— Конечно, Лалит.

Она прижимает протез к боку, когда выходит из крепости. Да, культя болела всю ночь, с тех самых пор, когда она стояла под дождем и смотрела, как Божество выбирается из моря. Однако то, что она планирует сделать сегодня ночью, никак не связано с протезом и болями.

Какие высокие холодные стены вокруг этого цеха. А крыша — брезентовая. Ну и как нам расколоть этот орешек?

* * *

Следующим вечером Мулагеш опять идет по дороге вдоль моря и смотрит на волны. Теперь на тропинке она не одна: то тут, то там кучками стоят дрейлинги — ждут прибытия Сигруда, потерянного и вновь обретенного принца угасшего королевского рода, зачинщика и участника переворота, который положил конец господству князьков-пиратов, и одного из основателей недавно появившихся на свет Дрейлингских Соединенных Штатов. Дрейлинги тихо переговариваются между собой, гадая, будет ли Сигруду попутный ветер, насколько поврежден его корабль и что произойдет потом — может, это предвестие дальнейшей экспансии новорожденного государства. На Мулагеш особо не обращают внимания — та замотана в свой черный кожаный плащ, под которым скрывается громадных размеров электрический фонарь. Сайпур может похвастаться технологическими прорывами во многих областях, но к батарейкам это, увы, не относится.

И тут всякое дыхание замирает — из ночи на них идет корабль под всеми парусами. Некоторые порваны и обтрепаны — очень похоже, судно подверглось нападению и отбивалось.

— Это он! — шепчет один из дрейлингов. — Это он!

— А что случилось с кораблем?

— Ты дурак? Забыл, что довкинд поклялся покончить с пиратством на наших берегах? Что еще он мог делать в море?

У Мулагеш тоже замирает сердце при виде корабля. Сигруд, не считая Шары, — один из немногих, кто пережил те безумные дни в Мирграде. А еще он единственный человек в мире, который может поверить, что она видела давно умершее Божество прошлой ночью. Но ему пока не надо говорить об этом. Пока не надо. Кроме того, у нее есть свои делишки, хе-хе. И Мулагеш разворачивается и направляется в сторону гавани.

Последние пять лет ее жизни прошли в тени Шары Комайд — и теперь ей трудно почувствовать себя умной. Но, пока она наблюдает за толпой дрейлингов, направляющихся к штаб-квартире ЮДК, ее наконец осеняет.

Естественно, все дрейлинги захотят хоть одним глазком увидеть своего довкинда, их потерянного (пусть уже нашедшегося) наследника трона. Естественно, они потеряют бдительность и с прохладцей отнесутся к своим обязанностям. Сегодня, и только сегодня, у нее есть шанс проникнуть за железные стены испытательно-сборочного цеха Сигню.

Сердце начинает биться чаще, когда она пробирается на стройку. Укрывшись в тени крана, она примечает, где и когда проходят патрули. Мулагеш двигается быстро и бесшумно, и ей удается разминуться с охраной. И вот она идет через подготовительный цех, затем по балочному цеху, потом по кабельному и наконец попадает в цех с поддонами.

Мулагеш останавливается всего один раз — когда ей нужно миновать сторожевую вышку, на которой установлен ПК-512. Она прекрасно знакома с этим монстром и каждый раз опасается услышать за спиной треск пулеметной очереди. Но нет, как всегда, вышка пуста и чудище дремлет. Она идет дальше.

И вот перед ней возвышается стена сборочного цеха. Тут темно — место скудно освещено, в отличие от других. Она затаивается в тени стены и начинает медленно подбираться к блокпосту. Мулагеш останавливается, когда замечает, что в будке сидит дрейлингский охранник. Тот нервно смолит сигарету, винташ висит у него за спиной. Какой-то он низковатый для дрейлинга, да и, пожалуй, полноватый. Видно, что он очень рассержен.

Прибегает второй дрейлинг с рыжей коротко постриженной бородкой.

— Его корабль уже на подходе!

Коротышка в будке зло отвечает:

— Не говори мне ничего! Даже слышать об этом не хочу!

— Но хоть на минутку-то ты можешь отойти? Лефвен с ребятами уже заканчивают работу — тоже хотят посмотреть. Они загоняют все грузовики на заправку.

Он показывает на северо-восток, чуть ли не на Мулагеш. Та вжимается в стену.

— Да заткнись уже! Ты ж знаешь, мне нельзя пост покидать!

— Но разве…

— Ты понимаешь, что мне за это будет? — отвечает коротышка. — Главный инженер меня утопит, если я отлучусь.

— Ох, — расстраивается рыжебородый. — Это правда, да. Ну ладно, я побежал смотреть, потом все тебе расскажу!

И, попрощавшись, мчится дальше, к штаб-квартире ЮДК.

Мулагеш задумывается, а потом крадучись идет вдоль стены в обратном направлении. И замедляет шаг, когда слышит рев моторов.

Это заправочный док топливного цеха, и задняя его часть упирается прямо в железную стену. Она наблюдает, как дюжина здоровенных заправочных машин паркуется и застывает на предписанных местах китовыми тушами. Через двадцать минут всякое движение в доке прекращается. Мулагеш видит, как водители выпрыгивают из кабин и бросают ключи в специальный ящик. Потом начальник — видимо, тот самый Лефвен — запирает ящик и идет вслед за всеми.

Мулагеш смотрит на грузовики. Какой они высоты? Футов пятнадцать-шестнадцать, не менее. А потом она оценивает стены — в них высоты немногим больше двадцати футов.

— Хм, — говорит она.

Чуть подождав, Мулагеш бежит через весь цех к ящику с ключами. Отмычку она в руках никогда не держала, да и не вскроешь замок одной рукой… Поэтому она хватает попавшуюся на глаза монтировку и отжимает засов на ящике.

Ей повезло — замок поддается и со скрежетом открывается. Да уж, тщательнее нужно было запор привинчивать, тщательнее… Она берет ключ с нужным номером, находит грузовик и заводит его.

Попробуй, однако, управиться с такой махиной… Она всегда терпеть не могла водить машину, особенно после ампутации руки. А тут еще за спиной несколько сотен галлонов легковоспламеняющегося топлива… Но, несмотря на все это, она медленно и неуверенно сдает задом и останавливается, только когда задний бампер упирается в стену.

Она выскакивает из кабины, хватает первую подвернувшуюся замасленную веревку, забирается на крышу грузовика и бежит к стене. Стена выше грузовика футов на семь, но это не проблема. Мулагеш привязывает веревку к торчащей сзади ручке и перекидывает ее через стену. Веревка шлепается на брезентовую крышу цеха.

Так, теперь понять бы, что с этим со всем делать.

— Рука-то одна, демон ее побери… — бормочет она.

Надо собраться. Она подпрыгивает, и ей удается перекинуть через стену локти. Брезентовая крыша продавливается, и у Мулагеш получается хорошо зацепиться. Повисев так несколько минут, она задирает правую ногу и перекидывает лодыжку через стену. А потом подтягивается, оседлывает край и переводит дух.

Сидит она устойчиво, ура. Мулагеш вытаскивает боевой нож и вырезает в крыше дырку, в которую могла бы пролезть. А что там, под брезентом, ну-ка? Но ничего не видно — темно и темно. Хорошо, что она догадалась прихватить фонарь, пусть он и весит все десять фунтов.

Мулагеш сбрасывает вниз веревку, затем перекидывает фонарь на грудь и включает его — как там веревка, далеко ли от пола, можно ли будет спрыгнуть. Веревка-то достает, но… а это что такое? Вот это вот, рядом?

Что-то не то здесь, что-то не то…

— Это что еще за хрень… — шепчет она.

Потом вцепляется в веревку рукой и медленно-медленно съезжает вниз. Оказавшись на полу, она снова включает фонарь, разворачивается и…

— Срань господня… — ахает она.

* * *

Вближайшей футов пятнадцать высоты; в ней — в смысле в безукоризненно сработанной статуе: это мужчина, сидящий на полу со скрещенными ногами. Он абсолютно лыс, и вид и поза его расслаблены и спокойны. Спина прямая, ладони на коленях. Вот только он сидит, пронзенный девятью длинными мечами — мечи по самую рукоять всажены в бока, спину и живот, острия клинков торчат из пробитого насквозь тела. Эти клинки, по идее, должны пронзить все важные органы, и тем не менее мужчина смотрит вдаль с совершенно спокойным лицом, словно затаив дыхание. Статуя выточена из какого-то бледно-белого камня, возможно, мрамора, но она вся облеплена ракушками и прочими морскими тварями. Умиротворенное лицо портит целая колония рачков, которая расползается вверх по шее и до самой скулы — от этого кажется, что у мужчины что-то не в порядке с кожей.

На лбу у него вырезан рисунок — отрубленная рука, вцепившаяся в рукоять меча. Сигила Вуртьи.

Мулагеш изумленно оглядывает статую, призрачно белеющую в свете фонаря. Одно колено мужчины выше другого — его поставили неровно, словно бросили с высоты в грязь. На земле — отпечатки шин: похоже, сюда заезжает какая-то крупная техника.

Мулагеш наконец берет себя в руки и смотрит, что еще тут есть. Брезентовый полог слабо пропускает свет: луна заливает его белым, сияние ее едва просачивается, и оттого кажется, что Турин оказалась внутри гигантского барабана или лампы из кожи какого-то огромного животного; пересекающиеся узором швы у нее над головой напоминают разветвленную систему сосудов. Она в состоянии разглядеть лишь то, что освещает фонарь, однако… да тут их дюжины, этих статуй…

А может, и не дюжины. Может, сотни…

Мулагеш отводит луч фонаря от статуи пронзенного мечами мужчины и освещает следующий объект — что-то вроде массивного каменного стола, который весь покрыт резьбой в виде рогов, клыков и костей. Стол тоже стоит в грязи, перекосившись, по бокам он весь замызган солью и илом. Какая странная, нездешняя красота… А вот и сотни крохотных подставок под тоненькие свечи — с этой стороны люди подходили и преклоняли колени… В центре что-то вроде купели — может, кого-то в ней омывали. А может, из этого углубления пили, кто же теперь скажет наверняка…

Мулагеш идет дальше, переводя луч фонаря с одного… э-э-э… ну, скажем, предмета на другой. Статуи почему-то кажутся не статуями, а автоматами или механизмами, только неизвестного назначения и непонятно как устроенными.

Вот колонна, покрытая резьбой, изображающей человеческие зубы. Дверной проем в виде двух склоненных друг к другу мечей. Трон, словно выросший из рифовых кораллов. На всех давно поселились морские анемоны, рачки и мидии. С других свисают подсохшие завитки водорослей. От этого статуи кажутся погруженными в глубокий траур. Но все они в прекрасном состоянии — без сколов, без царапин…

— Это все наследие древнего Вуртьястана, — вслух говорит Мулагеш. — Они ведь подняли их со дна, не правда ли?

А ведь Сигню утверждала, что с глубины они поднимают лишь ил и строительный мусор. А эти статуи — да они кажутся только вчера изваянными! А почему никто о них не знает? Странно это все…

Хотя… хотя она понимает, почему никто не знает о происходящем. Вот черный шар, который против всех законов физики удерживается на тоненькой мраморной колонне. При виде его волосы на руках Мулагеш встают дыбом. На шаре — бесчисленные отпечатки рук, словно кто-то поддерживает его со всех сторон, и из глубины души всплывает мысль: а ведь этот шарик до сих пор держат, до сих пор прикладывают к нему ладони — просто поддерживающие стали невидимками…

Это все за милю попахивает Божественным. А чего больше всего боится цивилизованный мир? Правильно, слухов о возрождении Божественного в Вуртьястане.

А вот следующая статуя вызывает в Мулагеш чистый, беспримесный ужас. Над ней нависает массивная фигура адепта Вуртьи. В руке у него — гигантский меч, на плечах и на спине топорщатся рога и кости, а на лице — та самая маска с едва намеченными человеческими чертами, тут же напоминая Мулагеш о посетивших ее в шахте видениях. На адептах была такая же броня, и выглядела она так, словно проросла в тело. А еще Турин вспоминает и догадывается, что доспех этот питается кровью, и чем больше ее носитель убивает, тем быстрее этот доспех растет. На каменном гиганте броня разрослась так, что под ней с трудом угадывается человеческое тело — возможно, оно также мутировало… Очень хочется надеяться, что статуя несколько преувеличивает реальные размеры — это чудище на четыре добрых фута выше обычного человека.

А что там на постаменте у нас написано? Ага. «Жургут».

Мулагеш вытаскивает свою папку и смотрит на запись, сделанную в комнате Чудри. Ту самую, за авторством самого Ефрема Панъюя.

Клинок и рукоять имели разные значения для вуртьястанцев. Клинок символизировал атаку, нападение, агрессию, в то время как рукоять в виде отрубленной руки сына святого Жургута была символом жертвенности.

— Вот этот монстр — святой у них? — вслух удивляется Мулагеш.

Жуть какая… Чудовище с торчащими отовсюду рогами, костями и зубами — да такое в страшном сне не увидишь… А представить, что такое вот встретится тебе в яви — это… это…

— Кошмар, — шепчет она.

Что там говорила Гожа? Устрашающе огромная фигура, выходец из кошмарного сна…

Мулагеш выключает фонарь и прикрывает глаза, чтоб дать им привыкнуть к темноте.

А потом снова разглядывает статую Жургута — из темноты проступает что-то человекообразное и усаженное иглами.

— Человек из шипов, — тихо говорит она.

Неужели это оно? Неужели человек, которого Гожа рассмотрела на поляне с угольными кучами, был облачен в доспехи адепта Вуртьи? А ведь Турин сама считала, что эти убийства носили ритуальный характер. И доспех адепта мог составлять часть ритуала, каким бы он там ни был…

Но Гожа еще сказала, что человек тот внушал ужас своим ростом и совсем не походил на обычного вуртьястанца. Но таких людей больше нет! Чтобы разрастись до подобных размеров, необходимо вмешательство Божественного.

А еще эти тела на ферме, изуродованные так же, как восемьдесят лет назад сайпурские рабы.

Так. Неужели правда? Неужели вполне реальный адепт Вуртьи совершил все эти жуткие злодеяния? А как такое чудище пережило Миг?

И тут раздается громкое лязганье, эхом отдающееся среди статуй. Цех заливает ярким белым светом — включились электрические лампочки на стенах.

— Какого…

За ее спиной раздается скрежет металла. Мулагеш оборачивается — так и есть, огромная железная дверь начинает приоткрываться.

— Твою мать, — бормочет Турин и прячется за постаментом.

И прислушивается.

Кто-то говорит. Еще она слышит чьи-то шаги. Их несколько, этих людей, ноги их чавкают в грязи.

Сигню произносит:

— …я не понимаю, из чего сделана облицовка. Это не обычный камень. Что бы это ни было, оно не похоже на статуи, которые лежат у берега Солды. Так или иначе, но есть два типа изваяний, служившие двум разным целям. Одни использовались для чего-то. Другие были чисто декоративными. Те, что лежат у берега, — декоративные, их ваяли из обычного камня. И этот камень подвергся эрозии с годами и в результате смены климата. А эти… М-да. Они прочнее. И тяжелее. Сколько ни старались, даже кусочка не удалось от них отбить. Мы даже для анализа ничего не можем отколоть. Видимо, тут дело в том, как их изготавливали. Нам такого еще не попадалось. Мы также предполагаем, что они не божественного происхождения, потому что они бы рассыпались в прах, когда Вуртья умерла. Похоже, древние вуртьястанцы хранили многие тайны — и это помимо того, что делалось с непосредственно божественной помощью.

Мулагеш осторожно высовывает голову — Сигню разговаривает с богато одетым дрейлингом. На нем темно-красные одежды, на голове — церемониальный убор — меховая шапка, обильно расшитая золотом. Сигню стоит бледная, зажатая. Она явно не в своей тарелке, куда только подевалась ее былая харизма.

Не очень понятно, почему она так обеспокоена присутствием этого человека. На том белые меховые перчатки, белые меховые сапоги и белый меховой пояс — с виду обычный щеголь. И тут человек поворачивает голову, чтобы поскрести щеку, и Мулагеш видит блестящий золотой кругляш, прикрывающий один глаз.

Во имя всех морей. Это же Сигруд.

Она продолжает изумленно разглядывать его смешную богатую одежду, золотые кольца на руках, свисающую с шеи цепь.

Проклятье, да он как на парад нарядился!

* * *

Мулагеш с трудом сдерживает смех. Кому сказать, что этот хлыщ — доверенный агент Шары Комайд, на счету которого бесчисленное количество убийств!

И тут он начинает говорить — и да, голос не изменился: басовитый и хрипловатый, словно вымоченный в темном эле.

— А для чего, — медленно говорит он, — они предназначались?

— Что? — сердито переспрашивает Сигню. — Статуи?

— Да, — говорит он. — Ты сказала, что они для чего-то использовались. Так для чего?

— Да мы понятия не имеем! Понятия не имеем, что они там делали или делают до сих пор!

В голосе слышатся злость и нетерпение, и ответ звучит грубо. Сигню спохватывается и продолжает уже спокойнее:

— Мы заметили, что на всех статуях вырезаны имена, иногда не на самом заметном месте. Кто-то полагает, что это что-то типа памятника над могилой усопшего. А другие похожи на маленькие саркофаги. Вот здесь стоит такой — весьма скромный, похожий на коробку, но мы ничего в них не нашли. И непонятно, как там тело могло лежать. Зато ясно, что там было… оружие.

— Оружие?..

— Да, в каждом лежало оружие. В каждом таком саркофаге есть небольшое возвышение, на которое, как мы поняли, укладывали меч. Но их мы не нашли. Наверное, они исчезли во время Мига, а возможно, их смыло морем, когда древний город пал.

Сигруд некоторое время молча разглядывает изваяния. Воспользовавшись паузой, Сигню продолжает:

— Благодаря нашему контакту в крепости нам удалось получить список тестов на божественное. Это такие методы, с помощью которых можно определить, есть ли следы божественного в… вещах. Или предметах. Все изваяния обследованы, и все с отрицательным результатом. Этого должно быть достаточно, разве нет?

Сигруд молчит.

— Разве нет? — зло спрашивает Сигню.

— Я слышал, — спокойно говорит он, — что однажды в тебя стреляли.

— Что?

— Кто-то в тебя выстрелил. Пуля срезала прядь волос. Это правда?

— Ах, это. Ну да, это случилось некоторое время тому назад. Но мы с тех пор усилили охрану.

— А взрывчатка? Вы рассматриваете ее как потенциальную угрозу?

И он смотрит на Сигню, и единственный его глаз странно поблескивает.

— Да, — коротко и сердито отрезает Сигню. — Но это все безосновательные страхи. Итак. Вернемся к теме нашего разговора. Наша служба безопасности справляется с охраной объекта. Если бы мы допустили ошибку, главы племен потребовали бы передать им статуи. Так что план мой заключается в том, чтобы использовать изваяния как дополнительный рычаг давления на глав племен: они нам — право пользования гаванью, мы им — статуи. В противном случае мы поставим министерство в известность, и, поскольку это Вуртьястан, я уверена, что министерство конфискует их и отправит на экспертизу. Длительную весьма. И в результате они так и останутся в руках сайпурцев.

Молчание.

— Как ты считаешь, хорошая это стратегия? — спрашивает она. — Или ты хочешь… что-то в ней поменять?

Сигруд продолжает молчать.

— Так как? — не выдерживает Сигню.

В конце концов он пожимает плечами:

— Я в тебя верю.

Сигню изумленно смотрит на него. Изумленно и подозрительно.

— Ты… веришь в меня? То есть ты считаешь, что это хорошая идея?

— Я этого не говорил. По мне, так это дерьмо лучше выбросить с концами в океан. Я ненавижу божественное, дохлое оно или живое. Но ты — не я. Ты — это ты. И если ты думаешь, что идея хорошая, что ж, поступай, как считаешь нужным.

Сигню так опешила, что долго не может найтись с нужными словами:

— Почему?

— Почему что?

— Почему ты разрешаешь мне сделать это, хотя считаешь, что это плохая идея?

— Потому что… — тут Сигруд испускает глубокий вздох, — я думаю, что у тебя получится.

— Что-то ты не очень-то этим обрадован.

Сигруд снова молчит в ответ.

— Я терпеть не могу, когда ты отмалчиваешься, — говорит Сигню. — И да, эти игры в молчанку вовсе не лучшая тактика.

— Дело не в тактике. Я просто не знаю, что сказать. — Тут он снова замолкает. — Я хотел спросить… Сколько раз тебя уже пытались убить?

— Зачем тебе это знать?

— Потому что я хочу знать.

— Это неважно.

— А я думаю, что важно.

Сигню презрительно фыркает.

— Значит, уже несколько раз. Ты считаешь, оно того стоит? — спрашивает Сигруд. — Что это нормально — рисковать своей жизнью ради стройки? Если ты погибнешь на этих берегах, под этими кранами, ты посчитаешь, что жизнь прожита не зря?

Сигню скрещивает руки на груди и смотрит в сторону.

— Это что-то новенькое.

— Почему? Разве мне не положено беспокоиться за судьбу своей дочери?

— Ты хоть знаешь, — взрывается Сигню, — сколько раз нас с мамой и Карин пытались убить, пока мы жили здесь? Сколько раз мы голодали и едва не умерли? Тогда это тебя совсем не беспокоило!

Длинная пауза.

— Мы… — Сигруд пытается подобрать слова. — Мы уже говорили об этом. Мы…

— Да, говорили, — отвечает Сигню. — Мы говорили, потому что ты хотел, чтобы мы говорили на глазах у других людей. Да это же абсурдно! Ты столько раз рисковал жизнью ради жутких, безобразных целей, а теперь вдруг спрашиваешь, стоит ли рисковать жизнью ради чего-то пристойного?

Сигруд ошеломлен и явно не знает, что сказать в ответ.

— Иногда я забываю, насколько ты еще молода.

— Нет, — отрезает она. — Это ты забываешь, что вообще ничего обо мне не знаешь.

Она смотрит на часы.

— Мне нужно связаться с Бисвалом и Надар на предмет вашей встречи. Можешь оставаться здесь сколько захочешь и уехать, когда пожелаешь.

И она поворачивается и уходит через лес статуй от отца. Уходит, не оборачиваясь. Железная дверь с лязгом закрывается за ней.

Сигруд печально вздыхает. И неспешно скользит грустным взглядом по брезентовой крыше. Потом громко говорит:

— Все в порядке, Турин. Можешь выходить.

* * *

Мулагеш выглядывает из-за постамента.

— Ты когда меня заметил?

— Сразу же, — отвечает Сигруд. Покрытое шрамами, обветренное лицо его до сих пор печально. — Ты кремом для чистки сапог… злоупотребляешь. Я бы признал его запах где угодно.

— Вот это всегда меня пугало, как ты можешь такие запахи унюхать.

Мулагеш поднимается, отряхивает штаны от грязи и подходит к нему:

— Благодарю за то, что не сдал. Как-то так.

Он пожимает плечами:

— Это не мое дело. Я так понял, Сигню отказалась показывать тебе, что здесь находится?

— Ну да. Поэтому я решила наведаться сюда сама. — Тут она мнется и замолкает. — Прости, что подслушала все это.

— Да уж… Я тут пытаюсь социализироваться, — и он поднимает руки и оглядывает свою одежду, — но пока не очень-то получается. Остальным рядом со мной тоже нелегко.

— Да. Ты выглядишь… — Она хотела польстить, но передумала. — Ты выглядишь по-другому.

— Проклятые шмотки. Тьфу! — И он срывает шапку и повязку с глаза и вышвыривает их в темноту. Поворачивается к Мулагеш, и та видит привычную пустую, прикрытую веком глазницу. — Без них мне проще человеком себя почувствовать.

— Шапка-то, небось, дрекелей двести стоит.

— Вот пусть эти призраки ее и забирают.

И он поднимает глаза на нависающие над ними, словно хищники, гигантские изваяния.

— Во имя всех морей… Ты только посмотри на них. Кто бы мне раньше сказал, что моя страна будет проливать кровь и пот, чтобы выволочь вот это вот из океана…

— Девочка твоя хитрющий план разработала, — говорит Мулагеш. Она подходит к статуе святого Жургута, чиркает спичкой о мрамор и закуривает. — В смысле шантажировать племена — это может сработать. И в жилах у нее кровь не водица, я смотрю, течет. Взять и спрятать такие штуки под самым носом у военных… Я бы восхитилась, но злость забарывает.

— Она очень умная и хитрая. Как я и сказал — у нее получится.

Повисает неловкое молчание. Сигруд оглядывает Мулагеш с ног до головы.

— Я смотрю, у тебя все в порядке.

— Как и у тебя. Ты, должно быть, порезвился во время переворота…

— А-а-а… — Сигруд отмахивается. — Какой там переворот, одно название. Даже вмазать по морде как следует не получилось. Это походило на придворные танцы — все шаги намечены, я лишь следовал от одной фигуры к другой. Все сделала Шара, хотя никто этого не знал.

— Как всегда.

— Как всегда. А как насчет тебя, повоевала еще где-нибудь?

— Куда там… Они засадили меня за письменный стол. А когда я вышла в отставку, то пристрастилась к бутылке. Так что нет — никаких больше шрамов и ампутированных конечностей. По крайней мере, сейчас. А ты, я смотрю, никаких увечий не получил — если, конечно, они не скрываются под твоей королевской мантией.

— Э-э-э, нет. Не совсем. — И он оттягивает нижнюю губу, под которой обнаруживается полное отсутствие жевательных зубов с левой стороны. А вокруг губы — шрам, какой остается от сломанной челюсти.

— Ничего себе! Тебе что, из пушки в лицо пальнули?

— Да нет, засадили плотницким молотком. Так что суп есть, да и выпивать у меня особо не получается. Три года назад мы взяли на абордаж корабль пирата Линдибьера… Ты слышала о нем? О Линдибьере?

— Не-а.

— Ну и ладно, — и он задумывается. — Говнюк был редкостный.

— Понятно.

— Ну так вот. Берем мы его на абордаж, убиваем вроде почти всех и тут обнаруживаем юнгу — прятался на корме. Я к нему подхожу, смотрю, ему еще и четырнадцати, похоже, нет. Ну я его и пожалел. Спрашиваю: «Ты голодный? Воды дать тебе?» И он на меня смотрит, а потом как прыгнет…

И Сигруд постукивает по левой щеке.

— С молотком этот мальчишка хорошо умел обращаться, да.

Сигруд мрачно отворачивается.

— В общем, задушил я его и в море скинул. Пусть его рыбы сожрут и на говно переведут, да поскорее. Долго я после этого поправлялся. Вот тогда они и сделали меня канцлером. В смысле, моя жена сделала. Сказала, чтобы жизнь мне спасти.

— Твоя жена?

— Да. Хильд. Она… — Тут он надолго замолкает. — Она как Шара. Или как Сигню. Очень, м-м-м, хитрая. Она тоже канцлер, кстати. Но более важная персона, чем я, — что-то типа канцлера, который других канцлеров назначает. Она меня и назначила, да. Но я же знаю, что гожусь ровно две вещи делать: охотиться и за пиратами гоняться. А они меня засадили за стол. Запихнули в красивый большой кабинет, где я никого не вижу и меня никто не видит. Хотя я настоял, чтобы меня отправили за Кварнстремом, когда он на деревню напал. Ты слыхала о таком? Пират Кварнстрем?

Мулагеш качает головой.

— А. Ну ладно. Тот еще говнюк.

— Я смотрю, все пираты друг на друга похожи.

— Да. Мы так увлеклись работами в гавани, а наши сраные шишки так замечтались о прибылях, что мы забыли, каковы они, эти пираты. Сколько мы лет потратили на то, чтобы их извести? Два? Три? Прошло три года, и мы все позабыли, одна печаль была — порт построить. Так что я — мигом на корабль, и пошли мы их преследовать. И почти догнали, милях в шестидесяти отсюда. Но они повредили нам мачту, ядром на цепях. Трусы, что с них возьмешь.

— Что-то такое я слышала, да.

А ведь жену Сигруда можно понять: не стоит выпускать на публику мужика, который вот так — «сраные шишки» — отзывается о кабинете министров.

— Так ты здесь, потому что у тебя мачта повреждена.

— Отчасти да. Несколько месяцев тому назад Сигню отправила в ЮДК запрос на одобрение своего плана. Я хотел сам посмотреть, как оно и что, а ремонт корабля — хороший предлог. Кстати, а ты что здесь делаешь? Не ожидал тебя увидеть в таком месте.

— Шара, — говорит она, словно это все объясняет.

— Вот оно что. Твоя отставка — часть ее хитрого плана?

— Нет. Это было мое решение. А она меня втянула в игру.

— Плохо, когда старого вояку вытаскивают снова на поле боя. И что это за игра?

К счастью, Сигруд не расспрашивает об обстоятельствах ее ухода, потому что сил уже нет отвечать всем на эти вопросы.

— Они обнаружили рядом с фортом что-то вроде рудной жилы, металла. Шара беспокоится, что он может быть божественного происхождения.

Они садятся на постамент статуи святого Жургута, и Мулагеш вкратце рассказывает о том, что приключилось с Сумитрой Чудри, и о ее исчезновении. Сигруд внимательно слушает, попыхивая трубочкой — старой своей трубкой, не милой вещицей из слоновой кости, а грязной, поцарапанной, дубовой трубкой, которую он всегда носил с собой. И вдруг Мулагеш чувствует себя расслабленной и открытой — давно с ней такого не случалось, несколько недель уж точно. В какой-то момент ее посещает беспокойная мысль: а не слишком ли она откровенна? Все-таки секретное задание… А плевать. Пусть будет как будет. Они с Сигрудом прошли через огонь и смерть рука об руку, а потом долгие недели лежали в госпитале на окраине Мирграда, прикованные к постели. Впрочем, Мулагеш так и не сумела простить Сигруду, что тот быстро пошел на поправку и выздоровел — это, кстати, привело в крайнее изумление докторов, которые уже списали его в утиль и в крайнем случае пророчили грустное будущее калеки. Мулагеш выздоравливала дольше и мучилась сильнее, сражаясь с инфекциями, чтобы спасти то, что осталось от ее руки.

Выслушав ее рассказ, Сигруд долго молчит.

— Так что, ты говоришь, там за руда?

— Это связано с проводимостью. Такая штука, которой запитывают лампы. И они полагают, что смогут… ну, не знаю, запитать больше ламп. Сделать это быстрее и легче.

Сигруд непонимающе взглядывает на нее:

— В смысле. Быстрее? Как можно сделать свет быстрее?

— Да демон его знает. Хрень какая-то инженерная. Я пыталась сказать, что в этом не секу, но они меня, мгм, взяли за это самое и заставили.

Он качает головой, оглядывая статуи и возвышающуюся над цехом штаб-квартиру ЮДК.

— Смотри, куда они нас запихнули.

Он поднимает глаза на белоснежную, как выбеленная кость, арку.

— Может, им следует оставить нас здесь, среди обломков прошлого величия.

— Подожди, это еще не все. Я вчера ночью видела… В общем, увидела я такое, что только ты, Шара и…

Однако ее прерывает скрежет открываемой железной двери. Они оба поднимают глаза — к ним идет Сигню.

Сигню замечает их и останавливается как вкопанная. Затем резко и зло кивает: мол, именно этого я и ожидала. И шагает к ним.

— Ах, — говорит она. — Волшебно, волшебно…

Ну вот почему, почему она, Мулагеш, на несколько десятков лет ее старше, чувствует себя как пойманная за шалостью школьница? Она поднимается и говорит:

— Добрый вечер, главный инженер Харквальдссон. Прекрасная ночь, не находите?

— Я так понимаю, это вы взломали ящик с ключами в заправочном цехе, угнали грузовик и перелезли через стену?

— Почему это сразу — угнала? Я не выезжала с парковки.

— Знаете, а вас могли подстрелить.

Сигруд встает:

— Так, не…

— А вы попробуйте, — говорит Мулагеш. — А потом попробуйте объяснить, где меня подстрелили. Вот смотрю я вокруг и думаю: вы по уши в дерьме, главный инженер Харквальдссон.

— Вы же сайпурка. Я так и думала, что вас встревожит такое количество божественных артефактов — пусть даже их хорошо охраняют.

— Именно так. И да, как сайпурка я думаю, что вы поступили очень хреново, не рассказав нам об этом. Хотя… Я так понимаю, что это ваш козырь в рукаве. Отдадите его — и как вам продолжать дальше переговоры с племенами?

Сигню морщит лоб, пытаясь понять, как Мулагеш удалось разгадать ее план.

— Я тут пряталась, — говорит Мулагеш, обводя сигариллой цех. — И все слышала.

Сигню заливается ярко-розовой краской.

— Да как вы посмели! Это… это… — И она оглядывается на отца. — Ты что, так и будешь молчать?

Сигруд пожимает плечами с удивленным видом:

— А что, по-твоему, я должен сказать?

— Что-нибудь авторитетное! И полезное! Для начала, да! Ты еще спрашиваешь, что ты должен сказать, поди-ка! Эта женщина подслушала приватный разговор!

— Не то чтобы это был ваш семейный секрет, — говорит Мулагеш. — Или конфиденциальные корпоративные сведения. Это, главный инженер Харквальдссон, угроза национальной безопасности. Все это демоново кладбище.

— Но это же просто статуи! — с негодованием восклицает Сигню. — Мы протестировали их на божественность, все результаты вышли отрицательными! Если бы мы нашли хоть след божественного присутствия, я бы немедленно поставила в известность крепость!

— Да, и эти тесты вам подогнал кто-то из крепости, — говорит Мулагеш. — Вы же, наверное, не захотите, чтобы я разоблачила человека, который был с вами в контакте?

Сигню слегка бледнеет:

— Это не имеет никакого отношения к Сумитре Чудри.

— Вы так в этом уверены? А может, у вас есть еще какие-нибудь секреты от меня, Сигню? Или это был единственный? Потому что, если я шепну на ушко Бисвалу о том, что здесь происходит, он вашу стройку по камушку разнесет. Просто на всякий пожарный случай.

Сигню так и стоит с открытым ртом, не зная, как быть дальше.

— Эта… эта женщина подвергает риску нашу страну! Все провалится в тартарары, если мы оплошаем с работами в гавани! И ты и дальше будешь стоять и смотреть?

— Ты умная девочка, Сигню, — говорит Сигруд. — Поэтому должна понять: тебя загнали в угол. Если у тебя есть что сказать — скажи ей.

Сигню в отчаянии вздыхает:

— Я рассказала все, что знала, о Сумитре Чудри. Я никогда ничего не скрывала!

— Посмотри мне в глаза, — говорит Мулагеш, подступая ближе. — И повтори мне это.

Ледяные глаза Сигню ярко вспыхивают:

— Я клянусь, генерал. Я клянусь.

Мулагеш некоторое время пристально смотрит ей в глаза, затем кивает:

— Ну хорошо. Я тебе верю. Пока.

— А… а статуи… вы ведь…

— Не буду о них шептать на ушко? Не знаю, я еще не решила. У меня и так забот полон рот, так что я не хочу дополнительных осложнений.

— Я так понимаю, нам придется довольствоваться этим. Пока, во всяком случае. А теперь, если мы уже закончили угрожать друг другу, можно я отведу отца на встречу с Бисвалом? И где твоя шапка?

Сигруд пожимает плечами:

— Ветром унесло.

— Ну ладно. Мы подыщем тебе другую. Идем. Нам пора.

Все трое направляются к выходу из цеха. Сигруд кашляет и что-то бормочет про то, как он бы с удовольствием побыстрее оказался в штаб-квартире и лег спать.

— Твои комнаты уже готовы, — сердито отвечает Сигню. — Мы разместим тебя в сьюте под маяком.

— О, — говорит Сигруд.

— Это лучшие комнаты в здании, — сообщает она.

Вот как у нее так получается — вроде бы пару слов всего сказала, а как злобно.

— Мне это вовсе не нужно, — возражает Сигруд. — Приходилось мне спать в местах…

— Я знаю, — отрезает Сигню. — Но это не имеет никакого отношения к делу. К делу имеет отношение то, что ты довкинд и все ждут, что мы примем тебя как положено. Если бы я тебя отправила в стандартную комнату в рабочем общежитии, они бы подумали, что я не выказываю тебе должного уважения.

— Тогда… тогда я скажу им, чтобы не смели так думать! — резко возражает Сигруд. — Я скажу им — пусть своим делом занимаются!

— Так тоже нельзя делать! Они подумают, что ты меня выгораживаешь! Это раньше ты был никто, а сейчас… сейчас люди ждут от тебя великих дел!

— Ты прямо как твоя мать, — бормочет Сигруд.

— Если это значит, что я умная, то да, я как мама и считаю это компли…

Мулагеш перестает вслушиваться в их разговор. Она еще не была в этой части цеха, потому не видела массивную, футов пятнадцать высотой статую у железной стены. Самый вид ее заставляет Мулагеш встать как вкопанная. И сердце словно пронзает острой льдинкой.

Она тут же ее признала. Еще бы нет! Ведь именно ее, точнее, ту, с которой статуя была изваяна, Мулагеш видела той ночью: как она вставала из моря и клала огромную ладонь на утесы. И даже жуткие сцены на нагрудной броне врезались ей в память — она видела их, эти ужасы, вздымающиеся стеной перед ее ошеломленным взглядом.

— Вуртья, — шепчет Мулагеш.

Она застывает перед статуей. Изваяние такое бледное, что кажется — лунный свет пронизывает его насквозь, будто статую слепили из белейшего и чистого снега. Она стоит на постаменте, а у ее ног — купель, такая большая, что кажется ванной на львиных лапах. А на постаменте выгравированы все титулы:


«Императрица Могил
Стальная Дева
Пожирательница Детей
Королева Горя
Та, что расколола землю пополам».