— Чтобы использовать как оригинал, — говорит Тинадеши, — и скопировать его. Но для такой работы нужно обладать обширными познаниями в кузнечном деле.

Мулагеш задумывается. Время замедляет бег для нее.

Как это было? Она пришла в дом, а там было очень холодно… но, когда она уходила, из трубы поднимался толстый столб дыма…

Голос в ее голове: «Вам когда-нибудь приходилось слышать о святом Петренко?»

И слова Стража: «Именно святой Петренко изобрел технологию, которой древние пользовались для изготовления мечей».

— Я знаю, кто это, — тихо говорит Мулагеш. — Но, проклятие, я не знаю, почему и зачем. — Она переводит взгляд на Тинадеши. — Вы можете уйти со мной? У вас хватит сил на это?

Тинадеши горько смеется.

— Уйду я — уйдут и они, — и она кивает на окно. — Только я их здесь удерживаю. Ты со мной разговариваешь, а одновременно я веду войну вот здесь, — она стучит себе по виску. — Это убивает меня. Разрушив шахту, я очень, очень ослабла. Но мне нужно сражаться с ними, говоря: еще не время, пока рано… Поэтому я не могу уйти, генерал. А главное — я не хочу уходить.

Мулагеш и Тинадеши замолкают: женщины смотрят друг на друга, каждая с холодной решимостью в глазах, и Мулагеш понимает: она не может убедить Тинадеши покинуть пост. Это будет пустая трата времени. Она приняла решение, и Мулагеш должна с уважением отнестись к нему.

— Сколько времени у вас осталось? — спрашивает Мулагеш.

Тинадеши испытывает явное облегчение от того, что они сменили тему беседы.

— Не очень много. Чем ближе мы оказываемся к миру живых, тем быстрее они просыпаются. Мне все труднее становится удержать их.

— Я думаю, что надо отправиться обратно в Вуртьястан, отыскать мечи и уничтожить их, — говорит Мулагеш. — Но что, если вы умрете до того, как у меня получится это сделать?

— Тогда они вторгнутся в мир живых, — говорит Тинадеши. — И ты умрешь.

— Проклятье, — расстраивается Мулагеш и потирает губы. — И что, нет никакого плана Б? Никакого запасного варианта?

Тинадеши молчит. Затем медленно переводит взгляд на меч в своей руке.

— Есть тут… один вариант.

И она с мрачным видом протягивает меч Мулагеш.

— Ты можешь взять вот это.

— Что? Чтобы я взяла меч Вуртьи? Да что вы такое, демон побери, говорите? Разве это не убьет вас?

— Я уже мертва, — отвечает Тинадеши. — Этот странный артефакт не продлит мне жизнь. Но минует некоторое время, прежде чем его сила покинет меня: на самом деле, пройдет время, прежде чем это место поймет, что я вышла из роли. Возможно, это займет столько же времени, сколько у меня оставалось бы, если бы меч был при мне. Ты можешь взять его на случай, если ничего не выйдет.

— И что, демон побери, мне с ним делать?

— Это знак, — говорит Тинадеши. — Символ. Его можно отпереть, развернуть, спроецировать как самые разные вещи. Ты многое сможешь сделать с его помощью, если будешь правильно им пользоваться и правильно о нем думать. Вуртья была богиней войны, генерал. И вы как никто знаете, что война — это искусство со своими жесткими правилами и приличиями. Война очень любит законы и традиции — и это можно использовать против нее. Берите меч!

Мулагеш с сомнениями протягивает руку, потом смыкает пальцы на черной отрубленной руке и забирает меч у Тинадеши. Призрачный клинок тут же исчезает, и у Мулагеш в руке остается черная тяжелая рукоять с необычной гардой. И все — никаких намеков на пальцы или на плоть, никаких молний, никакого пламени. Просто вещь, а не божественное чудо, обретшее форму.

— Для меня все эти слова — разные способы сказать «я не знаю», — вздыхает Мулагеш.

— Разным людям он отвечает по-разному, — говорит Тинадеши. — А мертвые все еще верят, что я Вуртья. Когда я умру, он проснется для тебя — но я не знаю как. И я бы предпочла, чтобы мы вообще бы от этого никак не зависели.

— Я тоже, — кивает Мулагеш. — Так как мне выбраться отсюда?

— Я могу вытолкнуть тебя обратно, — отвечает Тинадеши. — Надеюсь, на это уйдет не слишком много силы. — Она прикрывает глаза. — Я вижу вход — он в воде. Мое лицо отражается в нем. Нет, нет… Это лицо Вуртьи, естественно. И там стоит и ждет молодая женщина. — Она открывает глаза. — Это правильно? Она должна там быть?

— Она светловолосая и на лице у нее написано «не подходи — убью»?

— Она светловолосая, да. И вид у нее… да, словно она готовится вступить в бой…

— Значит, все в порядке. — Турин собирает свои вещи. — Могли бы вы сделать это… ну прямо сейчас?

— Могу, — кивает Тинадеши. Она протягивает руку Мулагеш, потом замирает, в чем-то сомневаясь. — Я так понимаю, что это последний мой шанс узнать, что там случилось с миром, пока меня там не было?

— Да. Хотите, чтобы я что-то сказала или сделала? — спрашивает Мулагеш. — Что-то, может, передать семье?

С момента, когда Турин впервые увидела Тинадеши, та выглядела суровой и решительной, словно ее душа была наковальней, на которой можно было бы перековать весь мир, но этот вопрос приоткрыл в ее душе какую-то щелку, и она вздрагивает.

— Я думаю… Я думаю, лучше будет считать, что я и вправду умерла тогда. В конце концов, разве я не покинула мир живых? Разве это не смерть? Но я думаю, что избрала такой путь еще раньше. Когда я решила поехать на Континент и взять с собой детей… Когда я предпочла достижения своим обязанностям… Я смотрю на то, что сделала, и не чувствую абсолютно ничего. Ни гордости, ни радости, ни утешения. Я ощущаю только неутолимую жажду.

— Жажду чего?

Она бледно улыбается:

— Сказать моим детям, что я, несмотря на все, их любила. И я жалею, что не любила их больше. Жалею, что не выказывала им эту любовь чаще.

— Я им передам, если увижу, — говорит Мулагеш.

Лицо Тинадеши каменеет.

— Тогда иди, — велит она. — И покончи с этим.

И она стукает Мулагеш пальцем по лбу, та невольно откидывается назад и падает, падает навзничь, чтобы оказаться на полу…

…Но нет, ничего такого не случается. Потому что пола нет. Вокруг нее спокойная, холодная, темная вода, и она падает в нее, погружаясь все быстрее и быстрее. Над Мулагеш сжимается белая цитадель Города Клинков, уменьшаясь и уменьшаясь, пока не становится полоской света, а потом и та исчезает.

Турин знает, что должно произойти в этот раз, но легче ей не становится: давление все возрастает, пока голова ее не готова уже треснуть, как яйцо. Даже ребра скрипят и сжимаются. Но в этот раз Мулагеш не сопротивляется, а сворачивается комочком. И тут появляется сила тяжести, и она крутится вокруг нее, словно мир никак не может решить, что должно быть наверху, а что внизу, и когда Турин открывает глаза, то видит над собой темную черную дыру.

Мулагеш вылетает на поверхность, колотя руками и ногами. Руки ее наконец-то нащупывают края купели. Она все еще смаргивает воду с ресниц, но уже различает над головой брезентовую крышу цеха со статуями.

— Осторожно! Осторожно! — слышит она голос Сигню. Та берет ее за руки и вытаскивает из купели.

Турин отталкивается ногами от каменного края, и они с Сигню обе падают в грязь.

— Боже правый, — говорит Сигню. — Что с тобой случилось? Ты… ты попала туда? И почему… почему ты вся… красная?

Мулагеш откашливает воду — по ее мнению, пара пинт из нее точно вылилась.

— Я знаю, кто это! — выдыхает она. — Я знаю, кто это!

— Кто? И что?

Мулагеш перекатывается на живот и встает на четвереньки. Белые, как отмытая кость, лица статуй смотрят на нее выжидательно.

— Это Рада Смолиск, — тихо говорит она. — Это Рада Смолиск пробуждает мертвых.

15. Тень забвения

И он спел им: «Матерь наша Вуртья танцует всегда!

Танцует на вершинах холмов, и так и сверкает Ее меч!

Она танцует на сердцах людей,

Ибо битва — истинное наше состояние!

Открой человеческое сердце,

Загляни в него,

И увидишь двоих,

Что, сцепившись, кричат и бьются в грязи!»



Из «О Великой Матери Вуртье, что взирает на нас с вершин Клыков Мира», около 556 г.

— Отсюда не так-то легко будет выбраться, — говорит Сигню. — Отряды Бисвала возвращаются, и мне сообщили, что они в гавани уже повсюду. Они будут здесь с минуты на минуту.

Мулагеш морщится, проверяя, все ли при ней. Она все так же вымазана красным с ног до головы, хотя цвет уже постепенно отходит. Она не рассказала Сигню всего — просто нет времени объяснять, как Тинадеши превратилась в заместителя богини войны, — но подробно поведала, как пробуждается Город Клинков.

— К сожалению, дом Рады находится между Галереями и крепостью, — говорит Мулагеш. — К нему трудно будет подойти незаметно.

— Он стоит в роще, — замечает Сигню. — Возможно, мы сможем укрыться там.

— Если доберемся до деревьев, в чем я сомневаюсь. Если люди Бисвала вошли в гавань, это значит, что все ведущие из нее дороги будут под наблюдением.

— Вы уверены, что это она?

— Больше некому. Она при мне цитировала Петренко, а потом Страж сказала, что к ней приходил его ученик. А Рада прекрасно знала, какие семьи живут на отшибе, и опробовала на них свои клинки. Один из погибших мальчиков в Пошоке страдал от какой-то жуткой сыпи, а в Гевальевке мне сказали, что угольщик очень переживал из-за здоровья своей жены… Она, видимо, побывала в каждом из этих домов как врач.

Сигню морщится от отвращения:

— Просто поверить не могу.

— А Петренко — это тот святой, что изобрел технологию изготовления вуртьястанских клинков, — добавляет Мулагеш. — Рада, наверное, отправилась на Клыки Мира, нашла могилу…

— Видимо, это была могила самого Петренко…

— Точно. А меч Петренко — образец, по которому изготовляются остальные клинки. Ну и вот.

Мулагеш смотрит на меч Вуртьи — правда, сейчас от него видна только рукоять. Она запихивает его за пояс, чтобы удобнее было выхватить, но зачем он мог бы ей понадобиться, ей до сих пор невдомек. Так, меч при ней, теперь нужно осмотреться.

— У вас тут веревки не найдется?

— Наверняка где-нибудь отыщется, но…

— И лазать ты тоже умеешь, правильно?

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю использовать вот ту арку, — говорит она, указывая на призрачно белеющую скульптуру, похожую на кости кита, — она почти достает до края стены. Это значит, что нам не придется выходить через дверь. А дом Рады стоит на вершине соседнего холма. Мы туда в два счета доберемся, если перелезем через стену.

Сигню вздыхает, примеряясь к арке.

— У тебя удивительный талант загребать жар чужими руками.

— Напоминаю, что я только что улетела в мир мертвых, чтобы чужие руки не добрались до города.

— Туше.

Сигню берет несколько мотков веревки в кладовой при цехе, и они вдвоем бегут к стене.

— После того как переправишь меня через стену, — спрашивает Мулагеш, — что дальше будешь делать?

— Что дальше? Я полезу вслед за тобой, естественно. Если уж ты заставила меня лезть на демонову стену, я и до дома Рады готова с тобой прогуляться.

Мулагеш втайне надеялась на именно такой ответ, просто не хотела задавать прямой вопрос. Вмешивать других людей в собственные грязные делишки всегда казалось ей неправильным.

— Ты уверена?

— Тебе понадобится напарник, разве нет?

— Да. Но я бы предпочла, чтобы ты была уверена, что этого хочешь. Возможно, там случится заварушка. Я не могу гарантировать тебе безопасность.

— Генерал, эта женщина, похоже, желает уничтожить все мною созданное, — говорит Сигню. — Хотя я ума не приложу зачем. Я хочу остановить ее и, если получится, узнать, почему она так поступает.

Сигню начинает резво карабкаться вверх по арке.

— Она же даже не уроженка Вуртьястана. Она из Мирграда, ради всех морей!

— Как насчет винташа? Прихватишь с собой?

Сигню переваливается через стену и садится на нее верхом. Потом вздыхает и склоняет голову.

— Ты же знаешь, я ненавижу все, связанное с войной.

— Да. Знакомое чувство.

Сигню начинает разматывать веревку, опуская ее все ниже.

— Но я все равно хочу сделать это.

— Да, — говорит Мулагеш, берясь за веревку. — Знакомое чувство.

* * *

Спускаясь по веревке с другой стороны стены, Мулагеш оглядывается и видит, что тут и там мелькают лучи света — это фонарики солдат, которые что-то ищут. Она быстро подсчитывает их — получается около пятидесяти. Судя по тому, как огоньки прыгают вверх-вниз, эти солдаты бегут. Причем практически все — к цеху со статуями.

— Скорее! Давай слезай! — говорит Сигню.

Они быстро съезжают по веревкам на землю и укрываются в тени, следя за лучами фонариков.

— Ничего себе, — шепчет Сигню. — Сколько народу-то нагнали…

— По моему сигналу бежим к вон той ограде, хорошо? — И Мулагеш указывает на опоясывающий цех сетчатый забор футов в десять в высоту.

— Мы же на него не полезем, нет? Там колючая проволока наверху.

— У меня при себе кусачки. Но это займет некоторое время.

— А почему при тебе кусачки?

— Потому что солдат из дому без кусачек не выходит! — огрызается Мулагеш. — Еще вопросы есть?

Сигню вытягивает шею:

— Похоже, никого. На счет три?

— Согласна.

Она на пальцах показывает — раз, два, три, и они бросаются вперед. Они огибают стопку арматурных стержней, затем бегут мимо куч земли и куч опилок и наконец оказываются у ограды.

Присаживаются на корточки и оглядываются: ночную темноту полосуют яркие лучи света.

— Это не фонарики, — тихо говорит Мулагеш, вытаскивая кусачки. — Это прожекторы. Они, я гляжу, серьезно настроены найти нас.

Сигню берет в руки инструмент и принимается за работу, быстро перекусывая звенья сетки.

— Они будут по нам стрелять?

— Могут, если мы побежим. Они, скорее всего, ожидают, что мы вооружены. А у тебя, кстати, за спиной винташ пристегнут.

— А что, если сегодня у нас все получится? Что, если мы доберемся до Рады и сумеем остановить то, что она задумала? Как ты считаешь, Бисвал нас простит?

— Если сама Рада ему все расскажет — возможно, — говорит Мулагеш.

— А она это сделает?

— Может, и сделает, я только дерьмо из нее повыбью немного…

Сигню, опешив, смотрит на нее:

— Ты правда это сделаешь?

— Еще как сделаю. Очень, знаешь ли, не хочется, чтобы меня к стенке поставили. Так что я жопу ей надеру, не изволь беспокоиться. Ты сеткой занимайся.

Мулагеш несет караул. Металлические стены цеха со статуями слишком уж хорошо отражают свет — лучи упираются в нее и рассеиваются по двору. Каждый раз, когда ночь простреливается очередным лучом прожектора, они пригибаются к земле и замирают. Мулагеш оборачивается и смотрит вверх через ограду на склон холма, на вершине которого в роще стоит дом Рады Смолиск. До него — ярдов пятьсот. Приглядевшись, она различает, что в доме горит веселым ярким желтым светом окно. И из трубы, естественно, валит уютный серый дымок. А ведь это не обычный дым из камина, правда, Рада?..

Тут она видит искры света справа, на той же высоте, что и дом Рады. Мулагеш прикрывает глаза ладонью от беспощадного света прожектора: так, это солдаты, пять или около того, шагают по дороге к дому губернатора полиса.

— П-проклятье, — говорит Мулагеш. — Мы тут не одни. Солдаты идут к дому Рады.

— Я почти закончила. Сколько времени у нас есть?

— Двадцать, а то и десять минут. Наверное.

— Тогда нам нужно…

И тут она осекается — Мулагеш падает на землю и прикрывает ей ладонью рот. Сигню смотрит на нее большими глазами — мол, что такое? Мулагеш качает головой и кивает в сторону земляных куч.

Поначалу они ничего не слышат. А потом — потом они различают их. Шаги. Кто-то медленно и не очень уверенно идет к ним.

Мулагеш убирает ладонь с лица Сигню и вынимает из кобуры «карусель». Низко приседает и целится в темноту.

Еще несколько секунд стоит тишина. А потом из темноты вырывается луч света и падает прямо на них.

Мулагеш едва удерживается от того, чтобы выстрелить. Ее учили, и хорошо учили таким вещам, но сейчас она готова на все, лишь бы не выдать себя. Она ждет, что скажет этот человек, что навел на них фонарик. Что он скажет, как назовется. Но в ответ — тишина.

И тут наконец раздается голос:

— Э-э-э… Главный инженер Харквальдссон?

Сигню с облегчением выдыхает.

— Задери тебя демоны, Кнорстрем! — говорит она. — У меня чуть сердечный приступ не приключился!

Луч опускается. Мулагеш смигивает, и глаза ее наконец различают дрейлингского коренастого охранника с нашивкой ЮБК на груди. Он стоит среди земляных куч и смотрит на них.

— О! Эм… простите, мэм. Я не знал, что вы здесь.

— Ну так вот она я!

— Д-да, я вижу. Могу я узнать… э-э-э… что происходит? Мне докладывают, что сайпурские войска вошли в гавань…

— Да, — мрачно отвечает Сигню. — Похоже, генералу Бисвалу вскружила голову власть. Он хочет арестовать меня. Боюсь, это приведет к скандалу на международном уровне… Не сообщайте никому, что вы нас здесь видели. И я также очень рекомендую как-то отвлечь и увести сайпурские войска из этой части цеха. Я понятно выражаюсь?

— Да, мэм.

— Да, и вот еще что. Найдите моего отца и передайте ему, чтобы он встретился с нами в доме Рады Смолиск. Он стоит вот там…

И она показывает, где это, через проволочную ограду.

Кнорстрем смотрит в ту сторону:

— Э-э-э… дом губернатора полиса?

— Да. Мы должны с ним срочно встретиться и обсудить ситуацию. Передайте ему это. Понятно?

— Да, мэм.

— Отлично. А теперь — за дело.

Кнорстрем с неожиданной для такого крепыша быстротой уходит.

— Отлично придумано, — говорит Мулагеш. — Надеюсь, он сумеет привести туда Сигруда…

— Я тоже.

Сигню перекусывает последние звенья проволоки, и Мулагеш поддает ногой, открывая в ней дырку. Они выползают на ту сторону, проволока цепляется за плечи и спину. Потом они поднимаются на ноги и быстро убегают.

Холм вдруг перестает быть холмом: он высится над ними, как настоящий утес. А дом Рады стоит на самой его вершине.

— А зачем солдаты идут туда? — спрашивает Сигню, карабкаясь вверх.

— Стандартная инструкция, — отвечает Мулагеш, тяжело дыша. — Если возникает угроза безопасности, губернатор региона должен первым делом обеспечить безопасность других сотрудников министерства. Вот только я даже подумать не могла, что стану угрозой для губернатора полиса.

Сигню смотрит вверх.

— Отсюда и до вершины придется лезть по почти отвесному склону, — говорит она. — Помощь нужна?

— Я справлюсь, — говорит Мулагеш. Потом тихонько добавляет: — Возможно.

И они карабкаются, и карабкаются, и карабкаются. Мулагеш молчит, но ей очень, очень нелегко — от левой ее руки мало толку. Не раз и не два она чувствует: все, сейчас она не удержится и полетит прямиком вниз. Она настолько сосредоточена на том, чтобы не упасть, что пугается, когда ее плеча касается что-то мягкое. Она не сразу понимает, что это веревка.

Она смотрит вверх и видит темную фигуру Сигню. Веревка свисает вниз.

— Привяжи ее поясу, — говорит та. — Свой конец я привязала к себе. Я тебя подстрахую.

— Если я упаду — обе разобьемся.

— Я выше и крепче тебя, все будет в порядке.

Обвязаться веревкой, вися на отвесном склоне, да еще и одной рукой, сначала кажется непосильной задачей, но через несколько минут шебуршения и ощупывания своих штанов у Турин получается. Она показывает Сигню большой палец — мол, все хорошо, и они продолжают восхождение на утес. А ведь Сигню права — она крепче, да и в скалолазании опытней, чем Мулагеш думала.

В конце концов они выбираются на вершину утеса. Сигню переваливается через край, разворачивается, ложится на землю и дает Мулагеш руку:

— Хватай. Подтяну.

Мулагеш поднимает голову и видит, как луч фонарика только что скользнул прямо над Сигню. Они слишком близко. Слишком. Мы чересчур медленно лезли!

Она начинает быстро развязывать веревку.

— Сигню! Уходи! Ложись на землю, они увидят тебя!

— Подпрыгни и ухватись за мою руку!

— Сигню, ты…

— Давай же, демоны тебя задери!

Мулагеш подпрыгивает. Тело ее наливается ужасом — в этот миг она повисает без опоры на головокружительной высоте.

А потом ее пальцы касаются пальцев Сигню. Нет, не сработает! Сейчас рука Турин соскользнет и она полетит вниз по склону! Но нет — пальцы Сигню смыкаются у нее на запястье. А потом она наклоняется и зацепляет левую руку Мулагеш своим локтем прямо над протезом.

И тут все заливает ярким светом — луч фонарика упирается прямо в них.

— Стой! — выкрикивает кто-то. — Ни с места!

Они не произносят ни слова. Сигню тащит Мулагеш наверх, медленно, очень медленно, но верно.

— Я сказал ни с места! — кричит кто-то.

Голос обеспокоенный, этот кто-то явно взвинчен. А на спине у Сигню — винташ, и он сейчас на виду. Плохо это…

Мулагеш упирается ногами в склон утеса и проталкивает себя вверх и вперед. Она перебирается через край и откатывается в темноту. Сигню пытается следовать за ней, но она еще не отдышалась и потому двигается слишком медленно.

Звучит выстрел. Сигню вскрикивает. Мулагеш поднимается на одно колено и выхватывает «карусель».

Даже в этот миг, миг, когда в нее стреляют, а ее спутница получила ранение, Мулагеш отчетливо понимает: это ее солдаты, коллеги, братья и сестры — и как офицер она несет за них ответственность. Поэтому она трижды стреляет по деревьям, целя высоко, но не слишком — чтобы преследователи поняли, что надо быстро прятаться.

Это срабатывает: лучи света судорожно полосуют деревья — солдаты убегают. Мулагеш обнимает Сигню и ставит ее на ноги — сначала надо спрятаться, а уж потом выяснять, куда ее ранили.

Они хромают сквозь рощу, Мулагеш то и дело спотыкается, шатается и пытается не упасть. Звучат еще выстрелы, но пальба далеко.

— Куда попали? — спрашивает Турин.

— В икру, — отвечает Сигню. — Мне… не очень больно.

Судя по тому, что она говорит это сквозь зубы, ей очень больно.

Мулагеш поворачивает и прячется за дерево. Потом выглядывает из-за него, чтобы оценить обстановку. Трое солдат осторожно пробираются через папоротники прямо в ее сторону. Она тщательно прицеливается в дерево над ними и стреляет. Кора сыплется им прямо на головы, и троица снова падает на землю.

— Это явно не лучшие наши солдаты, — замечает Мулагеш, таща Сигню к дому Рады, — иначе ты была бы не раненой, а мертвой.

— Положи меня на землю, — шепчет Сигню.

— Что?

— Положи меня на землю и оставь здесь, — велит она, — я тебе сейчас лишь помеха!

— Я тебя не оставлю, демон подери!

— Ты не дойдешь до дома Рады вовремя, — говорит Сигню. — Они нагонят нас и либо подстрелят, либо арестуют! В том и в другом случае нам конец. Если нас арестуют и адепты прорвутся в нашу реальность, мы покойники, Турин. Ты сама это знаешь!

Мулагеш останавливается. Потом осматривается и обнаруживает приличные заросли папоротника-орляка под одной сосной.

— Как ты считаешь: справишься с раной, если я тебе оставлю аптечку?

— Я справлюсь с раненой ногой, — говорит Сигню, морщась от боли. — Оставь мне винташ, я могу отвлечь их стрельбой и тем выиграть для тебя больше времени.

— Не хочу, чтобы ты убила сайпурского солдата из-за меня! Стреляй, только если другого выбора не останется.

Она опускает Сигню на землю. На той лица нет от боли. Увидев рану, Мулагеш понимает: прострелено навылет, если кость и повреждена, то незначительно. Она вынимает аптечку.

— Я бы перевязала тебя сама, но…

— Я знаю, — отвечает Сигню, забирая аптечку. — А теперь иди! Уходи и постарайся остановить ее.

Мулагеш поворачивается и со всех ног бежит к дому Рады.

* * *

Мулагеш мчится вверх по склону к другой стороне — той, где вход в жилые комнаты Рады. Потом падает в папоротники и, раздвинув их листья, наблюдает за домом. Солдаты перекликаются, прочесывая рощу. Но они далеко от нее и навряд ли смогут ее увидеть.

Турин начинает подкрадываться к дому. Вокруг темно, но не настолько, чтобы чувствовать себя в безопасности. Наконец она добирается до дома. Из эркерного окна на деревья падает золотой свет. Дверь Мулагеш тоже видит, но, если она к ней пойдет, ее тут же заметят. Она садится на корточки, перезаряжает «карусель», смотрит на лес, но там вроде бы никого. И мчится к двери.

У нее получается добежать незамеченной — ни окриков, ни выстрелов. Но она слышит звуки из нижнего этажа дома: тихий звон металла о металл.

Теперь она прекрасно знает, что это за звук.

Мулагеш опускает руку и пробует ручку двери. Заперто. Она ощупывает косяк — так и есть, петли находятся с той стороны. Потом она делает шаг назад, встает напротив и бьет ногой рядом с ручкой.

Створка со треском приоткрывается. Один из солдат кричит:

— Это что такое было?

Но Мулагеш уже внутри с «каруселью» на изготовку.

В доме включен свет, но не слышно, чтобы кто-то ходил. Она закрывает дверь и задвигает ее шкафом — впрочем, толку от этого мало, шкафчик солдат не остановит. Она тихо крадется через весь дом, осматривая комнату за комнатой.

Рады Смолиск, похоже, нет: никого ни на кухне, ни в гостиной, ни в комнатах врачебной половины дома. Мулагеш подходит к камину и трогает угли — те совсем остыли, и камни тоже холодные. Однако же она видела поднимающийся из трубы дым и слышала внизу этот звук…

Мулагеш присматривается к камину. Времени мало, но Рада явно где-то прячется. Стены рядом с камином гладкие. Никаких щелей или панелей. Но вот Турин идет по ковру — и резко останавливается. Задумывается и смотрит себе под ноги. Один из углов ковра завернулся, словно кто-то пытался подвинуть его из крайне неудобного положения.

Она берется за ковер и оттаскивает его в сторону.

Под ним обнаруживается крышка люка с металлической ручкой. Мулагеш возвращает «карусель» в кобуру. Поднимает крышку. Под ней — спиральная, ведущая вниз лестница.

В дверь, через которую она вошла в дом, уже молотят. Шкафчик, забаррикадировавший дверь, скрипит и трещит. Мулагеш оглядывается кругом, берет кочергу из камина и идет к лестнице. Спустившись немного, она захлопывает крышку и просовывает кочергу через ручку, запирая вход. Утерев со лба пот, она снова вынимает оружие и начинает спускаться по лестнице.

Здесь должно быть темно, но нет: хотя ламп нет, спиральная лестница освещена слабым золотистым сиянием, пробивающимся сквозь щели в ступенях. А еще, спускаясь, Мулагеш слышит все то же звонкое тинь-тинь-тинь — звук, с каким металл ударяется о металл.

Или молот о наковальню.

И уже через несколько ступенек она начинает слышать в своей голове голоса — они шепчут и бормочут, шепчут и бормочут…

— …Мы преследовали их по мелкой речке, пели их стрелы, но мы выпрыгнули на берег с клинками наготове, и сердца наши довольно сверкали, и мы ударили по ним, и падали они, подобные куклам из лоскутов, и возрадовались мы, увидев, как с воплями они отступают…

— …сражался со мной день и ночь, четыре дня, мой учитель и я, мы бились на вершине холма, ибо она сказала, что покажет мне изначального зверя, что таится в сердце мира, и зверь этот — питомец Матери, и когда я отрубил ее руку от ее тела и вонзил меч свой ей в горло, она умерла, улыбаясь, ибо она научила меня всему, что знала…

Как знакомо… Точно такое напевное бормотание Мулагеш слышала от адептов в Городе Клинков.

Лестница заканчивается. Впереди Турин видит хищные огни кузницы — и мечи там, на стойках.

Клинков тут много — может, четыре дюжины, может, пять. Однако лишь некоторые походят на красивый и жуткий меч Жургута: большинство не дотягивают до него ни по величине, ни по мастерству, с каким тот был откован. Видимо, они — дело рук не мастера, а ученика, еще не постигшего пути и перепутья, которыми следует расплавленный металл, не постигшего еще в полной мере, как использовать ковкость и жар огня. Но все равно — это мечи, оружие, пусть и грубые по форме, но способные исполнить свое предназначение.

И она слышит их. Слышит, как они разговаривают, шепчут. Внутри этих клинков хранится память и желания целой цивилизации.

Перед наковальней трудится кто-то небольшого росточка: на этом человеке толстый кожаный фартук и широкая металлическая маска с пластиной из окрашенного стекла. Смотреть на это было бы смешно, если бы не абсолютно серьезный и мрачный вид, с которым этот человек раздувает мехи, не обращая никакого внимания на летящие искры. Вся фигура его выказывает решимость и недюжинную сноровку. Так выглядит человек, который знает, что делает, и намерен довести все до конца.

— Маленькая Рада Смолиск, — шепчет Мулагеш. — Что ж ты творишь?

Она смотрит, как Рада вынимает из огня зажатый в зубьях щипцов раскаленный кусок металла, кладет на наковальню и с силой бьет по нему, и так и эдак поворачивая его уверенными спокойными движениями. Мулагеш видит, что кузница устроена с умом: у Рады здесь очаг, и топка, и фурма, и мехи, а вверху — вентиляция, которая явно выходит в дымовую трубу. Плюс по углам есть еще отверстия для проветривания — в кузне даже чувствуется сквозняк, когда горячий, активный воздух вытекает наружу, а внутрь поступает холодный и зимний.

Мулагеш оглядывает дюжины готовых мечей: а ведь Рада заперта здесь в темноте вместе с покойниками.

Мулагеш делает шаг вперед, не отпуская глазами молот в руках у Рады:

— Рада, остановись.

Рада замирает на секунду, а потом продолжает отбивать кусок металла на наковальне.

— Я сказала, остановись!

Рада переворачивает кусок, осматривает его и кладет обратно на угли. Голос у нее тихий и мягкий:

— Нет.

— Положи молот!

— Нет.

Она снова подцепляет щипцами металл, кладет на наковальню и принимается бить по нему молотом.

— Рада, я выстрелю!

— Стреляйте, — спокойно говорит Рада. — Стреляйте. Убейте меня.

Еще один звонкий удар.

— Мне все равно.

— Я знаю, что ты задумала. Я побывала в Городе Клинков, Рада! Я все видела!

Молот уже не так быстро стучит по наковальне. Но тут Рада отвечает:

— И что? Какая теперь разница? Как это может остановить начатое? Ну вот, вы все знаете. Ну и что?

И она задумчиво смотрит на молот.

— Никогда я не чувствовала себя такой живой… Ты знала это? Все, что тяжким грузом лежало на сердце, все, что не давало мне говорить… Все это развеивается с каждым ударом молота…

И Рада снова поднимает молот и начинает бить им по металлу.

— Да к демонам все, — бормочет Мулагеш.

Она кладет «карусель» в кобуру и делает шаг вперед. Рада оборачивается, потрясая молотом, но по ней видно, что она не знает, что с ним делать, — похоже, она действительно не ожидала да и не хотела конфликта. Мулагеш хватает Раду за запястье своей правой рукой, разворачивает ее и со всей силой бьет под правое колено.

В колене Рады что-то влажно щелкает. Крича от боли, она падает на пол, молот со звоном ударяется о наковальню. Мулагеш даже не смотрит в ее сторону. Она идет к стойке с мечами и начинает хватать их и кидать на угли.

Рада перестает кричать — теперь она смеется. И поднимает свою металлическую маску. Перепачканное пеплом лицо ее совершенно безумно, но это совсем не та маленькая робкая женщина, которую Мулагеш видела последние недели.

— Ты действительно считаешь, что это поможет? Думаешь, сможешь их таким образом уничтожить? Ну разве что за несколько недель… Генерал, уже слишком поздно.

— Ты отправилась на Клыки Мира, не правда ли, Рада? — говорит Мулагеш, раздувая мехи. Мечи раскаляются, но не до нужной температуры. — Взяла лодку, может, наняла кого-то из горцев. Ты нашла меч Петренко. Он перенес тебя в Город Клинков, чтобы ты смогла учиться у него. Но Страж отказала тебе, потому что ты не была достойна Города.

— Да, я не убивала, нет, — тихо говорит Рада. — Но я знаю смерть. Прекрасно знаю. Мы всегда вместе, как вам, генерал, отлично известно.

— Тогда какого демона ты лишний раз зовешь ее в мир? — рычит Мулагеш. — Ты испытывала свои мечи на невинных людях в деревнях! Ты сидела и смотрела, как люди убивали своих близких!

— Я должна была убедиться, что это сработает, — все таким же тихим мягким голосом отвечает она. — Я должна была знать, что мечи скованы правильно, что они имеют связь с Городом Клинков. Их так трудно делать…

— Сработает? С ума рехнуться! Ты еще и туннель в тинадескитовые шахты прокопала, ты воровала его, чтобы сковать эти мечи! Проклятье, ты такая хитрая, Рада, но ты что, сдурела? Не понимаешь, к чему это ведет? Ведь эти твари перебьют не только сайпурцев, но и континентцев!

— Конечно, понимаю, — говорит Рада. — Естественно, понимаю.

— Тогда почему ты делаешь это, ради всех морей?