. Пожалуйста, все наличные в счет этой продажи порошка.
— Вы меня оставляете без средств, — пожаловался Лелявский, отсчитывая купюры.
— Быстрее продадите и вернете свои деньги. Я жду вас в лаборатории через три дня. Выйдите через три минуты по направлению к Адмиралтейству.
Каким‑то неведомым образом роли в их игре поменялись. Если раньше Николай ощущал себя главным и значимым, то теперь он чувствовал неизмеримо большую энергию, исходившую от Красавчика.
Викентьев встал и вышел. Его походка ничем не выдавала тяжелого груза в правой руке. Типичный художник или итальянский скульптор. А Николай достал дядин подарок, именные золотые часы. Через двадцать минут у него следующая встреча, с Петром Карповичем. И ощущение собственной значимости, слегка растерянное за время беседы с Красавчиком, вновь приятно согрело его честолюбивую душу.
Евграфий Петрович, в ожидании Батько хлебавший чаек в дальнем углу, отметил двух молодых людей в своей памяти. Поскольку память не признала их за годный к рассмотрению материал, образы двух «стюдентов» легли на самую дальнюю полочку медянниковского портативно–походного архива. Таких полочек у него в голове были тысячи.
* * *
Все вышло как нельзя лучше. Балета в этот вечер не было, но пели оперу «Лакме» с участием московских гостей: баса Шаляпина, очень талантливого молодого человека, и тенора Собинова, талантливого не менее, а может быть, и более. Петербургская опера была много скучней московской, ибо старые гранды Фигнер, Яковлев и Тартаков начинали сдавать, а молодые еще не «оперились», как не первый десяток лет остроумно шутили пристяжные меломаны.
Ровно год назад при визите государя в первопрестольную та же «Лакме» имела большой успех. Тут, надо отдать ему должное, расстарался великий князь Сергей Александрович. А Собинов и Шаляпин его не подвели, пели как никогда, и вся свита и тем более государь были очень удивлены и обрадованы. После такого успеха оба певца стали наезжать в столицу, где имели не меньший успех.
Владимир Аркадьевич Теляковский, директор императорских театров, в честь гостей давал званый ужин в помещении Управления театрами, расположенного позади Александринки на углу Театральной улицы. В узкий круг избранных приглашен был и Путиловский, старый знакомый Теляковского по одному странному делу, в котором Теляковский вначале выступал как обвиняемый, но благодаря правде и усилиям Путиловского перешел в разряд свидетелей, а затем и потерпевших. Дело слушалось в закрытом порядке, и оба впоследствии не проронили о нем ни слова.
Посему Теляковский очень уважал своего благодетеля и, переехав из Москвы в Петербург, пригласил Путиловского бывать у него в Управлении как в родном доме. Такое знакомство открывало двери любого театра, а уж Мариинского в особенности, чем Путиловский и пользовался в дни балетов.
Зван был и князь Серж Урусов, приятно разбавлявший скуку светских разговоров пряными новостями со всего мира. В каждом из присутствующих еще жил мальчик, верящий в индейцев, поэтому рассказы князя были нарасхват, точно горячие пирожки в базарный день.
Краткий комментарий Франка, бывавшего везде, где только можно бывать, придавал таким посиделкам философский смысл. Что весьма нравилось самим участникам тривиальной мужской пьянки: наутро можно было и новости рассказать, и философией блеснуть.
Улучив момент между рассказами, Путиловский увел князя в один из многочисленных уютных уголков, усадил на диванчик и издалека начал подходить к сути. Князя никак нельзя было огорошивать проблемой в лоб, он этого не любил. Но тут к ним бесцеремонно подошел и присел рядом странного вида человек, в блестящих хромовых сапогах, в косоворотке навыпуск, подпоясанной узким кожаным кавказским ремешком с серебряным набором.
Лицом сей человек был скуласт, волосы имел длинные, до плеч, на верхней губе топорщились густые фельдфебельские усы. Глаза были маленькие, глубоко запавшие, но умненькие. Это был стародавний приятель Шаляпина, начинавший с ним еще в каком‑то волжском церковном хоре. Голос у него был слабый, поэтому карьеры певца не вышло. Но он стал писать, и писать недурно, свежо, молодежь его полюбила. Звали его Алексей Пешков, и он выбрал себе весьма странный псевдоним — Максим Горький.
Путиловскому его сочинения казались надуманными, — жизнь вокруг была совсем иной. Но человек был интересный.
ДОСЬЕ. ПЕШКОВ АЛЕКСЕЙ МАКСИМОВИЧ
1868 года рождения. Сирота. Воспитывался в доме родителей матери. 14 декабря 1887 года полицмейстером Казани рассматривалось дело «О попытке лишения себя жизни с помощью нагана цеховым рабочим Пешковым А. М.». Получил тяжелое ранение правой стороны груди. Ученик богомаза, певец церковного хора, бродяжничал. Поэт, литератор.
Пешков обнаружил удивительное для мастерового литератора любопытство по отношению к пернатым Патагонии. Дескать, он пишет сейчас революционную поэму из жизни птиц и ему очень важно знать из первых рук нюансы взаимоотношений между ними. Урусов был сама любезность, снова впал в раж и битых полчаса повествовал о птичьих базарах, яйцах, о гагарах, чайках и хищных буревестниках, которые годами летают над поверхностью океана и ни на минуту не садятся на волны.
— Чем же они тогда питаются? — вопросил удивленный Пешков.
— Разбоем! — быстро ответил все знающий князь. — Обычным разбоем! Революцией тут и не пахнет! Нападают на чаек, пингвинов, отнимают добычу, заклевывают птенцов и ослабевших взрослых особей!
Вспомнив про любимых пингвинов, Серж вначале изобразил их чинную походку, а потом рассказал много удивительного про миллионные колонии этих антарктических созданий. Толстый слой жира защищает их от гибели в суровом климате, а добрый нрав помогает сохранить потомство в больших детских стаях.
В кабинете Теляковского тем временем соловьем заливался Собинов. Узнав напоследок, что мясо пингвина вкусное, но отдает рыбьим жиром, удовлетворенный Пешков ушел туда писать свою поэму. А Путиловский в две минуты уломал на все согласного князя и заручился его честным словом, что Анна завтра же будет силком отправлена в Ниццу с двумя компаньонками–охранницами и лечащим врачом.
— Пьеро! — не выдержал и по–дружески припал к нему на грудь князь. — Что бы мы с Анной без вас делали?
У Путиловского были на этот счет свои соображения, но делиться ими с князем он благоразумно не стал. Безошибочно выдернув из могучей кучки пьющих и спорящих гостей Франка, утихомирил его, одел, посадил на извозчика и отправил домой спать. А сам пешком прогулялся по весьма извилистому пути до дома, основательно продумав вслух все детали операции по нахождению и поимке неуловимого Викентьева.
Cogitationis poenam nemo patitur — никто не несет наказания за мысли. Но умысел, доведенный до действия, должен быть наказуем. И неотвратимо!
Лейда Карловна, заботливо помогавшая ему разоблачиться (мебель в прихожей просто взбесилась!), была полностью согласна с последним доводом тотчас же уснувшего Пьеро.
* * *
Аптекарские ученики, сочувствующие революционным взглядам и купившие первый пакет морфия, снабдили Лелявского точной информацией об аптекарях, интересующихся поставками морфия в более крупных размерах. Естественно, в этом небольшом списке на первом месте стояла фамилия Певзнера. Мир тесен, особенно аптекарский. И Лелявский, ничтоже сумняшеся, направил свои стопы согласно списку.
Певзнер не сильно удивился, услышав предложение от студента в форме Горного института. В конце концов, форму можно было просто купить. Но поведение молодого наглеца, предложившего ему его же товар, возмутило старого идеалиста. Сколько можно платить за свое? Вначале эта психопатка Мария Игнациевна, чтоб ей лопнуть, теперь этот наглец! Ох уж эти гойские штучки…
Но лицо Певзнера не выдало ни единой эмоции, бушевавшей в его счетной машинке. Морфий хорош? Ему ли об этом не знать — фабричная упаковка цела, как невеста перед свадьбой. Морфий нужен ему? Еще бы! Скоро с очередным визитом должен заявиться великий князь. Хорош же будет будущий поставщик двора его императорского величества, если великий князь уйдет ни с чем!
Значит, надо брать. А потом пойти на Фонтанку и донести информацию милейшему человеку, Павлу Нестеровичу Путиловскому. Начальство будет довольно, Путиловский будет доволен, великий князь тоже будет доволен. Но бесплатным бывает только сыр в мышеловке. Пусть Павел Нестерович тоже поможет Певзнеру. Чтобы и Певзнер был доволен. Это и есть честный бизнес, когда все довольны.
И Певзнер решил поиграть с мальчиком. Возможно, мальчик и разбирался в горном деле, но в делах финансовых Певзнеру равных было мало. До обеда оставалось время, и Исидор Вениаминович стал играть на понижение.
— Отлично! — обрадовался он для начала. — Вы просто спасаете меня и моих страждущих клиентов! Господи, само небо послало вас! Вы ангел! Сколько вы хотите?
«Пять тысяч!$1 — радостно подумал ангел и, скромно потупясь, назвал цифру:
— Шесть…
— Чудесно! — возликовал Певзнер и, не давая Лелявскому опомниться, достал из ящика стола толстую пачку купюр, отсчитал шесть «катенек», твердо взял в свою руку левую ладонь Лелявского, втиснул туда «катеньки», пожал правую и, более не глядя в глаза поставщику своего же товара, стал заботливо укладывать пакетики с морфием в тот же ящик стола.
Лелявский, обрадовавшийся было быстроте сделки, по толщине пачечки заподозрил неладное. Но когда истина внезапно открылась ему, понадобились несколько томительных секунд для осознания ее масштабов. Его провели как мальчишку, как щенка, как маленького.
— Послушайте, любезный… — еще не веря окончательно в обман, проговорил «Дядя». В обиженном проснулся революционер.
— Простите, что? — вскинул безмятежные очи Певзнер. — Вы хотите что‑нибудь купить? Рекомендую… — и он таинственно понизил голос: — Только что получил кондомы из Франции. Исключительный товар. Вы будете довольны!
— Деньги. Шесть тысяч. А вы дали шестьсот!
— Да вы что! какие шесть тысяч? Такой цены не существует! Вы у кого угодно спросите! Да хоть у городового! Позвать городового? — Певзнер уже откровенно издевался над юношей. — Певзнер вам дал настоящую, крепкую цену! Вы еще будете долго вспоминать старика Певзнера и благодарить его!
Лелявский машинально встал — все‑таки воспитание, затем, как во сне, сунул руку во внутренний карман, достал оттуда браунинг и взвел курок.
— Деньги! — сказал он тусклым голосом. В душе у него нарастало возбуждение. — Деньги! — повторил он и приставил дуло браунинга ко лбу Певзнера.
Певзнер, тоже как во сне, достал из ящика стола деньги, не глядя сунул их Лелявскому.
Лелявский быстро сгреб пачку в карман, вышел из аптеки. Редкие встречные прохожие недоуменно косили на него глаза. «Что такое? — подумал он. — Какая‑то небрежность в одежде?» Прошел еще несколько метров и только сейчас понял — браунинг! Браунинг в руке. Он сунул браунинг за пазуху и сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Господи, как все просто! Он сделал это и сделает еще не раз! Как легко старик отдал деньги на святое дело революции… А сколько таких певзнеров в столице! А по всей России?! «Господи, Ты наставил меня на путь истинный!» С трудом он удержался, чтобы не пересчитать деньги тут же, на Гороховой.
И точно так же, как и Викентьев при первом получении купюр, Лелявский–Дядя исполнил на ходу бешеный короткий танец радости. Он хозяин жизни!
ГЛАВА 7
РЕЦЕПТ ЛЮБВИ
Охотничья собака всерьез учится на настоящем звере. Батько за месяц скитаний по городу вынюхал все закоулки и проходные дворы не хуже Медянникова. Вот только наказывать дворников и подчиненных филеров рука еще подымалась с трудом. Но подымалась.
Самым удобным для наблюдений был Финляндский вокзал: много чухонцев, простого рабочего люда, дачники зимой не ездили и вычислять человека было легко и удобно. Тут же рядом работали ищейки из Охранного отделения, высматривали неблагонадежных, приезжающих через финскую границу. Все сыскари знали друг друга по общему делу, виду не показывали, но при случае ненароком выручали: то подножку подставят убегающему, то просто помогут как сторонние свидетели доставить гаврика в отделение.
Топаза Батько узнал со спины — так ему хотелось увидеть его. Даже вначале не то чтобы узнал, просто дышать стало тяжело, как увидел знакомую походочку. Топаз отрастил аккуратную бородку, надел синие очки, в руках была тросточка, портфель — чисто учитель.
С фасада Батько его не признал, что и испортило все дело. А как обернулся да увидел спину — было поздно, паровичок до Сестрорецкого курзала уже набрал ходы. Спину да ноги не замаскируешь — этому его Медянников научил. По походке можно вычислить всю подноготную человека: и возраст, и образование, и сколько детей у бедолаги.
Уже в департаменте, приняв рапорт, Медянников ободряюще похлопал Батько по спине:
— Не тот настоящий филер, у которого люди не бегают, — у всех бегают, даже у меня случалось, — а тот настоящий, который потом его вычислит и поймает. Так что ты его вычислил! Молодец!
— Дык я ж и не знал, что его встречу! — стыдливо радуясь похвале, оправдывался Батько.
— По нюху, выходит, шел! Нюх в нашем деле больше головы значит. Есть у тебя, Батько, нюх! Как тебя кличут?
— Денисом, — щербато улыбаясь, застеснялся Батько.
— А по батюшке? — как ни в чем не бывало поинтересовался Медянников.
— Трофимовичем…
Батько засиял от счастья. По батюшке его еще никогда в жизни не называли. «Эх, да я за Евграфия Петровича! Да в огонь! И в воду!»
И Медянников отправился докладывать по команде, что усилиями младшего чина Батько Дениса Трофимовича местопребывание Топаза почти что выявлено и нужны еще минимум трое филеров для завершения операции. Каковые были ему немедленно выделены. Неусыпное наблюдение за делом самого великого князя обостряло у чиновников чувство служебной ответственности до невозможной тонкости.
Наставив приписанных чинов на путь истинный с помощью демонстрации голоса и силы, Медянников отправился в лечебницу, куда свозились со всего города обожженные и покалеченные на пожарах. Предыдущие визиты по иным лечебницам результата не дали.
Не стал сильно урожайным и этот визит. Профессор Эрманс, специалист по пластической и ожоговой хирургии, воспринял визит полицейского чина как редкую возможность продемонстрировать прилежному слушателю искусство косметической хирургии. Развернув весь свой богатейший фотоархив, он целый час удивлял Медянникова сравнительными картинками до операции и после. Носы из задницы, уши из локтей, щеки из ушей и губы из щек полностью повторяли бредовые фантазии Босха. К собственному несчастью, Медянников с Босхом знаком не был и привычкой к такому зрелищу не обладал. Подавляя естественную тошноту, он перелистывал уже последнюю страницу и вдруг остановился.
С фотокартинки на него внимательно смотрел молодой человек. Половина лица у него была обезображена свисающими лохмотьями кожи и наростами дикого мяса. Вторая половина, красивая и печальная, поражала контрастом. Вид молодого человека после операции был Медянникову определенно знаком: «Где‑то я видел эту морду… Турчин Яков Николаевич… нет, не помню…»
— Господин профессор, эту фотокарточку я у вас изымаю! — Медянников ничего никогда не просил, он требовал.
— Пожалуйста–пожалуйста, у меня остаются негативы, мне напечатают еще! — обрадовался профессор. Мало кто изъявлял желание взять эти фото на память. Пожалуй, Медянников был первым, и это порадовало профессора как первый знак пробуждающегося интереса общества к благородному хирургическому искусству.
— А этого кто так? — поинтересовался Евграфий Петрович. — Паровой котел, небось, взорвался?
— Хуже, батенька, много хуже! Женщина!
Откровенно говоря, женщин в своей жизни Медянников видел много, а с несколькими (Господи, спаси и сохрани душу грешную!) дело доходило и до прелюбодеяния. Но чтобы баба такое сотворила с молодым мужиком? Это что же надо было с ней сделать? Немой, но жгучий вопрос застыл во взоре Медянникова, обращенном к профессору.
И профессор рассказал трогательную историю о целомудренном Иосифе и о развратной жене начальника фараоновой стражи Потифара, возжелавшей юношу. Только, в отличие от библейской легенды, версия Викентьева–Турчина в живом профессорском исполнении не исторгла слез у слушателя, а, наоборот, поселила в душе Медянникова сомнения в искренности первоначальной версии. Не часто развратные жены с целью совращения поливают лица юношей царской водкой.
Карандашиком на обратной стороне было записано подлинное имя Иосифа. И с этой единственной добычей Медянников удалился, мысленно шепча слова упрека всем женщинам вообще и неизвестной даме со стаканом в руке в частности.
* * *
Темнота и тишина — лучшие друзья бомбиста. В течение дня следует избегать физической работы, руки должны быть сухими и спокойными, равно как и нервы. В плохом расположении духа к нитроглицерину лучше не подходить, он этого не любит.
На ужин Викентьев принес из соседнего ресторанчика пару хороших рубленых бифштексов, двойную порцию жареной картошки и мороженое на десерт. Плотно поужинав, выкурил папиросу и прилег отдохнуть, в приятной дреме полежав часа два. Дом успокоился, все перестали ходить, шуметь, погасили огни. Одевшись в старое, но удобное платье, он спустился в лабораторию и крепко запер за собой двери. На окнах полуподвала висели плотные черные шторы, так что никакой любопытный взгляд не мог проникнуть в святая святых.
Весь расходный запас динамита он поделил на две неравные части. Большая часть разошлась по шести жестяным коробкам из‑под того же монпансье, купленным в маленьком магазине в противоположном конце города. Быстро и споро он заполнил динамитной массой коробки, замотал их тесьмой. В проделанные для запалов дырки вставил затычки. Затем сложил все жестянки в одну коробку поболе, туда же засунул куски бикфордова шнура. Запалы он положил подальше, в отдельной коробочке красного цвета и другой формы: мало ли, придется клиенту работать в полной темноте. Первая и несложная часть работы выполнена. Можно передохнуть.
Он вышел из подвала во двор, закурил папиросу. Курить в лаборатории не позволялось. Над петербургским двором–колодцем висело низкое черное небо со слабыми пятнышками северных звезд. Ничего, скоро он увидит другой узор созвездий. И звезды там крупные и блестящие. И краски совсем другие. И жизнь другая, лучшая, чистая, Начнется там с самого начала.
Для меньшей части динамита он уготовил иную судьбу. Вначале он разделил стальные точеные цилиндры на половинки. Резьба была качественной. Верхние половинки отставил в сторону. В нижние аккуратно разложил оставшийся динамит, за исключением центральной части, куда вставил отрезанные мундштуки от папирос. Таким образом, в центре каждой нижней половинки было пустое цилиндрическое отверстие по внутреннему диаметру мундштука. Все нижние полуцилиндры поставил в деревянную подставку. Цилиндры стояли там плотно и не имели ни малейшего свободного хода.
Викентьев посидел, выпил стакан дистиллированной воды, успокоился. В три маленькие пробирки, наружным диаметром чуть меньше диаметра отверстия, пипеткой залил до половины концентрированной азотной кислоты. Из толстого войлока вырезал штампом три пыжа по диаметру пробирок и загнал их в пробирки, чуть–чуть не доходя до уровня кислоты. Поверх войлока осторожно вогнал такие же плотные бумажные пыжи. Вставил пробирки в отверстия нижних полуцилиндров. И снова передохнул, отхлебнул воды. Оставалось самое опасное.
Поиграв пальцами для восстановления чувствительности в кончиках, Викентьев достал из сейфа коробочку с крошечными нитроглицериновыми запалами. Захватив пинцетом, медленно вставил первый запал в пробирку с кислотой. Посидел, успокоился. Затем так же аккуратно вставил еще два. Пробирки заткнул сверху хлопчатой бумагой. Завернул верхние полуцилиндры до отказа. Проверил путь движения от стола до каморки, очистил его от случайных вещей и пронес деревянную форму с тремя черными цилиндрами в ней до каморки, где бережно уложил форму в крепкий фанерный сундучок с ручкой сверху. Запер сундучок на небольшой навесной замок. Вытер платком со лба мгновенно проступивший пот и вышел из лаборатории, предварительно погасив свет.
Товар был готов к продаже. Жестянки предназначались одной небольшой компании медвежатников, давно просивших изготовить джентльменский набор молодого подрывника. А эти три цилиндра пойдут Лелявскому- $1Дяде». И там, и там должен будет вестись честный обмен произведенного на изрядную сумму. Деньги — товар — взрыв. По формуле небезызвестного немецкого экономиста Маркса.
Наверху, в квартире, Викентьев расстелил кровать, разоблачился и улегся на приятно холодящие простыни. Он любил спать обнаженным на левом боку. Но теперь, пока кожа на лице не станет грубой, про левый бок придется забыть. Заснул крепко, без сновидений. Он никогда не видел снов. Ему нечего было рассказывать по утрам, да и некому.
* * *
Первым, кого Путиловский узрел в департаменте, был старик Певзнер, состарившийся со времени их последнего свидания более, нежели можно было ожидать. Он сидел в приемной еще с раннего утра. Такое поведение заслуживало поощрения, и Павел Нестерович, усадив Исидора Вениаминовича в почетное кресло для допрашивания исключительно особ высокого ранга, заказал два чая в кабинет. Исидор Вениаминович расположение оценил по достоинству и не стал докучать Путиловскому преждевременными просьбами и жалобами. Но допив чай, тем не менее разговорился.
Он начал без обиняков. Рассказал все про морфий, про визит милого молодого человека, про свои мысли по поводу скупки краденого у самого себя, потом поведал, каким образом он обманул молодого человека. Путиловский внимательно слушал, ничего не записывая. Он понял, что разговор этот ведется не для протокола, начистоту.
Затем, волнуясь и вытирая испарину, Певзнер показал в лицах сцену с пистолетом. И как он отдал деньги, и как молодой человек быстро ушел. Про слабость в своих далеко не молодых ногах. Про бессонную ночь и явку с повинной. Хотя в чем его вина, он не понимает. Видно, Бог решил покарать его. А если Бог захочет это сделать, сопротивление бесполезно. И он пришел сюда с единственной целью — защитить самое ценное, что у него осталось.
Пусть молодые люди с пистолетами отберут у него все деньги — это еще не беда! Бог дал, Бог взял. Но пусть они оставят в покое его бесценного Иосифа, его кровиночку, его ненаглядного сынка. Короче, пусть Павел Нестерович поймет: дороже Иосифа у него нет никого на свете. Кроме, конечно, Павла Нестеровича (шутка!). И он готов на любой поступок, лишь бы отвадить сына от таких, как Гриша Гершуни.
Про Гершуни Путиловский ничего не знал, но Певзнер его просветил. Теперь уже Путиловский, извинившись, начал все подробно записывать. Записал про Гришу, записал все про Иосифа: где учится, что любит, как одевается, что читает. И тут же попросил описать молодого человека с пистолетом в форме студента Горного института. Спросил, может ли Певзнер узнать такого на улице.
Певзнер замахал лапками и заверещал, что никуда ходить не будет, не тот возраст! Если принесут фотографию, посмотрит и скажет! А теперь ему надо срочно в аптеку, иначе без него новый провизор все перепутает, выдаст не то, люди примут лекарство и помрут без покаяния — и все из‑за того, что Певзнер не соизволил вовремя явиться в свой кабинет. До свидания, уважаемый Павел Нестерович! Извините, оторвал вас по пустякам! Ежели что, приходите ко мне, отпущу все самое лучшее и заграничное! Но лучше не болеть. Здоровье — это самое большое богатство. Только не говорите всем, что это сказал аптекарь! Засмеют.
И Певзнер исчез за дверью, оставив после себя запах валериановых капель. Наверное, пил их всю ночь. Бедный старик. Придется навестить Охранное отделение. Кстати, Путиловский там еще ни разу не был.
* * *
Больше всего женщины интересуются тем, что их совершенно не касается. С самого утра Нина ходила по дому, придумывая причины, по которым ей совершенно необходимо увидеть изувеченного фотографа. Она должна… должна… Что должна, она не понимала, но что‑то сделать было необходимо. То ли вручить ему целебный лосьон для протирания кожи, то ли… Маленький девичий ум метался в поисках выхода, не решаясь признаться самому себе, что Нине просто хочется видеть Викентьева и ничего более.
И когда душевное напряжение достигло предела, в голове вспыхнула спасительная мысль, настолько простая и естественная, не требующая никакой лжи и усилий, что Нина даже рассмеялась: как же ей раньше‑то это в голову не пришло? Накинув на плечи шубку, она тут же выскочила на лестницу.
Дверь в фотоателье была не заперта, при входе прозвенел колокольчик. Из задней двери вышел фотограф. На нем был просторный рабочий халат серого полотна, под халатом белела расстегнутым воротом рубашка. Стройная белокожая мускулистая шея привораживала взгляд Нины. Во рту у нее вдруг пересохло, сердце застучало часто и глухо, она перестала слышать звуки, и единственным желанием осталось припасть к этой шее и закрыть глаза.
— Доброе утро, мадемуазель. Что вам угодно? — Во взгляде фотографа не было никакого удивления.
Усилием воли Нина вернулась в этот мир.
— Я хочу, чтобы вы сделали мой портрет.
— Прямо сейчас?
— Да, прямо сейчас. — Внутри Нины говорила какая‑то другая, ей неизвестная девушка, а Нина только удивлялась тому, как она складно говорит за нее. — Это можно сделать?
— Отчего же нет? Почту за честь, — и фотограф подошел к ней совсем близко. — Позвольте?
Обомлев от такой неожиданной близости, Нина не поняла, что именно она должна позволить, но безропотно позволила. От шеи фотографа пахнуло свежестью кельнской воды. Голова у Нины закружилась, и, чтобы не упасть, она оперлась о руку фотографа.
— Вам дурно? — учтиво спросил Викентьев.
— Нет–нет! — и Нина поспешно встала у мраморной колонны.
Фотограф отошел к своей треноге. Нина чуть было не ухватила его за хлястик халата — так ей не хотелось, чтобы он отходил. Но небеса сегодня были на ее стороне. Установив правильно треногу, он вернулся к ней, чтобы выставить Нинину фигуру по отношению к мраморной колонне. Пока колонна явно выигрывала: ноги у Нины подкашивались.
Викентьев сразу догадался, какого рода любопытство повлекло эту девицу нанести ему визит ранним утром. Глядя на неожиданную клиентку через объектив камеры, он хладнокровно прикидывал, чем она может быть полезна. Деньги? Вряд ли, драгоценности разве что… но судя по серьгам, семья небогатая. Внезапно ему в голову пришла весьма неожиданная мысль. А что, можно попробовать… Отличная идея! Вот только фигурка у нее слишком миниатюрна. Но наверняка в доме есть дамы и повыше, и пообъемистей. Появившись из‑под балахона, он полыхнул магнием.
— А теперь попрошу на диванчик…
И фотограф подошел к Нине, чтобы должным образом усадить ее на бархатную обшивку. Но Нина застыла греческим изваянием. И когда он, поясняя свое намерение, подвинулся совсем близко, правая рука Нины словно сама собой поднялась и осторожно дотронулась до вожделенной шеи Викентьева.
Говорить что‑либо было напрасным. Слова потеряли всякий смысл и цену. Самыми кончиками пальцев Нина нежно провела по мраморной коже от подбородка к ключице. Исследовала ямочку под ключицей. Дальше дороги пока не было. Тогда она вернулась к лицу и еле–еле коснулась обожженной половины. Какая нежная и теплая кожица… Викентьев не строил иллюзий и никак не ожидал, что кому‑то будет трепетно при виде его уродства. А профессор‑то оказался прав…
От ответного прикосновения глаза Нины закрылись. Все ее чувства остались в кончиках пальцев, которыми она молча ласкала лицо Алексея. Когда же их губы наконец встретились, из груди Нины вырвался вздох облегчения, тело вновь обрело свободу и стало требовать тесных объятий и долгих поцелуев. И здесь она оказалась опытнее Викентьева: ее целовал второй в ее жизни мужчина, а его до сей поры юные девушки ни разу не целовали, и это было нечто непознанное…
* * *
На другом конце города не целовались, хотя обстановка была самой к тому располагающей. В свой будуар княгиня Урусова завлекла Путиловского хитростью: князь лично заявился в департамент, прошел огнестрельный курс владения маузером у польщенного вниманием Берга и, не принимая во внимание никаких отговорок, увез Путиловского на ланч — так Урусов по английской привычке (он закончил Кембридж) называл второй завтрак. А все остальное можно было предсказать с точностью до секунды.
Когда по сигналу пушки с Петропавловки была принята адмиральская чарка водки, перешли к столу. И тут в столовую райской птичкой впорхнула княгиня, присела с ними поклевать из тарелочки, задержалась и осталась. Князь же ушел отдавать последние приказания относительно оружейного багажа и пропал.
Путиловский несколько раз приподымался с кресла, но объявили, что кофе подан в будуар, и он был отконвоирован княгиней к месту заключения.
— Пьеро, — без обиняков начала княгиня, — почему ты хочешь, чтобы я уехала? Зачем ты внушил Сержу эту гнусную идею насчет Ниццы?
— Потому что я хочу спокойно жениться, — хладнокровно пояснил Путиловский. — Ты не знаешь, но после нашего последнего свидания Нина получила анонимное извещение о нем.
— Кто такая Нина? — поинтересовалась на всякий случай княгиня.
— Нина — моя невеста, — напомнил Путиловский и заиграл желваками на скулах.
— Ха–ха! Надеюсь, я вне подозрений! — Княгиня нервно закурила пахитоску. — Хорошенькое дельце! Один отправляется за приключениями к каким‑то оранжевым дикарям, второй — вкушать наслаждения на брачном ложе! А бедная Анна марш–марш в эту сырую дыру! Весной, когда там нет ни одного приличного человека! И ты хочешь сказать, что даже не навестишь меня там?
Путиловский был тверд, как кремень.
— Извини. Я женюсь.
— Надоела — и бросаешь?! Поздравляю! Между прочим, я тоже замужем! Однако это не мешало тебе использовать меня как игрушку!
— Анна, ну зачем ты так? Пойми, я устал от этой пустой холостой жизни. Сейчас в ней появилась любовь. У нас будут дети…
Совершенно нечаянно Путиловский затронул больное место княгини. Она тоже мечтала завести детей, но врачи пожимали плечами и возводили очи к небесам: увы!
Неудивительно, что после этой фразы слезы полились из маленькой княгини ручьем. Путиловский кинулся ее утешать, но делал это крайне осторожно, контролируя каждое движение плачущей. Удалось ограничиться братским поцелуем в лоб и заверениями в вечной дружбе. Что вкладывала княгиня в понятие «дружбы между мужчиной и женщиной», осталось неясным. Ясно было лишь одно: отношения консервировались до более благоприятных времен. А пока Путиловскому надо будет жениться, а Урусовой — собираться в Ниццу, куда в это время года хороший хозяин даже собаку не вывезет.
На том и порешили. Тут очень кстати возник Серж и обрадовал известием, что полностью готов отбыть в Трансвааль, к президенту Крюгеру, воевать против своих однокашников по Кембриджу. Те, видать, с нетерпением ждали Урусова, чтобы продолжить английские великосветские мужские игры, но на сей раз со смертью.
* * *
— Завяжите мне глаза, — и Лелявский в последний раз окинул взглядом разложенные перед ним детали браунинга.
Карпович тщательно, в два слоя обмотал голову Николая шарфом.
— Готово.
— Засекайте время!
Николай быстро застучал деталями, собирая браунинг на ощупь. Собрав машинку, он выкинул руку в сторону Карповича и щелкнул курком:
— Вы убиты! Сколько?
— Двенадцать секунд.
— Вот так вот, милый друг. Тренируйтесь, пригодится.
И Лелявский протянул Карповичу браунинг по всем правилам, рукояткой вперед. Петр с удовольствием примерил браунинг по руке.
— Мы же решили, что бомбой.
— Бомбы пока еще нет. И браунинг пойдет как запасной вариант. Вот что, дорогой мой, — Лелявский критически оглядел Карповича с ног до головы, — так не годится…
— А в чем дело? — Карпович уже не хотел расставаться с новой игрушкой, прицеливался ею в разные стороны и чуть слышно щелкал языком, изображая выстрел.
— Вот вам деньги, — Лелявский отсчитал из бумажника несколько солидных купюр. — Закажите себе студенческую форму попрезентабельнее, чтобы все было как с иголочки. Мастерскую Макри на Конюшенной знаете?
— Это же очень дорого!
— Вот и отлично. К чему жалеть простые бумажки? — Он подбросил купюры в воздух. — Поймите, в таком мундире вас к министру просто не подпустят. А ежели мундир от Макри — то чего изволите? Шинель с белой подкладкой. Бобра на воротник можно не пускать, но перчатки, стек и монокль — обязательно. И питайтесь эту неделю хорошо, вы слишком бледны, а это тоже вызывает подозрение. Вид должен быть сытый. И бить благородного студента не станут, решат — дело чести.
— Неужели у них поднимется рука?
— Ого! Еще как!
— Я застрелюсь.
И Карпович примерился, как лучше это сделать. Вначале он вхолостую выстрелил себе в голову, а потом — в грудь.
— Бросьте, — безапелляционно заявил Лелявский, точно сам стрелялся не раз. — Во–первых, на вас накинутся, значит, собьют руку. Вы только искалечите себя и принесете лишние страдания. Не дай бог, ослепнете. Зачем? Осудят вас лет на семь, отсидите год–два от силы — тут и революция! Которую вы встретите в полном расцвете сил! И отдадите эти силы благодарному народу.
Радужная картина настолько захватила товарищей по революции, что несколько минут они сидели в полной тишине и размышляли о том будущем ликовании, которое охватит все угнетенные трудовые слои при вести о гибели ненавистного министра просвещения.
— А вдруг революция не произойдет? — вопросил Карпович хриплым голосом.
— Как это не произойдет? Да вы что? неужели не видите, что Россия беременна революцией?! Она уже дышит в чреве народном! И ей надо только помочь! Мы врачи, мы делаем свое кровавое, но необходимое дело! — Лелявский стукнул по столу, помогая родине разрешиться от бремени. — Если боитесь, пойду я!
Карпович прижал к груди пистолет:
— Нет! Нет! Боголепов мой!
ДОСЬЕ. БОГОЛЕПОВ НИКОЛАЙ ПАВЛОВИЧ
Родился в 1846 году, в г. Серпухове, в семье квартального надзирателя. Окончил с золотой медалью 1–ю Московскую гимназию. С 1881 года доктор, ординарный профессор по кафедре римского права Московского университета, ректор Московского университета. С 1898 года министр народного просвещения.
Известен консерватизмом и жесткостью в проведении государственной политики в области образования, за что получил прозвище «Чертолепов». Автор «Временных правил об отбывании воинской повинности воспитанниками учебных заведений, удаляемыми из сих заведений за учинение скопом беспорядков». За участие в студенческих волнениях 1900 года 183 студента Киевского университета были отданы Боголеповым в солдаты.
* * *
Который уже год служа в департаменте, Путиловский тем не менее ни разу не посещал Особый отдел, отвечавший за политический сыск во всей империи и за ее рубежами. Не то чтобы не интересовался, просто не было в том нужды. А без нужды мало кто хотел иметь дело с этим заведением. Но историю отдела он знал досконально.
Все началось с приснопамятного Третьего отделения Собственной его императорского величества канцелярии, которое благополучно прошляпило Степана Халтурина. Вышеозначенный дядя Степа пронес во дворец изрядное количество динамита, спрятал его в подушку, а потом благополучно взорвал, чем заработал страшные головные боли и проклятия всей России.
Государь Александр Второй, как всякий домовладелец, не желал терпеть практики приношения динамита и иных легковоспламеняющихся взрывчатых веществ без его ведома в его собственные покои. Поэтому уже на третий день во дворец был призван граф Лорис–Меликов, назначенный высочайшим повелением председателем ВРК (Верховной распорядительной комиссии).
ДОСЬЕ. ЛОРИС–МЕЛИКОВ МИХАИЛ ТАРИЕЛОВИЧ, ГРАФ
С 1843 года на военной службе. Участник экспедиций против кавказских горцев, участник Крымской и русско–турецкой войн. В 1855 году начальник Карской области, в 1860 году военный начальник и градоначальник Дербента. В 1879 году во время эпидемии чумы временный генерал–губернатор самарский, саратовский и астраханский. С мая 1879 года харьковский генерал–губернатор.
Лорис–Меликов подчинил Третье отделение вновь созданной ВРК. За пятьдесят лет существования отделение превратилось в идеальную машину по наблюдению за высокопоставленными лицами — в основном за великими князьями и их морганатическими супругами. Оно также поставляло ко двору все анекдоты и смешные случаи, произошедшие накануне. Понятное дело, простой столяр Степа Халтурин своим хамским поведением заинтересовать отделение никак не смог.
Затем ВРК была благополучна похоронена, а благородное дело Третьего отделения перешло в ведение Министерства внутренних дел, по нисходящей в Департамент полиции и далее в Особый отдел внутри Департамента, так называемую охранку.
Одной из функций охранки была организация надзора за политическим настроением учащейся молодежи. Туда и направил свои стопы Путиловский, надеясь любым благопристойным способом выполнить просьбу потерпевшего Певзнера И. В. и отвратить его сына, Певзнера И. И., от радикальных взглядов на устройство будущего российского общества.
Возглавлял охранку давний знакомец Путиловского Леонид Александрович Ратаев, человек приятнейший во всех отношениях.
ДОСЬЕ. РАТАЕВ ЛЕОНИД АЛЕКСАНДРОВИЧ
1857 года рождения. Из дворян. Род Ратаевых происходил от татарина Солохмира. В 1878 году закончил Николаевское кавалерийское училище. Корнет Уланского полка, штабист 2–й гвардейской кавалерийской дивизии. С 1882 года чиновник особых поручений Департамента полиции, с 1894 года глава Особого отдела.
Путиловский знал Ратаева как человека весьма светского и не чуждого высокого искусства, записного театрала. Они много раз сталкивались в балете. Мало кто о том ведал, но пьесы Ратаева под псевдонимом «Берников» с успехом шли на сценах петербургских и московских театров, а сам Леонид Александрович не раз блистал первым любовником в спектаклях Петербургского драматического кружка. Так что Путиловский мог рассчитывать если не на поддержку, то хоть на понимание.
И не ошибся! Тут же был призван соответствующий столоначальник, принесены документы и выставлен на свет Божий графинчик с арманьяком, редким видом коньяка. Ратаев был большой любитель Франции и знал о ней и ее винах намного больше любого россиянина.
Была проведена дегустация и прочтена небольшая лекция об отличии арманьяка от коньяка, заключавшемся в присутствии пряно–фруктового оттенка и отсутствии мыльного тона. Путиловский подивился такой тонкости знания и все тщательно записал в книжечку, чтобы потом блеснуть перед Франком.
Действительно, в бумагах были обнаружены сведения о Певзнере–младшем и о его крайне воинственных взглядах, так не свойственных Певзнеру–старшему. Очевидно, сии взгляды объяснялись влиянием супруги Певзнера Двойры, особы крикливой и не очень умной. Объяснение это полностью удовлетворило Ратаева, и они дружно порешили Певзнера–младшего из картотеки пока не изымать, но избавить от революционных взглядов агентурными методами.
— Как это сделать грамотно? — поинтересовался Путиловский.
— Ха! — воскликнул профессиональный драматург. — Тоже мне интрига! Да нет ничего проще: я распространяю слух о том, что Певзнер Иосиф — мой агент.