Писал, безусловно, не мистик. Огромное количество сложнейших математических выкладок и десятиэтажных формул нагоняло на Юру тоску. Таких наворотов ему не осилить. Несмотря на четыре курса технического вуза. Он перелистывал страницы, обращая внимание лишь на теоретические рассуждения.

Я уселся на стул рядом с аквариумом и усердно принялся изучать рыбок. Краем глаза я следил за тем, как кружились в танце мои родители. Волосы у мамы растрепались. Папа начал напевать что-то, постепенно повышая голос. Золотая рыбка с глазами, как шары, серьезно взирала на меня через стекло, а я в ответ пристально смотрел на нее.

«Накопление энтропии…» «Выход на новый уровень…» «Три пространственных измерения и одно временное…» «Замкнутый цикл…» «Параллельные миры…» «Временных измерений — бессчетное количество…» «Находить ответвления во времени и сворачивать с основного потока, вероятно, можно во сне или находясь в гипнотическом трансе…» «Проживаешь сразу несколько жизней…»

Когда музыка закончилась, папа сделал поклон, как будто он был на сцене в опере. Несколько посетителей захлопали в ладоши, а потом все вернулись к своим тарелкам, и снова послышался стук вилок и ножей.

Насчет нескольких жизней — это интересно. Несмотря на абсолютную внешнюю идентичность сестер, Вита кажется значительно старше Ленки. И даже значительно старше самого Юры. Иногда это ощущение исчезало, но очень ненадолго. У нее и взгляд, и жесты, и манеры не девятнадцатилетние девушки, а взрослого, опытного, немало пережившего человека.

И все же… Книжка — явно не та.

У мамы от танца разгорелись щеки. Мои тоже, но только от стыда.

Другие?

Папа махнул рукой, чтобы принесли счет. Я на всякий случай по-прежнему стоял возле аквариума.

А есть ли смысл читать?

От напряжения у меня вспотели ладони. В одной из них я продолжал сжимать маленький золотистый пакетик с «печеньем счастья». Наконец я порвал пакетик и достал светло-золотистое печенье в форме полумесяца. Укусил его и обнаружил, что внутри оно было пустым, в серединке лежала свернутая бумажка.

Чувствовалось, что некоторые из этих книг написаны серьезными людьми и могут содержать ключ к очень многим тайнам природы и человеческой сущности, но… Искать этот ключ, блуждая в дебрях санскритской терминологии и постоянных ссылок на совершенно неизвестные Юре источники? Сидеть по два часа над каждой страницей, пытаясь уловить хотя бы самый общий смысл прочитанного? Поминутно заглядывать в глоссарий? Нет уж, это слишком!

Жуя печенье, я развернул бумажку. Это была совсем коротенька записка, написанная маленькими черными буковками. И когда я ее прочитал, то сразу позабыл, как жевать.

Юра тяжело вздохнул. Какая, в принципе, разница! Даже если все эти заумные рассуждения могут как-то объяснить происходящее — никаких реальных проблем они не разрешат. Вот, пожалуйста! Опять слева что-то зашебуршилось. Юра резко повернул голову — одутловатая синяя морда тут как тут. Высунулась из-за шкафа. Тупо таращится узкими подслеповатыми глазами. Даже, кажется, тень отбрасывает. И знаете, господа авторы эзотерических трактатов, мне совершенно безразлично, откуда эта дрянь ко мне явилась — из астрала, из параллельного мира, из другого временного потока или от самой чертовой бабушки! Меня только одно волнует: как бы сделать так, чтобы ее больше не было?



Юра крепко зажмурился, надавил пальцами на виски и снова открыл глаза: морда исчезла, осталось только легкое фиолетовое свечение в воздухе. Он захлопнул книжку — дальше читать нет смысла, бросил ее на пол ко всем остальным и вскочил на ноги.

Вскочил так резко, что одеяло оказалось на полу, а верхняя часть простыни отогнулась почти до середины кровати. Юра выругался и начал заправлять ее обратно — между тюфяком и холодной стеной, оклеенной неприятно шероховатыми обоями. Пальцы неожиданно наткнулись на маленький твердый округлый предмет.

Произнеси свое самое сокровенное желание, и оно исполнится.

Это еще что?!



Юра с трудом выцарапал непонятную вещицу из-под тяжелого матраца, разжал кулак, взглянул… и тут же выронил ее на пол.

Это был небольшой розоватый камешек с нежно-зелеными прожилками.

У меня внутри все замерло. Конечно же я знаю, чего я хочу. Желание комком стояло в горле. Но неужели это сработает?

Юра прикусил губу. Мозг лихорадочно работал. Как это вообще — физически — могло случиться? Постель перестилал он сам. Три дня назад. И все три дня безвылазно сидел дома. Только за сигаретами к ларьку выходил.

Неожиданно накатил такой страх, что Юра, сам не понимая, что делает, рванулся к входной двери, повернул ключ и босиком, в одних плавках выскочил на лестничную площадку. По лестнице поднималась солидная немолодая женщина с пятого этажа. Ее ошарашенный взгляд слегка отрезвил Юру. Он прислонился к исписанной мелом стене, подождал, пока придет в норму дыхание, и на негнущихся ногах вернулся в свою квартиру.

Или, может быть…

Впрочем, я же ничего не теряю. Произнесу только слова потише, чтобы никто не услышал.

Через две секунды он уже с нарастающей злостью накручивал диск телефона.

— Мама!

Я повернулся к аквариуму.

— Да?

— Мама!.. Ты… в мою комнату… вчера, позавчера… не заходила?.. Белье постельное не меняла?.. Случайно?..

«Хочу, чтобы мои родители стали нормальными, обычными людьми» – так я должен сказать.

Долгое виноватое молчание.

— Юрочка, я понимаю, что… Ты только не подумай… Ты как догадался, что это — необычный камень?..

Или: «Хочу, чтобы мои родители были как все».

— О Господи!!!

Но произнес я совсем не это.

Анна Михайловна не знала, что сказать сыну. Как объяснить. Она не могла больше спокойно смотреть на то, что с ним — и вокруг него — творится. Еще в мае начались едва уловимые странности. А в последний месяц она физически ощущала присутствие в квартире чего-то постороннего — тяжелого, темного, высасывающего из Юрки здоровье, силы и саму жизнь… Он же ей ничего не рассказывает! Даже о том, что у него появилась новая девушка, Анна Михайловна, как правило, узнает от других людей — совершенно случайно. Разве так можно?..

Уставившись обалдело на рыбок, я прошептал:

Ну а сейчас… Сейчас происходит что-то страшное. Юрку надо спасать. Спасать любым способом. Она как мать чувствует это безошибочно. Хотела в церковь сводить — только мрачно головой помотал. Потому и взяла у Зои Николаевны этот волшебный камешек… Ее Светке помог, когда все врачи уже руки опустили. Может быть, и Юрочке лучше будет. Сама идти к той колдунье, которую Зоя расхваливает, не решилась, а вот камешек, Светке уже не нужный, взяла. Сыну под матрац положила. Кто же знал, что он сразу найдет и в штыки примет! Надо ведь было хоть что-то сделать. Хоть что-то… Не может она спокойно смотреть, как из Юрки жизнь по капле уходит!..

Анна Михайловна пыталась объяснить все это сыну — сбивчиво, путано, сквозь слезы…

– Хочу, чтобы мы с моими мамой и папой стали бы более похожими.

— Немедленно приезжай домой, забери эту гадость и отдай тем, у кого взяла. И не смей больше ничего такого делать… Ты поняла?!

Он неожиданно сорвался на крик. С размаху бросил трубку на рычаг. Сел на пол, обхватив руками голову.

Через сорок минут мать, несколько раз безрезультатно нажав на кнопку звонка, сама открыла дверь. Юра курил на балконе. Анна Михайловна прошла к нему в комнату, сразу увидела злополучный камень, подняла его с коврика и осторожно положила в сумку. Потом тоже вышла на балкон, накинула сыну на плечи теплую рубашку и, некоторое время помолчав, робко произнесла:

Минуты тишины

— А может быть, тебе пока к отцу переехать, в Челябинск? Глядишь, там все пройдет…

Ответа не последовало.

Я заметил это только на следующим день в школе. Мы сидели в классе, и Ульрика опять завела разговор про рождественский концерт.

Перед тем как уходить, Анна Михайловна еще раз заглянула в Юркину комнату: ей послышались оттуда непонятные приглушенные звуки — то ли треск, то ли кашель. В комнате все оказалось в порядке, только над кроватью ей померещилось на секунду или две расплывчатое темно-фиолетовое пятно. Но это, видимо, после яркого солнца.



Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Позолоченные стенные часы равнодушно отмеряют убегающие секунды. Сколько времени он уже здесь находится? Неизвестно. Стрелка на часах всего одна — не поймешь, часовая или минутная. И движется она как-то странно: то описывает круги с бешеной скоростью, то замирает на одном месте, то вдруг начинает крутиться назад…



Он сидит в углу комнаты на низеньком жестком диванчике. Яркий солнечный свет пробивается сквозь щель между тяжелыми темно-зелеными шторами. Внутри золотистого луча, как рыбки в аквариуме, плавают легчайшие крохотные пылинки. Кроме диванчика, мебели не так уж много. Но комната совсем маленькая и поэтому кажется тесноватой, загроможденной лишними предметами, хотя и довольно уютной. Круглый столик из красного дерева с гнутыми ножками, изящная старинная этажерка, два пустых книжных шкафа с распахнутыми стеклянными дверцами, у самых дверей — массивная круглая тумба, а на ней — белый новенький телефон с ярко-красными кнопками. Время от времени раздается резкий повелительный звонок. Он встает, поднимает трубку, и бесцветный металлический голос каждый раз четко, раздельно произносит одну и ту же фразу: «Жди левиафана». Он кладет трубку, идет обратно и опять садится на жесткий диванчик.

Как его вообще сюда занесло? Наверное, этот адрес дала ему та маленькая девочка с ручным хамелеоном на длинном поводке. Вообще-то бумажка, которую она ему неожиданно с улыбкой протянула, оказалась совершенно чистой, но он готов поклясться, что на какую-то долю секунды на этой бумажке проступили пять или шесть слов, написанных ровным красивым почерком, и тут же исчезли. Девочка с хамелеоном послала ему воздушный поцелуй и, пританцовывая, побежала дальше.

Ну а он зачем-то сунул бумажку в карман брюк и, не раздумывая, направился к длинному (подъездов пятнадцать) двенадцатиэтажному дому из светло-серого кирпича, маячившему примерно за два квартала отсюда. Уверенно вошел в первый подъезд. Поднялся на третий этаж. Не задумываясь, зачем это делает, толкнул дверь квартиры номер 15. (Интересно, почему — пятнадцать? На каждом этаже — всего по четыре квартиры.) Дверь оказалась не заперта; он перешагнул порог и оказался в маленькой темной прихожей. В следующее мгновение дверь за спиной захлопнулась, и кто-то снаружи два раза повернул в замке ключ. Это его нисколько не удивило и не взволновало. Он спокойно прошел в единственную комнату, сразу показавшуюся нежилой (наверное, из-за толстого слоя пыли, равномерно покрывавшего все, кроме телефонного аппарата, сверкающего в полумраке гладкой пластмассовой поверхностью). Без единой мысли в голове он прошел к узкому диванчику, обтянутому темно-коричневой клеенкой, сел и стал ждать.

Он совершенно потерял ощущение времени. Секунды бежали одна за другой, но почему-то не складывались в минуты, а разрозненно исчезали в разных направлениях. Пылинки медленно кружились в луче все такого же яркого солнца. Далекий металлический голос в телефонной трубке раз за разом повторял одну и ту же фразу.

Неожиданно на лестничной площадке раздалось чуть слышное мяуканье. Кто-то тихо поскребся в дверь квартиры. Он понял: это сигнал. Все так же ни о чем не думая, он встал и подошел к пустому книжному шкафу. Заглянул внутрь. Пахнуло холодком и едва уловимым запахом плесени. Отчего-то тоскливо засосало под ложечкой.

На второй снизу полке лежала глянцевая черно-белая фотография. Юная, очень красивая девушка с копной густых волос лукаво улыбалась одними уголками губ, чуть сощурив глаза. Он взял фотографию в руки и вернулся на свой узкий неудобный диванчик.

Он напряженно вглядывался в прекрасное, смутно знакомое лицо, пытаясь осознать что-то очень важное. Казалось, стоит только чуть-чуть напрячь память — и все сразу станет понятно и просто как дважды два. Он поймет, зачем сюда пришел, кого здесь ждет, кто эта незнакомка на фотографии. Поймет, почему на полу и мебели лежит толстый слой пыли. Поймет, при чем здесь маленькая девочка с хамелеоном. Поймет, из-за чего остановилось время.

И после этого все будет хорошо… Все будет замечательно… Все будет прекрасно… Отныне и во веки веков…

Память не возвращалась.

Девушка на фотографии вдруг пошевелилась, поправила сережку в ухе, встряхнула волосами… Он вздрогнул и неуверенно провел пальцем по глянцевой бумаге. Красотка грациозно отклонилась в сторону, беззвучно рассмеялась и погрозила ему пальцем. Он поднес фотографию почти вплотную к глазам и зачарованно смотрел на ожившее черно-белое изображение…

Шел первый урок. За окнами было еще темно, поэтому казалось, что свечи на подоконниках горят ярче. На столе у Ульрики тоже стояла зажженная стеариновая свеча, создавая атмосферу уюта и праздничного настроения. И тут все началось.

В этот момент опять зазвонил телефон.

И тут же ему показалось, что маленький плотный кусок бумаги вспыхнул у него в руках. Прямо ему в лицо рванулся язычок пламени. Он вскрикнул и выронил фотографию, прежде чем успел сообразить, что это взметнулись волосы девушки, оказавшиеся огненно-рыжими. Черно-белый снимок стал цветным.

– Как бы я была рада, если бы у нас была пара звездных мальчиков для песни Стефана, – произнесла Ульрика.

Упавшая на пол фотография задвигалась, завертелась на месте, как будто кто-то дергал ее за веревочку. В следующий миг с поверхности бумаги взвился бело-оранжевый смерч… И вот уже прекрасная незнакомка стоит в двух шагах от него. Высокая, невероятно худенькая, в темно-синем халатике-кимоно. Ослепительная. Заливисто смеющаяся. Источающая запах моря и неведомых трав. Живая девушка из плоти и крови.

То, что случилось дальше, произошло абсолютно без всякого участия с моей стороны. Моя рука неожиданно взлетела в воздух.

Подбежала к надрывно трезвонящему телефону, все еще смеясь, сняла трубку, надавила пальчиком на рычаг и опустила трубку на тумбу — рядом с аппаратом. Потом медленно обернулась, капризно выпятила губки — и вдруг одним легким движением сбросила халатик. Переместилась на середину комнаты, опустилась прямо на пыльный пол и с ободряющей улыбкой протянула к нему руки…

Не успев что-либо сообразить, забыв обо всем, он рванулся навстречу волшебному созданию.

– Да, Оскар? – обратилась ко мне Ульрика.

Томительно-порочные русалочьи глаза, волосы апельсинового цвета, кожа — белая, как молоко, и гладкая, как мелованная бумага. И вот уже языческая музыка звучит в каждой клеточке разгоряченного тела. И маленькие разноцветные солнышки танцуют перед глазами. И вселенная раскачивается в такт их общим движениям. Он с силой сдавил ее худенькие плечи, прижался лицом к ее щеке — и вдруг…

Вместо нежной женской кожи он ощутил какую-то густую вязкую массу. Попытался отстраниться — и почувствовал, что масса прилипла к его лицу и ладоням. Резко дернул головой и освободился… оставив на щеке кусок ее лица. В ужасе посмотрел на девушку. Нет, она не разлагалась заживо, как это бывает в фильмах ужасов. Она плавилась, как резиновая кукла. Ее тело расплывалось на глазах, растекалось по полу бело-оранжевой лужицей. На том месте, где раньше было лицо, темнели, изменяя очертания, три бесформенных пятна — два зеленоватых и одно темно-розовое. Рядом на полу валялась фотография. С темной глянцевой бумаги ему махал рукой, строя рожицы и умирая от смеха, рыжий ангелоподобный оборотень.

– Я могу спеть, – предложил я. – Думаю, у меня получится.

Он вскочил на ноги. В надежде, что наваждение исчезнет, хотел протереть руками глаза — и увидел, что ладони перепачканы липкой бело-оранжевой массой. Так же как и плечи, и грудь, и живот… С трудом сдерживая рвотные спазмы, он начал судорожно счищать с себя тягучую тестообразную гадость…



Я не верил своим ушам. Что я говорю?!

Юра открыл глаза, хватая ртом воздух и все еще по инерции продолжая яростно тереть ладонями лицо и грудь.

Ульрика тоже выглядела удивленной, но очень обрадовалась:

За окном шел дождь. С улицы доносился истерический собачий лай. Где-то у соседей истошно орало радио.

– Это же здорово, Оскар!

Юра окончательно пришел в себя. Коротко выругался сквозь зубы, вылез из-под одеяла и, дрожа от холода, пошел принимать душ.

Через полчаса, не позавтракав, не заправив кровать и даже не причесавшись, он натянул первые попавшиеся брюки и джемпер, выскочил под проливной дождь и решительно зашагал к троллейбусной остановке.

Я заметил, что моя голова сама по себе кивнула в ответ и что Хьюго во все глаза смотрит на меня, но я ничего не мог поделать с собой. Неужели, я схожу с ума? Я попытался открыть рот, чтобы вернуть обратно свои слова, но челюсти оказались крепко сжатыми. Ниссе прошептал что-то соседу по парте, и они вдвоем захихикали. Несколько девчонок, покосившись на меня, фыркнули. На помощь! Что же я наделал?!

ЧТО БЫ ТАМ НИ БЫЛО, ЭТО СЛИШКОМ!

Только Ульрика выглядела жутко довольной.

Пересекая двор, проходя в подъезд (незнакомый мальчишка лет двенадцати, попавшийся навстречу, бросил на него испуганный взгляд), поднимаясь в лифте на седьмой этаж, Юра крепко сжимал в руке заветный ключ, тайком взятый с полочки в прихожей во время последнего визита. Перед входной дверью он на мгновение замер, оглянулся и — будь что будет! — вставил ключ в замок.

Злость не проходила, а, наоборот, с каждой секундой закипала все сильнее. Он не знал, что скажет или сделает, если эта сучка окажется дома. Убьет? Разгромит к чертям собачьим ее треклятую «лабораторию»? Будет угрожать? Или на коленях просить пощады?

– Я очень хочу, чтобы кто-нибудь еще поднял руку, – сказала она и внимательно посмотрела на Хьюго.

В квартире стояла мертвая тишина. Юра захлопнул за собой дверь и, ни секунды не раздумывая, прошел в комнату Виты.

Точь-в-точь как рассказывала Ленка: все темное, старинное, позолоченное. Вишневые и фиолетовые тона, множество восточных статуэток, узорчатые бархатные шторы, тончайшая золотистая сетка над кроватью… Красота, какую редко встретишь. Но он уже ненавидел эту красоту. И он уже, кажется, ничего не боялся. Сплюнул прямо на черный пушистый ковер, отшвырнул с дороги темно-красное кресло с резными подлокотниками и рванул на себя дверь в смежную комнату.

Сколько раз Юра мысленно представлял себе эту «лабораторию»! Он ожидал увидеть настоящее логово ведьмы — треножники, свечи, курильницы, закопченные котелки с дымящимся варевом, пучки душистых трав и засушенные лягушачьи лапки, висящие на стенах…



Он застыл на пороге.



Больше всего это напоминало операционную. Стены, выложенные белыми кафельными плитками. Белый линолеум на полу. Белые пластиковые полочки, заставленные стеклянными сосудами непонятного назначения. На длинном металлическом столе, покрытом марлей, ровными рядами разложены иглы, пинцеты, шпатели, и тут же — множество маленьких влажных камешков.

Обычно мы все делаем вместе, но тут Хьюго решительно замотал головой.

От камешков шел пар. Они казались мягкими — поролоновыми или резиновыми. Они сжимались и разжимались. ОНИ ДЫШАЛИ.

Я почувствовал себя вконец усталым и измотанным. Я действительно все правильно услышал? Действительно поднял руку и записался добровольно петь песню Стефана? Это что же значит? Я буду стоять на сцене с кульком на голове вместо колпака, чтобы Ниссе потом задразнил меня до смерти? Петь перед битком набитым залом? Да-а, папа точно не упустил бы такой возможности…

Окон в комнате не было. По белым кафельным стенам плавали невесомые фиолетовые тени. Свечи оказались единственной деталью, которую Юра верно предугадал; сочетание зыбкого красноватого освещения со строгой больничной обстановкой было куда более жутким, чем рисовавшиеся в воображении курильницы и треножники. Скрипы, шорохи, невнятное бормотание обступили со всех сторон. Они воспринимались не физическим слухом — в комнате стояла гробовая тишина, — а сами собой возникали в мозгу.

Мысль о папе молнией промелькнула в моем мозгу, и я вдруг понял, что произошло. Мое желание действительно исполнилось. Хотя совсем не так, как я хотел. Я-то мечтал, чтобы мои родители превратились в нормальных, приличных людей. А вышло все наоборот: я сам стал таким, как они.

Пульсирующие камешки настолько завладели вниманием Юры, что в первые несколько секунд он смотрел только на них.

Я зажал руками рот, чтобы ненароком не ляпнуть еще какую-нибудь глупость.

Явственно ощутимое дуновение холодного ветерка вывело его из оцепенения. Юра резко повернул голову вправо. Вита, в строгом черном платье, неподвижно сидела спиной к нему на высоком винтовом стуле, неотрывно глядя на белый полотняный экран в полстены. Ток холодного воздуха шел от этого экрана.

– Оскар, у тебя зуб болит? – участливо спросила Ульрика.

Я отрицательно замотал головой.

Юра шагнул к ней, грубо схватил за плечи и развернул лицом к себе. Вита дернулась, как заводная кукла, запрокинула назад голову и громко расхохоталась. Смех был лишен всякого выражения — механический, словно записанный на магнитофонную пленку. Юра отступил на несколько шагов, чувствуя, как стучат его зубы и холодный пот стекает вдоль позвоночника.

Всю математику я размышлял над тем, как лучше всего справиться с создавшимся положением. Например, я мог бы сказать, что это была только шутка, но тогда я сильно бы расстроил Ульрику. Этого мне делать совсем не хотелось, все таки она – замечательная учительница.

Монотонный отрывистый смех звучал гулко, как в пещере. Глаза с едва различимыми точками зрачков смотрели сквозь него пустым неподвижным взглядом. Лицо, растянутое в безобразной гримасе, казалось затвердевшим, как у восковой статуи.

Я мог бы перед концертом притвориться больным. Чем бы лучше всего заболеть? О, кашель! Но я не уверен, что мама с папой пойдут на вечер с кашляющим ребенком. А попасть на концерт все-таки хотелось.

Юра набрал в грудь воздуха, заткнул ладонями уши и побежал. Прочь из этой комнаты. Прочь из этой квартиры. Прочь из этого дома.

Какие у меня есть еще варианты? Я мог бы уговорить кого-нибудь спеть вместе со мной. Хьюго, например. Если к этому делу подойти правильно, то… да, это казалось самым разумным.

7

Потом наступило время обеда. Спагетти в моей тарелке лежали слипшимся комком, и мне пришлось изрядно поработать вилкой, чтобы разлепить их. Потом я добавил мясного соуса, залил все кетчупом и отправил большую порцию спагетти себе в рот.

— Ну почему? Почему? Почему? Почему?!

Ниссе сидел со мной за одним столом, но подальше. Вдруг я заметил, что он принялся скручивать из салфетки что-то похожее на кулек. Потом он надел его на голову, как колпак, и, издевательски улыбнувшись мне, запел:

Лена сидела на полу, сжавшись в комочек и положив голову сестре на колени. Маленький, смертельно раненный зверек.

Вот Стефан наш, славный малый,Конюхом он был удалым…

— Уже на третьем туре!.. Другие девчонки поверить не могли! Даже те, которые сами поступили, удивлялись. Думали — ошибка. Вместе ходили, выясняли, уточняли… Ой, как стыдно!.. Понимаешь, Виточка, раньше я и сама знала, что где-то не дотягиваю. Не так обидно было… Ну а в этот раз… — Несколько жалобных всхлипов. — Когда я Джозиану читала, я вдруг почувствовала… как бы это выразить… что я сейчас — это она. Всерьез. На самом деле. Честное слово. Произносила эти слова, как будто они мои, — и ничего вокруг не видела, не слышала… За тысячи километров оттуда была. И за сотни лет. Даже самой потом страшно стало. — Сжала кулачки, помотала головой из стороны в сторону, словно пытаясь стряхнуть что-то тяжелое. — И глаза у них у всех были такие зачарованные. Как будто они вместе со мной туда улетали, а потом с трудом обратно возвращались. Меня больше даже не просили ничего сделать — ни спеть, ни станцевать… Я уже была уверена… И вдруг… Господи! Ну почему-у-у?!

Я почувствовал, что по цвету сейчас вот-вот сравняюсь с кетчупом из своей тарелки, и открыл рот, чтобы крикнуть Ниссе, чтобы он заткнулся. Да только я совсем забыл, что рот у меня до отказа набит спагетти с мясным соусом, и стоило мне его открыть, как все вывалилось наружу. Полупережеванная желтокоричневая масса с чавкающим звуком шлепнулась обратно в тарелку.

Интересно, как бы отреагировала сестренка, если бы Вита сказала, что знает почему. Если бы Вита сказала, что знала заранее. Если бы Вита сказала, что она обязательно поступила бы, если…





— Не надо плакать, солнышко. Теперь ведь все равно ничего не изменишь, правда? Я верю, что тебе тяжело, но… Давай сначала чаю попьем. Ладно? А потом ты успокоишься и все мне подробно расскажешь. Я твои любимые конфеты вчера купила.

– Ох, Оскар, – вздохнула Ульрика и протянула мне еще одну салфетку. – Запомните, когда я ем, я глух и нем, – обратилась она ко всем. – Чтобы в следующие пять минут была абсолютная тишина!

Вита встала с кресла, вытерла колени, мокрые от Ленкиных слез, и пошла на кухню ставить чайник.

Она нарочно долго возилась с посудой. Мыла и без того чистые чашки, роняла на пол чайные ложечки, искала якобы куда-то запропастившуюся сахарницу. Она старалась оттянуть неприятный момент.

Ленка еще немного поплачет, а потом обида на судьбу сменится обидой на Виту. Почему не помогла? Не использовала свои возможности? Не заколдовала комиссию?.. А там — неизбежный переход к тогдашнему незавершенному разговору. Пока что она об этом не вспоминает из-за своих новых переживаний, но чуть-чуть отойдет, и тогда…

Это были, наверное, самые долгие пять минут в моей жизни. А когда Ниссе уплел свой обед и встал из-за стола, он помахал мне на прощание рукой.

В молчанку дальше играть бессмысленно. Придется как-то объясняться… А если отовраться не получится?..

С зажатой в ней салфеткой.

— Тебе помочь?

— Не надо, я уже иду.

Бабушкины «Гавайи»

…Пряча красные опухшие глаза, Лена маленькими глоточками отпивала крепкий горячий чай с лимоном. В комнате стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь позвякиваньем ложечек и криками детворы за окном. Легкий, уже прохладный августовский ветерок проникал через балконную дверь и трепал светлую шелковую занавеску.

После школы я решил навестить бабушку, хотя Хьюго, как обычно, предложил мне пойти к нему домой и поиграть в компьютерные игры. В другой раз я бы с удовольствием согласился. Но сегодняшняя неудача за обедом до сих пор мучила меня и отбивала всякое желание идти домой к Хьюго.

— Вита…

По правде говоря, я этого даже боялся. Кто знает, а вдруг я неожиданно устрою танцы африканских пигмеев прямо у них на кухне? Или ляпну что-нибудь о том, какая большая у Ханны грудь. А что поделаешь? Она ведь действительно большая.

В ответ — быстрый внимательный взгляд.

– Нет, сегодня я не могу, – мотнул я головой.

— Вита, почему ты не соглашаешься мне помочь? Ведь в школе на экзаменах ты что-то делала с учителями. У меня всегда были пятерки, даже по физике. А в ней я… Сама знаешь… Что тебе мешает сейчас? В институт ты, правда, тоже не поступила, но ведь не особенно и стремилась, да? А для меня… Ты же понимаешь, насколько это важно! Я знаю, что на расстоянии на людей влиять трудно. Но ведь Москва — совсем рядом. Не Нью-Йорк, не Токио, даже не Новосибирск! Ты могла бы, если бы захотела, я точно знаю. Но ты не хочешь. Именно не хочешь… Почему?

Хьюго удивленно посмотрел на меня.

— Пей чай, остынет.

Домой идти подавно не хотелось. Вдруг мама с папой еще больше заразят меня своей ненормальностью? Пожалуй, так дело дойдет до того, что я буду исполнять оперные арии, стоя в обнимку с папой на лестничной площадке в школе. Или мама предложит мне станцевать с ней танго в овощном отделе магазина, и я с радостью закружусь с ней по залу, запихнув для красоты в волосы перья зеленого лука. Я только представил себе эту картину, как опять почувствовал, что мое лицо сделалось цвета кетчупа. Нет, ни за что. Только к бабушке!

— Вита!!!

— Ну что? Что? Что?

Бабушка, стоя на коленях, терла пол в ванной, но при виде меня сразу бросила это занятие.

– Как хорошо, что ты пришел, – обрадовалась она. – А то это так утомительно! Будешь пить чай?

— Если бы… Если бы я знала, что у меня нет таланта, что мне никогда не стать хорошей актрисой… Неужели ты думаешь, я просила бы тебя об этом? У меня ведь тоже гордость есть… Я даже поступать бы не ездила три раза подряд. Но ведь есть талант, и еще какой! Я чувствую… И другие чувствуют… Все чувствуют… Но только не те люди, от которых все зависит! Я не понимаю, в чем здесь дело, но это явно по твоей части. Неужели так трудно было помочь?.. Просто глаза им раскрыть…

Вскоре мы сидели на кухне, играли в крестики-нолики и пили чай с булочками, которые бабушка подогрела в микроволновке. Конечно, крестики-нолики – это совсем не то, что компьютерная игра, но все-таки гораздо уютнее сидеть вот так, на кухне, с бабушкой, и вместе с ней зачеркивать клеточки и рисовать кружочки. И хотя бабушка жутко долго думает над каждым ходом, выигрываю все равно я.

— Ну вот. Чай и правда остыл. Схожу подогрею…

Шар-рах!

Заварочный чайник летит на пол и разбивается вдребезги. За ним — тарелка с печеньем. Коробка конфет.

— Ты что, совсем ошалела?!

После двух булочек я почувствовал, как в моем животе что-то забурлило. Но не так, как бывает, когда хочешь в туалет. Как будто воздух внутри меня искал выход.

Вита крепко схватила сестру за руки — ниже локтей.

– Как бы мне пойти? – бормотала бабушка, склонившись над бумагой.

— Пусти! Ты меня идиоткой считаешь, да?! Ты у нас такая знающая? Такая умная? Такая взрослая? Ни х… ты не взрослая! Такая же девчонка, как и я! И жизнь не лучше, чем я, знаешь! Хуже еще! Проспала ты всю жизнь!.. По какому праву ты на меня сверху вниз смотришь?!

Я осторожно пукнул. Совсем чуть-чуть, и бабушка ничего не услышала.

Вита опешила. В таком состоянии сестру она не видела никогда. Конечно, с Ленкой иногда случались истерики, как и с большинством женщин — когда слишком много выпьет или с очередным парнем всерьез разругается… Но такого перекошенного лица, такого дрожащего от злости голоса, такого ненавидящего взгляда — причем взгляда, обращенного на нее, — Вита припомнить не могла.

Я попробовал еще разок. Вышло громче, но бабушка была абсолютно поглощена игрой и ничего не замечала. Настроение у меня резко улучшилось. Я вдруг подумал, что нечего стесняться самого себя и на каждом шагу беспокоиться за свои поступки. Я же вполне нормальный парень.

Мое добровольное решение исполнить эту песню – это, конечно, странно, но и только. И так уж я потерял контроль над собой? Или же это была чистая случайность? В конце концов, нет ничего страшного в том, что я выступлю на концерте. Особенно если получится уговорить Хьюго. А у меня обязательно получится!

— Да ты что, на самом деле?! Ну-ка, успокойся. Когда это я на тебя сверху вниз смотрела, давай-ка вспомни. Ну что тебя дрожь колотит? Не будешь больше посуду бить? Вот так. Бери свое «Собрание», давай сядем и поговорим по-нормальному. Если я тебе в чем-то помочь не могу, на это есть свои причины, ничего не попишешь. И не тебе здесь границы проводить — чего я не могу, а чего не хочу. Ты этого знать не можешь. — Сглотнула, перевела дыхание. — Не в том дело, что я тебя несмышленышем считаю, пойми!..

Тут до меня дошло, что, пока я сижу здесь, у бабушки на кухне, из меня вместе с воздухом вышла небольшая порция стеснительности, неловкости и застенчивости. В общем, все то, что мешает нормально жить.

— А в чем тогда?! Я же не требую, чтобы ты мне свои колдовские секреты выдавала… Я хочу простого человеческого объяснения, почему так происходит… Я правды хочу!.. И это не только моего поступления касается. — Нечаянно сломала недокуренную сигарету, обожглась, бросила в пепельницу не потушив; в голосе опять появились истерические нотки. — Что с Юркой происходит? Не может быть, что ты не знаешь! Это ты… Что ты с ним делаешь?..

А раз так, то продолжим.

— Насчет Юрки я тебе говорила с самого начала… — Вита изо всех сил старалась держать себя в руках. — Ты должна была с ним расстаться, и все было бы в порядке. Ты меня не послушалась…

– По-моему, я влюблен в Майю, – тихо произнес я и прислушался к своим ощущениям.



— Мне плевать, что ты там говорила и что я должна была сделать! Меня интересует одно: по-че-му?!



Вита впилась ногтями в ладони.

Мне хотелось узнать, что произойдет, если я скажу эти слова вслух. Интересно, что чувствует человек, когда влюблен? Говорят, у влюбленных в животе порхают бабочки, а кровь, как газировка, журчит по венам.

— Почему? Хорошо, я скажу. Ты в тот раз была права: я сама влюблена в него и страшно ревную. И вот, так получается, что…

– Если я нарисую нолик здесь, то у тебя получится ряд там, но если я поставлю здесь, то… – бормотала бабушка, крутя в пальцах ручку.

— Врешь!!!

– Я, кажется, влюблен в Майю, – повторил я снова чуть громче и прислушался: нет ли журчания или порхания?

Сорвалась на визг. Вскочила. С размаху стукнула кулаком по стене.

– Что? – переспросила бабушка и поднесла руку к уху, чтобы подрегулировать свой слуховой аппарат.

— Ты врешь! А я хочу знать правду! Правду! Как же, влюблена, ревнуешь! Кому-нибудь другому рассказывай… Ты никогда никого полюбить не сможешь, ты же холодная, как удав!

– Да нет, ничего особенного. Я, кажется, есть хочу, – нашелся я.

— Зато ты у нас слишком страстная и пламенная! — Вита чувствовала, что ее тоже заносит, но ничего не могла с собой поделать. — Ладно бы просто трахалась со своими мужиками и удовольствие получала! Так нет, ты же в них во всех влюбляешься, как кошка, до потери памяти!

— Не до потери памяти! И не во всех…

– Хочешь, закажем пиццу? – предложила бабушка.

— Вот именно. Не во всех.

Тут стоит заметить, что она не выговаривает слово «пицца» правильно. Вместо «цц» она произносит две «с». Ума не приложу, почему так происходит.

Вита распрямилась как пружина, встала с кресла, быстро ушла к себе в комнату и вернулась с большой черной папкой в руках.

Бабуля позвонила в пиццерию на углу и заказала полпорции. «Мы не хотим целую пиццу, – сказала она в трубку, – потому что уже наелись булочек».

— Правду хочешь знать?! Смотри! Читай!

Я спустился вниз в пиццерию и сказал, что мы заказали пиццу «Гавайи». Работавший там рыжеволосый парень блеснул широкой белозубой улыбкой.

Швырнула папку на кресло. Та раскрылась, и оттуда посыпались фотографии, газетные вырезки, клочки бумаги, исписанные неровным, корявым почерком…

– A-а, так это твоя бабушка звонила? Классная она у тебя тетка.

Лена замерла в нелепой позе, с полуоткрытым ртом. Даже всхлипывать перестала.

– Привет! – прозвучали два голоса позади меня.

— Вита, что это?

Это были Майя и Мариам. Рука об руку. Я вспомнил, что я только что пытался сказать дома у бабушки, и щеки у меня слегка покраснели. Но девочки же не могли ничего об этом знать, а в пиццерии, между прочим, было жарко. Тут уж у кого угодно щеки могут сделаться красными.

Вита ничего не ответила. Сунула руку в карман.

– Привет! – кивнул я подружкам.

— Да, кстати, ключ свой забери. Вот он. Твой ненаглядный успел стащить. Проведать меня недавно приходил. Ой, как не вовремя!

– Мы заказали две порции «Везувия», – обратилась Мариам к продавцу.

— Что?!! — Лена широко раскрыла глаза и прислонилась к стене. — Ты его?.. Что с ним?!

Парень принес их заказ, и, пока они расплачивались, я украдкой посмотрел на Майю и прислушался к себе: не запорхают ли у меня внутри бабочки?

— Ничего, жив-здоров. Пока.

– А вот и твои «Гавайи», старик, – обратился ко мне парень. – Передавай привет своей бабушке. Надеюсь ей понравится наша «писса»!

Вита опустилась в свободное кресло и закрыла лицо ладонями.

И, подмигнув мне, он рассмеялся. Майя с Мариам непонимающе глядели на нас. Я стал красным как рак.

Она слышала, как сестра тихо отошла от стены, как скрипнула в ее руках кожаная папка, как зашелестели листочки бумаги. Мысли мельтешили в мозгу как сумасшедшие. Надо принимать решение. Отступать уже поздно.

– Да бабушка просто… – начал я, но вдруг понял, что нехорошо винить бабулю только за то, что она не может правильно выговорить слово.

— Я все объясню тебе, Лена, Прямо сейчас… Ты меня, наверное, монстром будешь считать… Не надо, пожалуйста. Я ни в чем не виновата. Я не могу с этим справиться.

И тогда на моем томатно-красном лице появилась широкая, от уха до уха, улыбка, и я громко и четко произнес:



– Не сомневаюсь, мы славно скоротаем вечерок за вкуснейшей гавайской писсой.

Солнечным, но уже по-осеннему прохладным августовским днем по улице шла красивая рыжая девушка в белом пушистом свитере и короткой черной юбке. Шла быстрым уверенным шагом, не обращая внимания на восхищенные реплики парней, не глядя по сторонам. В небольшом, кипящем зеленью дворике она несколько секунд помедлила, сверяясь с номером дома, и — как будто окончательно на что-то решившись — вошла в подъезд. Поднялась по темной, недавно вымытой лестнице, подошла к двери, обитой блестящей черной клеенкой, и по-деловому надавила на ярко-розовую кнопку звонка. Дверь открыли почти сразу же. Высокий светловолосый парень вытаращил глаза от изумления.

А потом взял коробку и ушел. Позади раздался хохот. Майя с Мариам хохотали как ненормальные. Я почувствовал что-то странное в животе. Нет, не бабочек, куда там! Скорее ком горячей каши. В голове пронеслось, что я вовсе не влюблен в Майю.

Но вскоре я неожиданно получил эту эсэмэску.

— Ты? Откуда?.. Уже приехала?.. Ах, ну да! Ты же мне вчера звонила. Знаешь, я в последнее время… Ты как адрес узнала?



— Не важно. Ты дома один?

— Да. Проходи.

I love you

— Нет, не стоит. Я пришла сказать одну вещь. Очень важную. По телефону нельзя.

Следующим день в школе начался довольно обычно.

— ?

Всю первую половину уроков я тщательно следил за собой, когда открывал рот, чтобы в следующее мгновение быть готовым сразу зажать его рукой. Майя с Мариам все время хихикали и несколько раз посмотрели в мою сторону, но они почти всегда себя так ведут, поэтому я не стал особенно обращать на это внимание.

— Юра, ты только пообещай, что ни о чем меня не будешь расспрашивать. Я скажу только то, что обязана сказать, и ни слова больше.

Во время большой перемены мы все выбежали во двор, и вдруг Хьюго дернул меня за руку.

— Я не знаю…

– Майя все время смотрит в нашу сторону, – шепнул он мне. – Кажется, она по уши влюблена.

— Ты сильный парень, я не считаю нужным тебя как-то подготавливать… Мы расстаемся. Навсегда. Тебе лучше уехать из города. Хотя бы на время.

– Угу, – выдавил я.

— Ленка, ты что?..

Само собой, я не собирался рассказывать Хьюго о том, что произошло вчера в пиццерии.

От неожиданности Юра растерял все слова. Застыл на месте. Даже не сразу понял, о чем она говорит.

Друг выглядел слегка озадаченным. Может, он ждет моего признания в любви к Майе? На самом деле я уже не был так в этом уверен.

— Это все, для чего я пришла. Поверь, я знаю, что делаю. Уезжай. Пожалуйста. Как можно скорее. Это единственное, что может тебя спасти.

На всякий случай я старался весь перерыв держаться подальше от Майи с Мариам. Мы с Хьюго стучали теннисными мячами по стене, пока не взмокли, и я так этим увлекся что позабыл обо всем на свете. Или почти обо всем… Маленький кусочек моего мозга продолжал размышлять над тем, как уговорить Хьюго выступить вместе со мной на концерте. Надо, чтобы он был в хорошем настроении, когда я заведу разговор об этом.

Юра сжал ладонями виски. До него постепенно доходил смысл ее слов. И этот смысл не укладывался в голове. Мозг яростно сопротивлялся, не желал признавать, что это происходит на самом деле.

При этом хорошо бы убедить друга в том, что это действительно круто. Или, по крайней мере, совсем неплохо. Ну, в конце концов, не так уж и страшно…

Как бы он ни измучился за последние пару месяцев, как бы ему ни было плохо, ни разу мысль о расставании… Нет, это невозможно! Он готов терпеть все издевательства ее сестренки, готов мирно уживаться с омерзительными синими мордами и хищными красными человечками, готов медленно агонизировать…

Запищал мобильный. Достав его из кармана куртки, я увидел, что пришла эсэмэска. Хьюго увлеченно носился за теннисным мячом и ничего вокруг не замечал. Я открыл сообщение, и у меня чуть сердце из груди не выскочило. Вот что я прочитал:

— Ленка!!!

«Я думаю, что ты симпатичный. Хочешь, будем вместе? Майя».

Пока я в обалдении пялился на экран, сердце скакало, как мустанг по прериям. Вот это да! Прежний обыкновенный Оскар вернулся. Красавица Майя хочет быть со мной! Тут даже думать нечего. Я быстро набрал сообщение:

— Юрочка, не надо. Не вынуждай меня… Пойми, это единственный выход.

«О К. Ты мне тоже нравишься».

Долгая мучительная пауза.

И, поколебавшись, дописал:

— Все. Я пошла.

«I love you. Оскар».

Она резко отвернулась и взялась за ручку двери.





И он вдруг с предельной четкостью осознал, что она действительно сейчас уйдет. Навсегда. И после этого будут бессмысленны любые телефонные звонки. Любые умоляющие записки. Любые бдения под ее окнами. Она ставит точку.

Возможно, я немного переборщил с концовкой, но я действительно хотел показать Майе, что я… да, точно, что я очень ценю то, что она хочет быть со мной. В конце концов, не каждый же день самая красивая девочка в классе дает тебе такой шанс.

Он сорвался с места, оттолкнул ее от двери и повернул в замке ключ. Не понимая, что делает, он кинулся к ней, обнял, стиснул так крепко, как только мог, и начал покрывать ее лицо и волосы бешеными, ожесточенными поцелуями. Он ее не отпустит!

И я нажал «ОТПРАВИТЬ».

— Юра, не надо! Этого нельзя! И раньше было нельзя, только я не знала. Отпусти меня! Ты даже не представляешь…

Потом огляделся по сторонам в поисках Майи. Светлая и темная головки мелькнули вместе у школьных ворот.

Она вцепилась в его руки острыми ноготками. На ее лице отражался неподдельный испуг. Но он уже ничего не замечал. Ни о чем не мог думать. Перед глазами поплыли клубы багрового дыма.

Я повернулся к Хьюго.

– Угадай, что я только что получил? – радостно воскликнул я и помахал мобильным телефоном.

Он схватил ее на руки, стремительно внес в комнату и бросил на скрипучую, не застеленную кровать. За несколько секунд стащил с нее юбку вместе с тонкими кружевными трусиками. Лихорадочно целовал в губы, не давая произнести ни единого слова. Даже если все, о чем она говорит, — правда… Даже если это его убьет… Глупышка! Она хотела сделать расставание как можно более строгим. Уйти, не подарив ему даже последнего поцелуя. Не прикоснувшись к нему на прощанье. Потому что прекрасно знала, что за этим последует… Знала, что он не выдержит… И что она сама не выдержит… И расставание не состоится… Она все еще пытается владеть собой, пытается оттолкнуть его, вырваться, что-то объяснить. Но еще немного — и она подчинится его ласкам, ответит на них, блаженно, как всегда, раскроется ему навстречу… И примет их общую судьбу как неизбежность!

– Кстати, по поводу твоего мобильного, – сказал Хьюго. – Ты знаешь, мой сломался, поэтому, когда Майя попросила у меня номер мобильного, я дал ей твой. Не мог же я ей сказать, что у меня совсем нет телефона, ты же понимаешь! Я забыл тебе об это сказать. Так что, если получишь от нее сообщение, покажи мне, хорошо? – Затем он добавил, понизив голос: – Я думаю, что я ей нравлюсь.

Он это знает. Он может угадывать ее самые сокровенные мысли и чувства. Он изучил каждый лепесток ее души…

Перед моими глазами опустилась кроваво-красная завеса. И тут к нам подбежала Мариам.

Девушка сделала последнюю отчаянную попытку освободиться, замерла и сдавленно вскрикнула. Не от удовольствия, а от физической боли — перепутать невозможно. Юра в недоумении отстранился и сквозь стремительно рассеивающиеся клочья багрового дыма вгляделся в ее лицо. Черты перекошены, глаза широко раскрыты, верхняя губа закушена до белизны… Он вскочил и первое, что увидел, — расплывающееся на простыне ярко-алое пятно.

– Ты получал эсэмэску от Майи? – Она обращалась ко мне.