– Да. Люди и яки могут адаптироваться к жизни в горах, а уж драконы – тем более. Изоляция от холода, более эффективное дыхание, и так далее, и тому подобное. Но им нужно чем-то питаться, а на такой высоте ничего не растет.

В самом деле, поживы для животных почти не имелось даже в долине, где мы разбили бивак.

– Итак, прежде всего: что дракон мог там делать? – сказал Сухайл.

Судя по интонации, это был не столько вопрос, сколько формулировка проблемы.

– Возможно, миграция, – предположила я. – Как известно, дикие яки совершают переходы через бесплодные горные перевалы. Вот и дракон мог оказаться там таким же образом.

Том откинулся назад, оперся на локти, и поднял взгляд к небу, обдумывая эту мысль.

– Тогда имеем несколько возможных вариантов. Первый: Фу ошибается, труп сохранился только один, а то, что он видел на седловине, было просто камнем или наледью странной формы. Второй: здесь погиб не один дракон, пытаясь перебраться через эти горы.

– В этих местах гибли люди, – заметила я. – Вспомните рассказы ньингов. Отчего то же самое не может происходить и с животными?

– И третий: данная разновидность живет стаями, – продолжал Том. – Что для драконов такой величины весьма необычно.

Да, необычно, однако и не исключено.

– Возможно у них, как у эриганских степных змеев, самцы, не имеющие пары, охотятся группами – особенно если состоят в родстве. – Сделав паузу, я забарабанила пальцами по локтям. В последнее время это сделалось привычкой, поскольку я часто крепко обхватывала руками туловище, дабы сохранить тепло. – Только миграция в составе подобных групп абсолютно бессмысленна: ведь группа самцов лишена возможности к размножению.

Внезапно Сухайл фыркнул и разразился безудержным смехом. Сев прямо, Том вместе со мной уставился на моего мужа, словно бы окончательно утратившего здравый смысл.

– Прошу прощения, – сказал Сухайл, кое-как совладав с собой и утерев глаза. – Видимо, это от усталости. Мне вспомнился твой рассказ о тех лягушках, что умеют менять пол по мере необходимости. А затем представилась этакая помесь лягушки с драконом, скачущая по горам своей дорогой…

Тут он проиллюстрировал свои слова взмахами ладони, изображая лягушачьи прыжки через воображаемые вершины.

Я захихикала, но Том задумчиво наморщил лоб.

– Вполне возможно. Нет, не прыжки по горам, но все прочее. Мы уже знаем, что из яйца болотного змея может вывестись детеныш любого пола. А способность менять пол по достижении зрелости оказалась бы для драконов, живущих в подобных местах изолированными группами, весьма кстати.

– Вряд ли это удастся определить по трупу погибшей особи, – заметила я. – Если мы вообще его найдем. Но – да, мысль интересная…

Уж не способны ли к таким изменениям и мьяу? Если гнезда из листьев тамариска и инкубация яиц при высокой температуре способны порождать на свет оранжевых медоежек, плюющихся соленой слюной, кто знает, какие вариации драконов могут возникнуть в природной среде?

Увы, искать ответы на подобные вопросы, сидя у костра в тени Гьяп-це, было невозможно. Пока погода не переменится к лучшему, оставалось одно – строить гипотезы.

* * *

И тут некое доброе божество благосклонно улыбнулось нам с высоты. Проснувшись утром, мы увидели над головами чистое небо, сияющее невообразимо яркой стылой синевой.

Единственным облачком в пределах видимости была легкая дымка, зацепившаяся за пик Гьяп-це, словно прядь белой шерсти (довольно распространенный феномен на подобных высотах). Едва завидев такую удачу, мы бросились за биноклями и принялись осматривать седловину.

Смотреть на нее прямо оказалось довольно болезненно для глаз; нам то и дело приходилось отводить взгляд. Лучи того же самого яркого солнца, что даровало нам превосходный обзор, отражаясь от снега, просто ослепляли – в буквальном смысле слова ослепляли, если забыть об осторожности. Конечно, при нас имелись очки-консервы с дымчатыми стеклами, но если сочетать их с биноклем, картинка утрачивала четкость настолько, что наши старания теряли всякий смысл. Пришлось обходиться без всякой защиты глаз, рискуя зрением по очереди.

– Видите ту горизонтальную полосу голого камня? – сказал Фу. – По-моему, где-то чуть ниже.

Сказано это было не так уверенно, как подобало бы говорить человеку, затащившему нас сюда через полмира.

Мы продолжали поиски. Со временем выяснилось, что горизонтальная полоса голого камня, возле которой ищем мы с Томом и Сухайлом, не та, что имел в виду Фу. Отыскали целую дюжину подозрительных с виду бугорков, всякий раз тратили уйму времени, пытаясь указать на них остальным, после чего понимали, что это всего лишь валуны или груды снега. Но, может быть, нет? Мы разглядывали их так и сяк, спорили о размерах и форме, громоздили догадки на догадки, оптимизм повергал в прах пессимизм и тут же сам терпел от него сокрушительное поражение.

Конец всему этому положил Том.

– Отсюда ничего не разглядеть, – сказал он, опуская бинокль. – Что бы вы ни видели, Фу… если оно еще там, то завалено снегом настолько, что с такого расстояния мы не найдем его никогда.

Я обескураженно поникла головой. Столько усилий – и все напрасно… В иной ситуации я была бы вполне довольна работой с мьяу, но, отправляясь сюда, надеялась на гораздо большее!

И тут мне сделалось ясно, что имел в виду Том.

Подняв голову, я обнаружила, что он смотрит прямо на меня. Я, в свою очередь, взглянула на мужа. Разочарование на его лице сменилось тихой задумчивостью, плечи вздрогнули от беззвучного смеха. Мне даже не потребовалось ничего объяснять.

– Все в руках Господа, – с легкой улыбкой сказал он.

Чендлей окинул нас непонимающим взглядом, но в следующий миг смысл нашего почти безмолвного диалога дошел и до него – проведя в нашем обществе столько времени, он несколько освоился с нашими обычаями.

– Да вы шутите! Вы ведь даже не знаете, есть ли там, что искать!

– Единственный способ выяснить – подняться и посмотреть, – откликнулась я.

Конечно же, это было чистым безумием. Уже само решение покинуть Ширландию представляло собою немалый риск, и теперь этот риск увеличивался во сто крат. Да, погода улучшилась, но надолго ли?

– Придя сюда в первый раз, – с осторожностью человека, предлагающего спутникам тонкую нить надежды, заговорил Фу, – мы наметили план восхождения на седловину. Пробовать не стали, так как в этом не было смысла – в военных целях он пригодиться не мог, однако, я думаю, нашей группе этот маршрут по силам.

При условии, что нам хватит сноровки. При условии, что погода не переменится к худшему. При условии, что Гьяп-це не вознамерится подтвердить свою репутацию, сокрушив пятерку безрассудных человечков, дерзнувших показать нос истинной повелительнице здешних мест.

Но я добиралась сюда через полмира отнюдь не затем, чтобы в последний момент повернуть назад!

Том покачал головой. Нет, это вовсе не означало несогласия: сим жестом, столь памятным мне после долгих лет научного партнерства, Том выражал изумление перед тем, что сам же вот-вот собирался сказать.

– Ну что ж, если уж мы собираемся отправиться на погибель, так к чему медлить?

* * *

Согласно меркам современного скалолазания, сложность предложенного Фу маршрута можно счесть в лучшем случае средней, но уж никак не запредельной. Возможно, достаточной, чтоб отпугнуть случайного туриста, однако вполне посильной для тех, кто вооружен веревками, альпенштоками, кошками и техникой страховки. И этому я рада всем сердцем: окажись подъем несколько сложнее, мы не смогли бы добраться до седловины ни за что, и тогда не только моя жизнь, но и наука драконоведения, и даже весь мир в целом приняли бы совершенно иной облик.

Первая часть маршрута являла собою простой пеший переход через долину к подножьям соседнего пика Че-джа. Там мы взобрались на уже упомянутый мною хребет, прошли поперек нижних склонов горы и снова направились к темной башне Гьяп-це. Здесь путь нам преграждали две технические проблемы, для преодоления коих пришлось применить все мои скромные способности к скалолазанию без остатка.

Дабы достичь высшей точки траверса (отрога, позволявшего выйти на седловину), следовало подняться наверх по «камину», узкой вертикальной расщелине, по коей нужно взбираться изнутри, враспор – то есть, упираясь руками и ногами в ее стенки и удерживаясь на месте за счет силы трения. Труднее и опаснее всего приходится тому, кто идет первым, поскольку страховать его сверху некому и в случае падения он обречен. Этот камин тянулся вверх самое большее метров на пять, и наш ведущий мог избежать серьезных повреждений при первом ударе, но площадка у нижней части камина была такова, что после этого он сильно рисковал упасть с гребня хребта вниз, и тогда останавливать его падение пришлось бы идущим следом. Между тем, для этого мы не имели надежной точки опоры: ближе к камину относительно твердая скала сделалась хрупкой и начала угрожающе крошиться под ногами.

Первым в камин вызвался идти Фу. Чендлей уступил ему сию честь только ввиду того, что из нас пятерых Фу был легче всех, кроме меня, а значит, и удержать его, если случится самое худшее, было бы проще. С камином наш йеланский друг расправился в мгновение ока, однако я вряд ли сумела сделать хотя бы вдох, пока он благополучно не поднялся наверх. Вторым, страхуемый Фу, пошел Том, и я вновь затаила дыхание. Покончив с подъемом, Том протиснулся мимо Фу, закрепился сам, привязался к нему, и наверх отправилась я.

В горах Антиопы – точнее, в тех их частях, что считаются подходящими для хрупких женщин – нередко можно увидеть облаченных в юбки дам, поднимаемых вверх на веревках при помощи грубой силы мужчин наверху. Мало этого, опытным в скалолазании дамам наподобие мисс Колье или миссис Уинстоу частенько приходится вступать в энергичные споры, дабы уберечься от подобной помощи. Не сумев обойтись без нее в тот день, я оказалась бы в пиковом положении: скала наверху была столь же ненадежна, что и внизу, и, хотя Том мог бы привязаться веревкой к ближайшему валуну, втащить меня наверх, не подвергаясь опасности, они с Фу не могли. Да, меня страховали в четыре руки, однако взбираться наверх предстояло самой – иного выхода не было. К тому времени, как я выбралась из трещины, колени и плечи отчаянно ныли, треснувшее ребро (а то и не одно) отзывалось на каждое движение колющей болью в боку… но, нужно признаться, я немало гордилась своим достижением, и широко улыбнулась спутникам, занимая место в связке.

Второе препятствие мы, с общего согласия, окрестили Проклятой Трещиной. Несомненно, преграды более нелепой мне преодолевать еще не приходилось, и, надеюсь, никогда не придется. То был еще один камин, но такой узкий, что внутрь не удалось бы втиснуться даже ребенку. Единственный способ подняться наверх – заклинивать в трещине кисть или стопу, а свободной рукой и ногой нащупывать снаружи возможные точки опоры для продолжения движения. Инстинкт побуждает жаться к трещине как можно ближе, но этого делать нельзя: безопаснее всего – раскинуться как можно шире, словно в попытке обнять гору. Положение, надо заметить, не слишком-то обнадеживающее, и посему Сухайл по пути наверх без умолку упражнялся в изобретательности, слагая замысловатые проклятия на поразительной смеси самых разных языков.

Преодолев эту трещину, никакой гордости я уже не испытывала, поскольку совершенно выбилась из сил. С момента ухода из Лам-це Ронг мы поднялись как минимум на тысячу метров, а то и выше, и разница чувствовалась, да еще как. Малейшее напряжение сил вызывало сильную одышку, что приводило в ужас пострадавшие ребра, а сердце стучало так, словно вот-вот вырвется из груди. Конечно, теперь единственным препятствием оставался лишь относительно легкий переход через ледяной простор седловины к месту поисков, но от этого было ничуть не легче: казалось, руки и ноги весят втрое больше обычного.

Однако никакие силы в мире не заставили бы меня повернуть назад. Я с трудом примирилась даже с тем, что палатки пришлось разбить здесь же, у трещины, так как достичь иного укрытия до наступления ночи мы не успевали, а ветры в средней части седловины исключительно сильны. Данному факту следовало бы радоваться: если б не эти ветры, любые возможные находки оказались бы погребены под снегом на недосягаемой глубине, и все же за ночь мне, кажется, так и не удалось хоть на минуту уснуть.

Светает в подобных местах рано: на такой высоте солнце закрывают лишь несколько горных вершин. Но я проснулась еще до рассвета и, хотя воздух был чрезвычайно студен, этот рассвет оказался одним из самых ярких впечатлений всей моей жизни. Озаренные первыми лучами солнца, снежные шапки Че-джа и Гьяп-це засверкали ослепительным огнем, тогда как укрытые тенью склоны внизу еще оставались темны и мрачны. Контраста более разительного не сыскать на всем белом свете – даже в пустынях Ахии. Казалось, свет, нисходящий с небес, метр за метром несет ко мне жизнь, а с ее приходом изменился весь мир. Мучительные сомнения в правильности решения о поездке в Цер-нга уступили место глубочайшей уверенности в успехе наших поисков. Конечно, никакой научной основы для сих перемен настроения я бы найти не смогла, и все же значительно воспрянула духом.

Все это оказалось весьма кстати, как только мы тронулись в путь и оказались на открытом месте. Стоило нам выйти из-за спасительного склона Че-джа, ветер, несущий с собой множество мелких бритвенно-острых кристалликов льда, ударил по нам с силою сказочного исполина. С великой осторожностью двинулись мы вперед, на каждом шагу помня о том, что любая неловкость, любое падение может послужить толчком к началу лавины. Но главная опасность грозила нам с высоты: Гьяп-це несла на плечах колоссальный груз снега и была готова стряхнуть его вниз в любую минуту.

Естественно, все мое внимание было устремлено на ледники вверху и под ноги. Однако все мы, пусть и не покоряли могучих вершин, по праву делили с их покорителями редкие, бесценные впечатления. Мы знали, что, по всей видимости, первыми из людей ступили на эту землю, а, в зависимости от успехов целигеров-разведчиков, возможно окажемся и первыми, кому удалось бросить взгляд на необитаемые земли, лежащие к западу.

Западный склон перевала спускался книзу много положе восточного. Горы, тянувшиеся направо и налево, окружали величавой стеной центральный пик – почти совершенную пирамиду, казавшуюся выше самой Гьяп-це, царившую над местностью, будто королева среди подданных. Озаренная утренним солнцем, вершина ее сверкала, словно алмаз. Внизу, в тени, простирались долины, столь глубокие, что на дне их росли деревья и травы, местами еще не укрытые снегом. Все это вместе создавало образ настоящего горного рая.

Залюбовавшись им, я далеко не сразу вспомнила о Томе, остановившемся рядом. Разговаривать негромко мы не могли, так как ветер немедля уносил голоса прочь, и посему Тому пришлось кричать.

– Изабелла, туда нам нельзя!

– Знаю! – крикнула я в ответ.

Дабы совершить восхождение, большую часть снаряжения и припасов пришлось оставить внизу, у подножья Че-джа, не взяв с собой ничего, кроме провизии на несколько дней – даже ружей для охоты. Углубиться в западные долины означало бы обречь себя на голодную смерть.

Но мыслили мы с Томом совершенно одинаково. Глядя вниз, на неизведанные земли, оба мы думали: «Возможно, они не вымерли? Возможно, этот неизвестный науке вид живет там, в этом месте, в полной изоляции от людских взоров, и мы, спустившись туда, увидим его воочию?»

Однако благоприятный сезон шел к концу; планировать экспедицию в эти края имело смысл разве что на будущий год, а, вероятно, и много позднее. К тому же, как ни прост спуск в западную долину, поднять на седловину достаточно людей и груза было бы крайне нелегко. И все же, видя перед собою столь многообещающие перспективы, я не испугалась бы никаких трудностей – сколько бы денег ни ушло на подобное предприятие, в какие бы политические дрязги ни пришлось бы ввязаться, я непременно вернусь сюда и исследую этот затерянный мир.

Да, космос обладает на редкость своеобразным чувством юмора…

* * *

Строго говоря, седловина между Че-джа и Гьяп-це не слишком похожа на обычные горные хребты: вершина ее плоска и даже слегка понижается к центру, образуя неглубокую впадину. В разгар семиниса, в южном полушарии, на высоте шести тысяч метров над уровнем моря трудно ожидать, что существо столь теплолюбивое, как я, будет страдать от перегрева, однако так оно и вышло. Скопившийся в этой впадине снег отражал солнечные лучи, словно зеркало, а края несколько защищали ее от ветра, и я, закутанная в несколько слоев шелка, шерсти и меха, быстро взмокла от пота. Но останавливаться ради того, чтоб сбросить заплечный мешок и избавиться от лишних одежд, мне вовсе не хотелось. Потея, увязая в глубоком мокром снегу, я шла и шла вперед.

Снег слепил глаза даже сквозь темные стекла очков. Пока мы продирались сквозь сугробы, на эффективные поиски можно было не рассчитывать. Через равные промежутки времени тот или иной из нас останавливался перевести дух и оглядеться, нет ли вокруг хоть намека на что-либо, кроме снегов, камней да наших собственных следов, непрестанно молясь о том, чтобы подъем наверх не оказался напрасным. Как ни прекрасен, как ни соблазнителен был открывшийся вид, мы ведь явились сюда ради определенной цели. И вот наконец Том, самый зоркий из нас, отыскал нужное место.

– Там!

То был лишь крохотный бугорок среди снежной глади у северного края седловины, невдалеке от невысокого отрога Гьяп-це, возвышавшийся над окрестными снегами всего-то сантиметров на пятнадцать-двадцать. Окажись снег самую малость глубже, а ветры не столь сильны, мы не заметили бы его вовсе: муссоны от души постарались похоронить его без следа. Однако этого бугорка оказалось довольно. Воспрянув духом, забыв об усталости, мы устремились к нему.

Сухайл остановил нас за несколько метров до бугорка, в буквальном смысле слова вцепившись в наши рукава.

– Стоп! Подождите!

Меньше всего на свете мне в эту минуту хотелось бы ждать. Пусть глаза и были ослеплены солнцем, разглядеть удалось достаточно, чтобы дыхание участилось сильнее прежнего. Бледная, шероховатая с виду поверхность, очень похожая на чешую, что показывал Фу… Уплощенная шишка – возможно, до того, как кость распалась и плоть просела внутрь, являвшаяся надбровной дугой… Да, по крайней мере, часть мертвой особи была у нас в руках, а остальное вполне могло лежать совсем рядом, под снегом!

Однако, если мы с Томом отправились сюда как специалисты-драконоведы, а Фу с Чендлеем – как опытные скалолазы, то Сухайл был нашим штатным археологом, специалистом по раскопкам, и именно ему надлежало удостовериться, что мы не повредим находку, ради которой проделали столь долгий и нелегкий путь.

Как и в тот раз, когда мы с ним обнаружили Сердце Стражей, он призвал всех к величайшей осторожности. Пока мы в нетерпении переминались с ноги на ногу да тянули шеи вперед, он обошел видимые останки по кругу, оценил их расположение и наконец, обозначив жестом участок снежной поверхности, сказал:

– Если голова не отделена от тела, оно, вероятнее всего, находится здесь. Хотя в отсутствие скелета с уверенностью сказать сложно: туловище могло изогнуться в любом направлении.

Чтобы узнать правду, следовало копать.

Начали мы (точнее сказать, Сухайл) с головы. Дабы не раздавить что-либо хрупкое, муж не хотел, чтобы по снегу возле нее расхаживало более одного человека. Он смел покрывавший голову снег рукавицами, обнажив ее настолько, что мы смогли удостовериться: да, это действительно голова некоего драконоподобного существа, – а затем вооружился небольшой каелкой и принялся осторожно обкалывать старую наледь.

Пока он занимался этим, остальные очищали пространство вокруг головы, черпая снег горстями. В обычных обстоятельствах я стояла бы поодаль и зарисовывала все это, но только не в данном случае. Причин тому было две: во-первых, работать карандашом в толстых рукавицах весьма неудобно, а во-вторых, остаться в стороне я не смогла бы ни за какие деньги. Я взяла себе южный сектор, где, по мнению Сухайла, вероятнее всего находилось туловище, слева от меня работал Фу, а справа – Том.

Долго копать не пришлось.

– Здесь что-то есть! – воскликнула я.

Лишь резкий окрик Сухайла помешал Тому с Фу броситься ко мне. Вместо этого они направили усилия в мою сторону, и мы продолжили раскопки, сантиметр за сантиметром освобождая останки из-под снега. Со стороны Сухайла оказалась сплюснутая голова, с моей – нечто бесформенное, далеко не сразу опознанное мною как стопа. Не углубляясь книзу, я продолжила копать по горизонтали, следуя вдоль линии лапы. Задняя или передняя? Работая, я склонялась то к первому, то ко второму: для полной уверенности расчистили мы пока маловато. Судя по расстоянию от головы и соотношению размеров, лапа должна была оказаться передней… но вот я достигла какой-то части тела, абсолютно не похожей на плечо. Вдруг Том, работавший между мной и Сухайлом лежа во весь рост, дабы распределить свою тяжесть по большей площади, остановился и замер.

– Изабелла, – сказал он. – Взгляните-ка.

В науке такое случается нередко: излишне внимательно изучая кору, некто может совершенно забыть, что перед ним дерево, не говоря уж о том, что существует оно не само по себе, а растет среди других деревьев, в лесу. Распрямив ноющую спину, я села и оглядела место раскопок.

У коленей Сухайла – голова. У моих – сплюснутая, вывернутая лапа, ведущая к структуре, совершенно не похожей на плечо. А там, где копал Том – еще одна конечность, меньше обнаруженной мною, столь же скрученная и сплюснутая, однако ведущая к структуре, без всяких сомнений являющейся плечом!

От головы до ступни насчитывалось не более двух с половиной метров. И обладатель их был бипедален. Двуног.

Мы замерли и умолкли, потрясенно взирая на свою находку под вой ледяного ветра. Если представить себе это создание живым, со скелетом внутри, стоящим во весь рост, выставив ногу вперед и гордо расправив плечи… Да, каждый из нас видел сей образ тысячи раз – воплощенным в камне статуй и барельефов.

То был драконианский бог.

Глава девятая

Гонка со временем – Гнев Гьяп-це – Из снежной могилы



Что делают люди, обнаружившие в снегах Мритьяхайм существо из легенд и мифов?

Конечно же, продолжают копать!

Времени на рассуждения, что все это может означать, не было. Мы слишком выбились из сил, а подходящего места для бивака на седловине со стороны Гьяп-це не имелось, и, дабы успеть вернуться на прежнюю стоянку, долго задерживаться здесь не следовало. Однако все мы не на шутку опасались, что, если оставить находку как есть, освобожденной от снега, она будет уничтожена либо, подобно первой, исчезнет в долине внизу. Ее следовало поскорее освободить ото льда и унести с собой. Скорее всего, обойтись без повреждений не удастся, но с этим следовало смириться, как с меньшим из зол.

Дальнейшие раскопки лишь подтвердили, что перед нами не галлюцинация, порожденная высотной болезнью. Останки действительно принадлежали двуногому драконоглавому существу с довольно крупной относительно пропорций тела головой, что свойственно и человеку. Первое откопанное нами крыло сохранилось так скверно, что не позволяло судить, выдержит ли оно тяжесть тела. Как вообще подобное существо, судя по телосложению, явно прямоходящее, могло бы летать? Каков был его вес при жизни, к какому оно принадлежало полу, кто перед нами – детеныш или зрелая особь? Мышечные ткани были так иссушены холодом и обезвожены, что обо всем этом оставалось только гадать.

Тут началась настоящая гонка со временем. Едва мы снова взялись за работу, как Чендлей, то и дело тревожно поглядывавший на небо, объявил:

– Погода меняется!

В Мритьяхаймах буря может начаться потрясающе быстро и почти без предупреждений. Вскоре я смогла снять темные очки, так как солнце скрылось за быстро набежавшей пеленой туч. Едва мы расчистили второе крыло, поднялся ветер, принесший с собой новую порцию острых кристалликов льда. Вдобавок, что хуже всего, начался снегопад.

Работая, я без умолку ругалась себе под нос. Слишком уж все это было несправедливо – отыскать нечто столь невероятное только затем, чтоб против нас обернулось само небо. Погода не просто менялась к худшему – на нас надвигалась настоящая буря! Оставаться на месте с каждой минутой становилось все опаснее и опаснее. Нам предстояло освободить ото льда еще целый бок, но тут Сухайл бросил работу и поднял меня на ноги.

– Нет! – отчаянно сопротивляясь, закричала я. – Нельзя его оставлять! Мы же не сможем сюда вернуться, а без доказательств нам никто не поверит!

В те времена я еще не пользовалась в научных кругах репутацией столь неоспоримой, чтобы подобное заявление приняли на веру. Люди просто сочли бы, что я любыми средствами привлекаю к себе внимание и сочиняю сказки, дабы стереть из памяти общества свою скандальную славу. Если не заткнуть маловерам рты найденным мертвым телом, нас просто поднимут на смех.



Драконианин во льду



Но Том, подошедший с другой стороны, вместе с Сухайлом поволок меня прочь. Да, я знала, что они правы, я понимала, что оставаться на месте – самоубийство чистой воды, однако брыкалась, рвалась из их рук что есть сил.

Увязая в глубоком снегу, мы двигались через седловину к безопасному месту, но тут против меня восстала сама Гьяп-це.

– Лавина!!! – заорал Чендлей.

И грянул гром.

* * *

Иди мы в связке, как во время подъема – погибли бы все до единого. Веревка переломала бы наши кости, дергая нас вправо-влево, увлекая вниз, в глубину, – а нам-то, наоборот, необходимо было держаться поверхности.

Как остаться в живых, угодив под лавину? Это очень похоже на плавание – плавание в бурной, твердой воде. Нас почти сразу накрыло волною снега, но перед тем мы со всех ног устремились направо, подальше от отвесного склона, спускавшегося в ту долину, где Фу обнаружил первое тело. Сорвавшись с него, мы, несомненно, разбились бы вдребезги. Сжимая в руке руку Сухайла, я рванулась вперед. Спотыкаясь в сугробах, мы помогали друг другу подняться на ноги, и тут молот Господа нанес нам удар со спины.

Руку Сухайла вмиг вырвало из моей. Я потеряла из виду и его, и Тома, и всех остальных, но не могла уделить внимания ничему, кроме попыток уцелеть. Снег с ужасающей скоростью повлек меня за собой. Я забарахталась, забилась, пытаясь держаться под углом к его ходу, как можно ближе к поверхности, но… Где здесь верх, а где низ? Потеряв всякое чувство направления, я судорожно замахала руками, уверенная, что вот-вот буду погребена под лавиной навеки.

Сильный удар по ноге. Ослепительная вспышка боли. Нечто твердое, подвернувшееся было под руку, исчезло прежде, чем я успела за него ухватиться. Меня несло все дальше и дальше, кружило так, что к горлу подступила тошнота… но вот наконец падение прекратилось.

* * *

Очнулась я в снегу.

Волей слепого случая, во время остановки я поднесла руки ко рту. И благодаря этому, забившись в панике, сделала самое разумное и полезное, что могла сделать в сложившихся обстоятельствах – примяла снег и, таким образом, создала в нем полость, воздушный мешок прямо напротив лица.

Должно быть, без чувств я пролежала недолго, иначе погибла бы от удушья. Вдобавок (хотя это сделалось ясно лишь позже), завалило меня не так уж сильно, не то снег оказался бы настолько плотным, что ни о каком воздушном мешке не было бы и речи. Из уголка рта по щеке стекала струйка слюны. Остатков хладнокровия оказалось довольно, чтобы сообразить: поверхность нужно искать в противоположной стороне.

Разгребая снег, я чувствовала себя так, словно выбираюсь из могилы – каковой этот сугроб легко мог оказаться в действительности. Пожалуй, до поверхности было не более полуметра, однако под тяжестью снега любое движение давалось с великим трудом. Только животный страх перед западней придал мне сил, чтобы освободиться.

Вокруг все так же выл ветер, с небес все так же валил снег. Поднявшись и ступив на левую ногу, я едва не прикусила язык и удержалась от этого лишь благодаря холоду, в значительной мере притупившему боль. Однако я осталась жива, а между тем дело вполне могло обернуться иначе.

Но где же остальные?

В кои-то веки от мыслей о том, что они погибли, меня удержал не упрямый отказ рассчитывать на худшее. Я получила сотрясение мозга, страдала от переохлаждения и ясностью мысли вовсе не отличалась, хотя наивно полагала, будто рассуждаю абсолютно логично. Поскольку я не погибла, значит, меня не сбросило вниз с отвесного восточного склона перевала, а если меня не сбросило с обрыва, значит, унесло вниз по западному склону, к коему я и стремилась в попытках избежать лавины. Следовательно (согласно логике моего затуманенного разума), чтоб отыскать остальных, нужно было подняться наверх.

Увязая в глубоком снегу, я двинулась в путь.

На ходу боль в ноге поутихла, дрожь в теле унялась. В поисках нужного склона я перевалила невысокий пригорок и продолжала брести вперед. Увы, упрямая местность клонилась все ниже, и ниже, и ниже, никак не желая мне уступать. Оступившись, я покатилась вниз и долго не могла остановиться, а когда поднялась на ноги, то не сумела понять, в какую сторону смотрю. Небо так потемнело, что все вокруг окуталось мглой. Но вот впереди мелькнул огонек. Должно быть, это остальные! Однако огонек тут же погас. Я завертела головой, пытаясь отыскать его вновь. От этого мне сделалось дурно, и я снова рухнула в снег, показавшийся едва ли не горячим.

Прежде чем потерять сознание, я увидела их, идущих ко мне, и засмеялась от облегчения. Все было в порядке! Сухайл меня нашел. Вместе с Томом и Джейкобом они подхватили меня на руки и понесли под крышу, в тепло.

Часть третья

в которой мемуаристка переживает весьма необычную зиму

Глава десятая

Бредовые видения – Мои спасители – Гипотезы, дабы отвлечься от ненужных мыслей – Благотворное воздействие злорадства – Множество наблюдений – Лингвистические эксперименты – Имена



После этого я долгое время провела в бреду, терзаемая жаром и последствиями того, в чем впоследствии опознала сотрясение мозга.

Перед глазами вновь и вновь возникала лавина, стремительный снежный вал, с исполинской силой уносящий меня прочь, только на сей раз меня влекло к восточному краю седловины. Порой я падала навстречу гибели, порой улетала в небо на драконьих крыльях.

А вот я откапываю из-под снега обезвоженного, лишенного костей драконианского бога, а он открывает глаза и говорит мне что-то на совершенно незнакомом, непонятном языке.

А вот я дома, в Ширландии, читаю публичную лекцию о том, что видела, но мне никто не верит, хотя весь зал перед кафедрой от края до края заполнен двуногими драконоглавыми существами.

А вот я вновь погребена под снегом, задыхаюсь и, несомненно, вот-вот умру, хотя снег, не дающий мне встать, необычайно мягкий и теплый.

Все это время я продолжала звать тех, кто мне дорог… но никто из них так и не откликнулся.

* * *

И вот настал день, когда я пришла в себя с относительно ясною головой.

Нет, это был не наш лагерь. Где я? В доме Шу-ва, или у кого-то другого? При свете единственной лампы, заправленной ячьим маслом, судить было трудно. Вдобавок, кто-то загородил меня со всех сторон плотными шерстяными занавесями, создававшими странное ощущение, будто я вновь оказалась в шатре ахиатских кочевников. Лежала я на мохнатой ячьей шкуре, а другой шкурой была укрыта вместо одеяла. Губы дрогнули в слабой улыбке: так вот он, «снег», заваливавший меня во время болезни…

Достаточно ли я оправилась, чтобы откинуть его? Для пробы приподняв шкуру, я безо всякого удивления обнаружила, что теплые одежды для восхождения на горы куда-то исчезли. На мне была лишь тонкая сорочка, которую легко снять, заботясь о больном. Воздух оказался довольно прохладным, однако я твердо решила встать и заявить о себе, как о живом человеке, а не полутрупе, от коего, по всей видимости, я мало чем отличалась с момента спасения.

Стоило мне подняться, левая нога отозвалась болью. Осторожно ощупав голень, я обнаружила чувствительное место и сделала вывод, что во время лавины получила перелом малоберцовой кости. Несомненно, блуждания по снегу также отнюдь не пошли поврежденной ноге на пользу, но если болезнь и принесла мне что-то хорошее, так это – время, необходимое, чтоб кость успела несколько срастись. Однако ж, поднявшись, я постаралась перенести как можно больше веса на правую ногу и взглянула вниз. Вопреки ожиданиям, под ногами оказались не дощатые половицы, а нечто вроде стеганого покрывала из грубого джутового полотна, набитого чем-то мелким и твердым.

Удостоверившись в том, что твердо держусь на ногах, я раздвинула занавеси и выступила наружу, в еще более прохладное помещение. Всего лишь шаг… после чего вовсе не низкая температура заставила меня замереть на месте.

Навстречу мне подняли взгляды трое, сидевшие по ту сторону очага. Нет, не Сухайл. Не Том. Не Фу, не лейтенант Чендлей, не кто-либо из знакомых ньингов Лам-це Ронг…

Три драконоглавых существа!

Чтоб удержать равновесие, я изо всех сил вцепилась в занавесь. Плотная ткань сорвалась с крюков, и мы – я и занавесь – вместе рухнули на пол. Одно из существ поднялось на ноги. Сколь бы ни хотелось мне отнести увиденное на счет возобновившегося горячечного бреда, об этом нечего было и мечтать. Я пребывала в полном сознании, в здравом уме и твердой памяти, а на меня, выпустив когти, шел, надвигался живой сородич легендарного существа, откопанного мною из-под снега!

Реакция моя не имела ничего общего ни с изумлением, ни с восторгом, ни даже с любопытством ученого – признаться откровенно, я самым постыдным образом завизжала. После чего попыталась было уползти, засучила ногами, словно перевернутый на спину краб, но запуталась в занавеси, да и сломанная голень подвела… одним словом, далеко уйти мне не удалось.

Существо, двинувшееся ко мне, тут же замерло, как вкопанное. Одно из остальных, сидевших по ту сторону очага, вздрогнуло, расправило плечи и растопырило гребень во всю его ширину. Второе метнулось к нему и сомкнуло когтистые пальцы на его морде.

Язык поз и жестов различен даже среди разных народов, не говоря уж о представителях разных видов. Эти драконоподобные существа вели себя не совсем как люди и не совсем как драконы, но унаследовали кое-какие повадки и от тех, и от других. Растопыренный гребень, придающий животному более крупный и грозный вид, означал либо враждебность, либо страх. Размышления на сию тему помогли обуздать собственные проявления страха… но от этого страх вовсе не рассеялся без следа.

Да, держаться следовало как разумное существо, а не как охапка инстинктов, связанных воедино весьма и весьма ненадежной нитью, однако принять данное решение было много легче, чем его выполнить – к примеру, связать воедино внятную фразу. Я облизнула губы, набрала полную грудь воздуха, собралась с силами и, невзирая ни на что, сумела явить миру настоящий триумф красноречия:

– Где я?

Но, как только слова эти слетели с языка, я поняла: все тщетно. Драконоподобные создания переглянулись, не проявляя ни малейших признаков понимания. Ну да, конечно: откуда же им знать ширландский? Несмотря на то, что мое знание цер-жагского стремилось к нулю, сформулировать столь простой вопрос я смогла, но ответа вновь не добилась. Возможно, они не умеют говорить вовсе?

Глупое предположение. Создание, пытавшееся приблизиться ко мне, перевело дух и заговорило, вот только я не поняла ни единого сказанного слова.

Еще немного, и страх вновь перехватит горло. В каких бы странных, опасных ситуациях ни доводилось мне побывать прежде, с этой они и сравниться не могли. Все мои прежние пленители были людьми, и с большинством из них я была в силах хоть как-то объясниться. Теперь же – ни того, ни другого. Ясно было одно: по всей вероятности, нахожусь я в горной котловине по ту сторону Гьяп-це и Че-джа, а сделанные на седловине предположения о том, что данный вид не вымер без остатка, целиком и полностью подтвердились. Однако отсюда следовал неутешительный вывод: от людей я отрезана. И даже не могу спросить, где остальные – Чендлей, Фу, Том, а прежде всего – Сухайл.

Тем не менее спрашивать я пыталась, пусть даже зная, что меня не поймут. Когда же ответа на вопрос не последовало, я уцепилась за одни лишь имена: начала повторять их громче и громче, как будто громкость голоса позволила бы добиться успеха там, где бессильны слова. Одно из существ по ту сторону очага снова растопырило гребень, а существо, вышедшее вперед, искоса глянуло на…

На дверь.

Из-за дрожи в ногах, одна из коих была еще слаба после перелома, рвануться к выходу я не могла. Но постаралась изо всех сил – поспешно заковыляла к двери, сильно припадая на левую ногу. Не успела я сделать и трех шагов, как существо, пытавшееся подойти ко мне, наполовину расправило крылья и сдвинулось в сторону, преграждая мне путь.

Голос дрожал почти так же скверно, как ноги, но я со всею возможной твердостью объявила:

– Мне нужно увидеться с остальными. Плевать, что вы меня не понимаете, я должна…

Прежде чем я успела возвысить голос до полновесного крика, существо напротив подняло руку и сомкнуло пальцы на собственной морде. Точно так же минуту назад поступил один из его сородичей с другим, растопырившим гребень. Точно так же при мне не раз поступали люди со слишком брехливыми собаками, и я поняла: должно быть, это – эквивалент приложенного к губам пальца. Преградившее мне путь существо пыталось призвать меня к молчанию.

Я едва не заорала во всю глотку. Нет, не от страха – из чувства противоречия. Если они хотят, чтоб я сидела молчком, возможно, лучшее, что я могу сделать – это поднять как можно больше шума? В конце концов, я много раз бывала в плену, но не нашла в этом ничего хорошего.

Однако эти существа взяли на себя труд позаботиться обо мне. Я не страдала от голода, не была перепачкана собственными испражнениями, а главное – осталась жива. Кто бы ни спас меня из снегов, то явно были не мои спутники. Кто же тогда? Эти трое? Или другие, им подобные? Так ли, иначе – разницы никакой. Они позаботились о моем благополучии, по всей вероятности, ценою немалых неудобств для самих себя. Таким образом, я была обязана жизнью трем крылатым драконоглавым существам из драконианских мифов.

Нет, не из мифов. Рослое создание, стоявшее передо мной, расставив ноги и слегка расправив крылья, в той самой позе, которую я много раз видела раньше, было вполне настоящим. Прозрение оказалось внезапным, словно удар молнии, и столь поразительным, что мигом заставило меня забыть весь свой страх и отчаяние. Все эти древние статуи, барельефы и фрески изображали крылатых человекоподобных существ с драконьими головами и людей, приносящих им жертвы… и из этого мы сделали вывод, будто данные существа – боги. Вполне возможно, древние люди действительно поклонялись им…

Однако они вовсе не были богами.

Со всей очевидностью, они и были самими драконианами.

Выходит, сия древняя цивилизация была сотворена не человеком. Ее создали существа, подобные тому, что стояло напротив, правившие подданными-людьми, пока те не восстали против них. Свидетельства сему лежали у нас под носом тысячи лет… однако после низвержения дракониан их существование превратилось в легенду, в которой легко усомниться, не имея перед собой наглядных ее подтверждений.

Стоявшее напротив существо указало на мою постель и что-то сказало. Конечно же, я опять не поняла ни слова, однако враждебности в них не чувствовалось. Немо повинуясь, я захромала обратно к своему ложу. Два других крылатых существа пристроили на место сорванную мной занавесь и снова замкнули меня в теплом убежище, скрыв от моих глаз свой невероятный, получеловеческий-полудраконий облик.

Укрывшись мохнатой ячьей шкурой, я начала дрожать, но вовсе не от холода. Пока я была занята другими материями, истина тихой сапой прокрадывалась в мозг, и теперь, наедине с собой в укромном гнезде, я больше не могла закрывать на нее глаза.

Я одна. Хотя лавина и осталась в воспоминаниях лишь ужасным стремительным водоворотом событий, хаос был не столь велик, чтобы стереть из сознания один простой факт: катастрофа разлучила меня с товарищами и с мужем. Меня понесло в одну сторону, их же – в другую, а затем, утратив способность к ориентации, я побрела на запад, чем только увеличила разрыв. Теперь они либо находятся по ту сторону гор, либо…

Нет, я старалась прогнать эту мысль прочь, однако подобная умственная дисциплина оказалась выше моих сил.

«Либо погибли».

Чем бы ни сочли дракониане мои рыдания, они оставили меня в покое.

* * *

Позже кто-то из них принес мне еды – густой ячменной похлебки, почти ничем не отличавшейся от той, которую готовили ньинги. Принимая миску, я попробовала разглядеть драконианскую зубочелюстную систему, но существо держало пасть закрытой. По-видимому, дракониане не являлись видом чисто плотоядным, хотя и у замороженной особи, и у живых имелись весьма выдающиеся клыки. Не выращивая ячменя, они не смогли бы угостить меня ячменной похлебкой, а не употребляя ячменя в пищу, не стали бы утруждаться его выращиванием. С учетом характера местности, это было вполне разумно: вряд ли данный регион мог бы обеспечить пищей крупную популяцию облигатных хищников – то есть живых существ, способных питаться лишь мясом. Вероятнее всего, дракониане, подобно медведям, были всеядны.

Подобные рассуждения были спасательным линем, позволившим удержаться на плаву, пока я хлебала драконианское угощение.

Дракониане были вполне реальными. Живыми. Но как же уместить этот факт в голове, как уложить его в общую картину?

Тут мне невольно вспомнилось яйцо, вывезенное с Рауаане, и слепок, сделанный мною с пустот в его окаменевшем белке. Шишковатый, неточный, сей слепок не давал отчетливого представления об облике погибшего эмбриона, однако демонстрировал достаточно, чтоб вызывать недоумение. Неожиданные пропорции, странная конфигурация конечностей – все это было совсем не таким, как у четвероногих существ… но, если вдуматься, выглядело вполне естественным для двуногого!

Однако как же такое возможно?

Не стану тревожить читателей перечислением всех случаев, когда я, теряя нить рассуждений, вновь ударялась в слезы. Вспоминая Рауаане, я не могла не вспоминать о Сухайле – ведь там со мной был и он. Думая о яйце, не могла не думать о Томе, вместе со мной гадавшем над его тайнами. Мало этого: я еще не оправилась от пережитых испытаний, а слезы лишали меня последних запасов сил, и посему я куда больше времени, чем хотелось бы, проводила во сне. Я знала, что должна, обязана выбраться из этого места и вернуться в мир людей, а, дабы подстегнуть собственную решимость, снова и снова твердила себе, что остальные ждут меня там. Однако знала я и другое: если пытаться бежать сейчас же, то, как бы ни поступили дракониане, меня ждет верная и скорая гибель. Одолеть горы я была просто не в состоянии.



Мои спасители



Сколько же я прожила в этом доме? Кисти и пальцы ног несли на себе явные следы проходящих обморожений. Не думаю, что они были слишком уж сильны, так как все пострадавшие места полностью сохранили чувствительность, а кожный покров не шелушился и не отставал, однако на них успели образоваться опухоли, следовательно, меня не просто слегка пощипало морозцем. Судя по общему положению дел и состоянию ноги… следовало опасаться, что я провела здесь по меньшей мере полмесяца, а то и более.

Таким образом, если остальные и выжили, меня, несомненно, считают погибшей. Осознав это, я потеряла даром кучу времени и едва справлялась с едой, оставляемой возле моей постели.

Вновь поднять меня на ноги смогла лишь близость величайшей научной загадки – неоспоримого существования живых и здоровых драконоглавых существ. Что ж, если от них не уйти, буду их изучать, и, может быть, изучение натолкнет меня на какие-либо полезные выводы.

Но прежде необходимо был достичь некоего равновесия в вопросе о спутниках и товарищах, и я заставила себя перебрать возможные варианты развития событий с точки зрения неумолимой логики.

Если принять за данность, что они погибли, а они окажутся живы, то вся моя скорбь ни к чему. Если же я приму за данность, что они погибли, и окажусь права, страдания ничего не исправят, а когда их гибель подтвердится, печаль охватит меня с новой силой. Напротив, если принять за данность, что они живы, и ошибиться, печаль впоследствии будет ужасна, однако до этого я смогу найти своим способностям лучшее применение, что, несомненно, поспособствует возвращению в большой мир, к людям. И наконец, если надеяться на лучшее и надежды сбудутся… это будет лучшим из всех возможных исходов. Рассудив так, я решила держаться и действовать так, словно все они живы, пока не получу доказательств обратного.

Получилось ли? Конечно, нет: никакие решения не в силах разом избавить от страха и неуверенности. Однако это мне помогло. При поддержке сего зарока я смогла в надлежащей мере обратиться к насущной проблеме: как же дракониане могли возникнуть и существовать?

Ответ должен был заключаться в лабильности развития – другого объяснения не находилось. Что ж, хорошо; тогда при каких же условиях из драконьего яйца может вывестись человекоподобное существо?

Очевидно, здесь сыграл роль некий человеческий фактор в среде инкубации. Нет, не людское жилище, не чтение над яйцами вслух литературных произведений – ничего подобного. Фактор обязан быть биологическим. И тут мне вспомнились настенные росписи Сердца Стражей – надписи из алых символов, словно спускающиеся к лежащему снизу яйцу. Вспомнились и «самоцветы драгоценного дождя», упомянутые на Камне с Великого Порога, и следующее выражение, которое вполне могло служить уточнением предыдущего, а именно – «священные излияния наших сердец».

Кровь. Погрузи драконье яйцо в человечью кровь, и, может быть, из него выведется драконианин.

Сколь часто подобное могло иметь место? Чем радикальнее обусловленные мутацией изменения, тем меньше вероятность выживания эмбриона – эксперименты, проведенные в курратском Доме Драконов как мною, так и моими преемниками, демонстрировали это вполне однозначно. Пожалуй, нечто подобное не могло бы завершиться успехом даже один раз на тысячу. Возможно, это проделывалось как-то иначе, более постепенно – тут уж оставалось только гадать. С уверенностью можно было сказать одно: это было достигнуто, поскольку живое доказательство сего утверждения день за днем приносило мне миску с ячменной похлебкой.

Лежа в гнезде из шерстяных одеял и ячьих шкур, мало-помалу набираясь сил, я представляла себе, как делюсь своими гипотезами с Сухайлом и Томом. От этого становилось уютнее. Вскоре я вообразила себя в каком-то зале наподобие Кэффри-холла, читающей публике лекцию о своих встречах с драконианами, и, к собственному удивлению, захихикала. Возможно, смех звучал несколько истерично, и я приглушила его одеялами. Мне сделалось ясно: так ли, иначе, а я одержала победу. Либо это открытие наконец-то вынудит Коллоквиум Натурфилософов признать меня и принять в свои ряды, а я получу долгожданное удовлетворение, прорвавшись и в эту дверь… либо они продолжат меня игнорировать, и тогда я смогу со спокойной душой умыть руки. Да, я столько лет мечтала о статусе действительного члена Коллоквиума Натурфилософов, что не могла так запросто отказаться от сей мечты, но если уж этого будет мало, они окончательно и бесповоротно выставят себя закоснелыми ретроградами, не стоящими более даже минуты моего драгоценного времени.

Конечно же, все это – при условии, что я получу возможность поведать им о своем открытии.

Следовательно, я была просто обязана остаться в живых и вернуться во внешний мир. Нет, я не доставлю им удовольствия цокать языком и качать головами над печальной кончиной женщины, чьи притязания оказались превыше умений!

Не стану притворяться, будто все это разом избавило меня от всех горестей. Каждая минута, проведенная здесь, была еще одной минутой, проведенной мужем в уверенности, что я мертва. Слишком уж хорошо помнила я собственную скорбь после гибели Джейкоба, и посему мысли о Сухайле, переживающем подобную утрату, выворачивали наизнанку всю душу. Каким бы радостным ни обещало быть наше воссоединение, я не могла представить его себе, не подумав прежде о страданиях мужа, и это сводило весь благотворный эффект к нулю. Но вот ткнуть весь Коллоквиум Натурфилософов носом в свое достижение… Этот мотив обладал просто-таки волшебной силой, и всякий раз, как воля к продолжению работы давала сбой, я вспоминала о предстоящем удовольствии и снова бралась за дело.

* * *

Трое хозяев-дракониан не препятствовали мне подниматься с постели и ковылять по дому, пока я не поднимаю шума и не рвусь к дверям. Я то и дело задавалась вопросом, что произойдет, если закричать. Громкий звук вызовет сход лавины? Или приманит хищника? Или нарушит мир и покой и навлечет на моих пленителей гнев окружающих? Кроме этих троих в доме не появлялось ни души, посему я даже не знала, живет ли поблизости кто-то еще, но подозревала, что да. Что же я могла бы увидеть, будь у меня возможность задержаться на седловине и понаблюдать за долиной внизу?

Но вскоре я отбросила эти мысли в пользу материй более насущных. Дабы легче ходить и не нанести сломанной ноге нового вреда, следовало соорудить для нее лубок. Сообразив, что я затеяла, дракониане попытались прибинтовать лубок поверх моего колена, и мои настойчивые требования зафиксировать лубком голень вызвали средь них немало разговоров. Естественно: при несокрушимой прочности собственных костей им вряд ли часто приходилось иметь дело с переломами. А вот что такое костыли – это они понимали прекрасно, так как повредить сухожилия могли наравне с любыми другими живыми существами.

Позаботившись таким манером о своем здравии, я приступила к наблюдениям. Начала с самих дракониан. Все трое имели рост чуть более двух метров – вполне довольно для превосходства над большей частью людей, однако мне доводилось видеть немало мужчин того же роста, особенно среди кеонган. Грудь их и плечи были широки – вероятно, затем, чтобы поддерживать мускулатуру крыльев. Отсюда возникал вопрос: способны ли дракониане летать? На мой взгляд, полеты дались бы им труднее, чем их четвероногим сородичам: тела двуногих прямоходящих не слишком-то приспособлены к удержанию горизонтального равновесия. Впрочем, они вполне могли бы если не летать, то планировать. Кроме этого – вероятно, из-за адаптации к холоду – современные дракониане выглядели мощнее, коренастее своих предков. Чешуя их имела окрас более темный, чем у замерзшего драконианина, найденного нами на седловине. Что это – сезонное различие? Половой диморфизм? Просто эквивалент вариации мастей, свойственной лошадям? Об этом судить было рано.

Возможностей для наблюдений у меня оказалось предостаточно: в закрытом помещении дракониане обходились минимумом одежды. Лично я находила воздух за пределами огороженного одеялами убежища довольно студеным, однако хозяева, очевидно, чувствовали себя вполне удобно в одних лишь свободных простых штанах, едва доходивших им до колен. Тем не менее я знала, что это далеко не вся их одежда. Хозяева приходили и уходили, а я, хоть и держалась подальше от двери, смогла разглядеть за ней некую комнату – должно быть, прихожую, где они снимали и надевали одежду более существенную: верхние куртки, валяные сапоги и прочее в том же роде. Этого было бы крайне мало, чтобы согреть меня, но их устойчивость к холоду, очевидно, изрядно превосходила мою.

Отчего же тот драконианин на седловине был не одет? Ответа я так и не узнала, но знаю, что переохлаждение воздействует на них практически так же, как и на людей. Люди в подобных случаях нередко впадают в особого вида безумие и начинают рвать на себе одежду: им чудится, будто они погибают от страшной жары. Возможно, замерзшего драконианина постигла та же судьба?

Покончив – по крайней мере, на время – со всем, что касалось дракониан, я обратила внимание на их среду обитания. В данный момент мир снаружи находился вне пределов досягаемости, однако я вполне могла изучить их жилище – и так и сделала. Оно ничем не напоминало монументальные строения, ассоциировавшиеся в моем сознании с драконианами, но от Сухайла я, конечно же, знала: руины, ныне внушающие нам благоговейный трепет, – на самом деле величайшие из зданий, возведенных драконианской цивилизацией, сравнимые с Храмом в Аггаде или фальчестерским Залом Синедриона. Простой народ жил в домах поскромнее.

Из кого же мог состоять этот простой народ? Из людей? Или дракониане были столь многочисленны, что на свете существовали не только драконианские правители, но и драконианские простолюдины? Реестр вопросов, требующих ответа, рос, становился длиннее день ото дня.

Внутреннее устройство драконианского дома во многих отношениях отличалось от ньингского. Да, их дом тоже имел круглую форму, однако выстроен был не поверх коровника, как заведено в Цер-нга. Вместо этого пол был застелен тем самым, примеченным мною ранее, стеганым покрывалом из джутового полотна, с отменной эффективностью защищавшим нас от холода (в чем заключалась причина этого, я выяснила несколько позже). Мебели было немного – всего несколько сундуков и полок, где хранилось самое нужное, наподобие посуды и одеял. Очаг представлял собой широкое мелкое углубление в камне; возле него, на тонких подстилках, убираемых на день, спали хозяева дома. Дым уходил наружу сквозь дыру в невысоком (чуть выше макушек обитателей) потолке. Должно быть, сверху сей дымоход был чем-то защищен: заглянув в него, неба я не увидела.

Единственными источниками света служили огонь очага да горстка ламп, судя по запаху, заправлявшихся ячьим маслом. Отсюда вывод: если только дракониане не торгуют с ньингами (причем весь регион сговорился ни словом не упоминать об этом кому-либо из экспедиции), у них имеются собственные яки. В самом деле, рацион дракониан оказался смешанным: питались они и ячменем, и мясом, и сушеными фруктами, а уж масло и сало, подобно ньингам, поглощали в количествах просто-таки невероятных. Данное обстоятельство также склоняло к мысли, что эти трое здесь отнюдь не одни, так как втроем им вряд ли удалось бы обеспечить себе подобное разнообразие в еде – тем более что из дома одновременно выходили максимум двое.

Однако спросить о чем-либо их самих было невозможно, пока мы не сумеем найти общего языка. Таким образом, передо мной возникла следующая задача.

Начали без промедлений. Наложив на ногу лубок, я завернулась в одеяло, подошла к очагу и села рядом с хозяевами, взиравшими на меня с явной настороженностью.

– Аневраи? – спросила я, глядя на них.

Так Сухайл произносил одно из слов, высеченных на Камне с Великого Порога. В то время мы еще не знали, означает ли оно дракониан или же их крылатых богов, но теперь, раз уж две сии категории объединились, я решила, что попробовать стоит. Однако все трое только склонили головы набок и не откликнулись ни словом.

Я не обладала и половиной лингвистических познаний мужа… но ведь Сухайла рядом не было, так что рассчитывать приходилось только на себя. Вспомнив его рассказы о том, что основные, наиболее часто используемые слова меньше всего изменяются с течением времени, я огляделась в поисках чего-либо, находящегося поблизости и называющегося одним из реконструированных нами слов.

– Ирр? – спросила я, указав на огонь?

По всей видимости, это лишь усугубило замешательство хозяев, но я не сдавалась. Склонившись вперед, я постучала пальцем по одному из камней, окружавших очаг, и сказала:

– Абун.

А затем, вновь указав на огонь, повторила:

– Ирр?

Дракониане переглянулись и быстро, негромко заговорили о чем-то между собой. Похоже, один в чем-то сомневался, а двое других пытались его ободрить, но, может быть, я и ошиблась, возможно, то были лишь мои домыслы, наложенные на их непонятное поведение. Наконец первый снова взглянул на меня и, указав на огонь, сказал:

– Ррт.

Затем, постучав по камню, добавил:

– Вун.

Сердце затрепетало. «Огонь» и «камень». Две крохотные опоры на склоне невообразимо высокой горы… как же далек был путь от них до полноценного разговора! Однако, на мой неискушенный в языковедении слух, все выглядело так, будто Сухайл прав. Драконианский язык был предком языков Южной Антиопы, а значит, не совсем чужим и для меня. Отыскивая их общие черты, точки соприкосновения, я вполне могла со временем начать его понимать.

Нет, не подумайте, будто сие озарение разом разрешило все загадки. Ничего подобного – ведь и Камень с Великого Порога отнюдь не раскрыл нам всех тайн драконианской письменности в одночасье. Воспитанная в магистрианской вере, я никогда в жизни не изучала лашон (и в этот момент проклинала свое невежество от всей души), однако ахиатским владела сносно. Он-то и послужил мне куда лучшей отправной точкой, чем немногочисленные фрагменты драконианского лексикона, приблизительно реконструированные Сухайлом. Но с древних времен, конечно же, многое изменилось: язык, на коем изъяснялись хозяева, значительно отличался от языка, что был в ходу среди их предков тысячи лет назад. Согласно правилам, возможно, известным мужу, но не мне, некоторые звуки изменились до полной неузнаваемости. Одни слова покинули насиженные места, полностью отделившись от изначальных значений, и образовавшаяся пустота заполнилась другими: например, ахиатский глагол «ткать», по-видимому, являлся дальним родственником современному драконианскому слову «одежда», тогда как их глагол «ткать» вовсе не походил ни на что знакомое… Короче говоря, дело двигалось мучительно медленно.

Но чем еще было занять время? Пока мне не позволят выйти наружу, самое полезное, что я могла предпринять, – это научиться объясняться. «Что ж, – с новым приглушенным смехом подумала я, – если Коллоквиум откажется меня признать, найду себе местечко в Обществе Языковедов». Да, способностями к языкам я не обладала, но чего только не сможет достичь человек, если ему больше не на чем сосредоточить мысли!

Впрочем, не могу утверждать, будто заняться действительно больше было нечем. Однажды днем (по-моему, это был день, хотя судить о времени суток я могла лишь по бодрствованию дракониан да собственному чувству голода) хозяева завели тихий, напряженный разговор, сгрудившись вместе в манере, явно свидетельствовавшей о том, что беседа не предназначена для моих ушей, пусть даже я их пока не понимаю. Затем, очевидно встревоженные, двое из них ушли, а третий остался со мной.

Оставшийся драконианин снял мои занавеси и жестом велел мне отойти как можно дальше от входа. Здесь, у стены, он устроил из занавесей нечто вроде гнезда и изобразил целую пантомиму. От меня требовалось сидеть в этом гнезде, а если кто-либо войдет в дверь, спрятаться, укрывшись одной из занавесей с головой.

То было первым намеком, что мне здесь совсем не место.

Устроившись в гнезде из занавесей, я принялась наблюдать за драконианином. К этому моменту я начала различать их. Тот, что разговаривал со мной, помогая медленно, с трудом осваивать язык, был выше остальных ростом и отличался от них косыми светлыми полосами по обе стороны шеи, посему я нарекла его Полосатым. Другой, несколько у́же в плечах, чаще всего брал на себя приготовление пищи – его я окрестила Поваром. Оставшийся со мной был самым низким и коренастым из всех троих. Его я мысленно называла Трусом, поскольку он относился ко мне с очевидной опаской.

Бояться меня?! Я была на добрых полметра ниже и вдвое легче, напрочь лишена достойных внимания когтей и зубов, однако Трус относился ко мне с неподдельным, искренним страхом. По-видимому, большую часть разговора двое остальных уламывали его остаться со мной, пока их нет. Надолго ли они решили уйти?

Наблюдая за драконианином, я поняла кое-что еще. Все это время я смотрела на хозяев глазами натуралиста, примечая особенности телосложения, окрас, повадки. Вдобавок, мы уже начали общаться… но до сих пор не видели друг в друге людей.

Дождавшись, когда драконианин в очередной раз повернется ко мне, я привлекла его внимание и указала на себя.

– Изабелла.

Ответа не последовало. Не понимает? Или слишком напуган, чтоб говорить?

Дабы объяснить, о чем речь, я перебрала все знакомые драконианские слова – огонь, камень, одеяло и прочие, всякий раз указывая на соответствующий слову предмет, а затем вновь указала на себя:

– Изабелла.

Повторив это еще несколько раз – медленно, старательно выговаривая звуки, я указала на драконианина и вопросительно хмыкнула.

Без всякого сомнения, он меня понял, однако в ответ просто отвернулся и принялся мыть котелок из-под похлебки.

Либо имена у них не в ходу, либо этот не желает называть своего. Лично я бы сделала ставку на последнее.

Остальные не возвращались довольно долго, и все это время мы с Трусом провели молча. Наконец снаружи раздались голоса и шаги. Трус яростно замахал рукой, призывая меня спрятаться. Я без колебаний послушалась, но выглянула наружу сквозь оставленную щелку, и, когда дверь надежно затворилась за знакомой парой, вновь выбралась из укрытия.

Я надеялась, что после их возвращения мне позволят выйти наружу. Прежде прятать меня никогда не утруждались, а это значило, что сегодняшний день чем-то отличается от остальных, что, в свою очередь, вполне могло знаменовать собою сию долгожданную перемену. Увы, в этом мне не посчастливилось. Зато я снова тем же манером представилась по имени, и на этот раз процедура принесла плоды.

Полосатый сразу же понял, в чем дело. Переглянувшись с остальными (причем даже я ясно видела, что Трус, хоть и хранит молчание, очень не хочет, чтобы его товарищ говорил), драконианин повернулся ко мне, указал когтем на кончик собственного носа и ответил:

– Рузд.

– Каххе, – последовал его примеру тот, кого я нарекла Поваром.

После чего оба устремили требовательные взгляды на Труса.

– Зам, – после долгой паузы буркнул тот.

Теперь у всех у нас имелись имена. Теперь они стали для меня не просто живыми существами, но живыми существами сродни человеку. Это и послужило началом многих перемен в наших отношениях.

Глава одиннадцатая

Снаружи – Яки и мьяу – Зима познания – Новые лица – Крылья Каххе – Частичная гибернация – Польза искусства



«Забель». Именно так дракониане были склонны выговаривать мое имя. Нет, они вполне могли дополнять его начальными и конечными гласными, однако из их речи подобные звуки склонны выпадать, а я охотно отзывалась и на сокращенную форму. Однажды Рузд куда-то ушел, а через некоторое время вернулся, неся с собою мою горную одежду – причем аккуратно заштопанную.

Голова тут же закружилась от тысячи возможных выводов. Быть может, меня вот-вот препроводят домой? Или возьмут за ухо и выставят за порог? Или я наконец-то увижу других дракониан? Или меня поведут на казнь? Хотя – стали бы они утруждаться штопкой моей одежды, собираясь меня казнить… Упрекнув себя в глупости, я поспешила одеться. С уверенностью можно было сказать одно: я наконец-то выйду наружу! После долгого сидения в доме это казалось настоящим чудом.

Легким, несмотря на лубок на ноге, шагом я последовала за Руздом к выходу – к той самой двери, к которой меня до этого столь непреклонно не подпускали. Прихожая оказалась сплошь уставлена всевозможными мешками и ящиками: очевидно, она служила кладовой для всего, что не боялось холода. Стена, примыкавшая к внутреннему помещению, была обита все тем же стеганым джутовым покрывалом, а одежда, снятая Руздом с ближайшей вешалки, – так густо покрыта снегом, что я немедля поняла: внутрь ее не вносят, чтоб не залить весь пол лужами талой воды. Сия картина со всею возможной наглядностью предупреждала, что меня ждет снаружи, но я, целиком поглощенная мыслями о свободе, не сделала из данного наблюдения должных логических выводов.

Рузд подошел к внешней двери, устроенной на небольшом расстоянии от внутренней (с тем, чтобы холодный ветер не задувал прямо в комнату), и отворил ее передо мной.

Ступив за порог, я оказалась в мире, полном алмазов. Небо над головой сияло беспощадной синевой, солнечный свет отражался от мириадов снежных зеркал. Сверху, с седловины, я видела внизу зелень, но теперь, если только Рузд с остальными не перенесли меня в некое совершенно иное место, от этой зелени не осталось и следа. Карнизы домов и ветви деревьев украшали гирлянды сосулек. Прямо передо мной, возвышаясь над горной котловиной, тянулся к небу величавый центральный пик, сплошь облаченный в белое. С первым же шагом я по колено увязла в снегу, а воздух оказался студен, как никогда в жизни.

Пока я хворала, а затем выздоравливала, сидя взаперти, настала зима.

О, согласно календарю она, возможно, еще и не начиналась, но здесь, в Мритьяхаймах, зима не ждет дня солнцестояния, чтобы вступить в свои права – приходит она рано и остается надолго. Хотя большая часть осадков – в виде дождя в долинах и снега на высоте – выпадает в период муссонов, зима также не обходится без снежных бурь, и путешествовать по горам в это время года практически невозможно.

Я замерла, будто сама обернулась ледяной глыбой. Все мысли о возвращении к людям зачахли на корню. Насколько мне удалось оправиться, помогут ли дракониане, или, наоборот, воспрепятствуют – все это больше не имело никакого значения. Любая попытка покинуть эти края до весны означала смертный приговор, а между тем весна не покажет сюда и носа как минимум до самого фруктиса. По самым скромным подсчетам, мне предстояло прожить здесь не меньше четырех месяцев.

Четыре месяца… и все это время те, кого я люблю, будут считать меня погибшей!

Рузд что-то сказал, но я не смогла понять его слов. Не дождавшись ответа, он наклонился и взглянул мне в глаза. Я, кое-как встряхнувшись и вернувшись к жизни, молча кивнула. Нет, я еще не могла принять этой мысли. Чтоб мало-помалу свыкнуться с ней, требовалось время: разом взвалить на себя такой груз я была просто не в силах. Пришлось до поры отвлечься, озирая окрестности – отныне я могла исследовать их сколько душе угодно.

Дом наш стоял на самом краю деревни. Помнится, мне подумалось, что он должен был выглядеть более экзотично: в конце концов, селение ведь драконианское. Однако истина заключалась в том, что разумные, целесообразные архитектурные принципы примерно одинаковы для всех, невзирая на видовую принадлежность. Крутые островерхие крыши почти ничем не отличались от ньингских – а также от тех, что можно увидеть в Сиоре или в северной части Бульскево. Где снега много, он должен как можно легче соскальзывать вниз, иначе крыша не выдержит его тяжести.

Повернувшись в другую сторону, я обнаружила, что забрела не так уж далеко. Позади гордо высилась Гьяп-це, а рядом, бок о бок с нею – Че-джа. Подняться на седловину отсюда было сравнительно просто, однако обольщаться сей видимой простотой я даже не помышляла. Поднявшись наверх, я непременно погибла бы, пытаясь спуститься с той стороны в одиночку, и даже справившись с этим, оказалась бы в дебрях Мритьяхайм, отделенная от ближайшего человеческого селения Чеджайским ледником.

Со вздохом я повернулась к дому и обнаружила позади всех трех хозяев-дракониан, пристально наблюдавших за мной. Наверняка утверждать не могу, однако думаю, что ход моих мыслей был им ясен.

Всех трех хозяев-дракониан… Но где же остальные?

На тропках между домами, совсем как в день нашего прибытия в Лам-це Ронг, не было видно ни души. Мало этого: в отличие от ньингской деревни, здесь никто не подглядывал за мною из укрытия. Даже следов на снегу почти не было: все отпечатки, имевшиеся поблизости, очевидно, оставили Рузд, Каххе и Зам.

Так вот отчего мне позволили выйти из дома! Оттого, что вокруг нет никого, и никто, кроме них, меня не увидит…

Но куда же исчезли все жители? Возможно, откочевали на зимние квартиры? Тогда почему оставили здесь мою троицу?

Я неуверенно двинулась вперед, и трое хозяев даже не подумали мне воспрепятствовать. Не встретив возражений, я подошла к одному из соседних домов, а мой стук в дверь только поверг дракониан в недоумение. Очевидно, у них не было заведено оповещать хозяев о приходе подобным образом. Возможно, здесь принято хлопать в ладоши, как делают в иных частях света? Об этом оставалось только гадать. Но, стоило мне потянуть дверь на себя, она отворилась, и мне – пусть не одной, а под присмотром Каххе – позволили войти внутрь. Изнутри дом был устроен почти так же, как и тот, из коего я недавно вышла, но явно был прибран на зиму – следовательно, обитатели вернутся не скоро. Однако здесь в стеганом джутовом покрывале на полу имелась прореха, обнажившая набивку. Ткнув в нее пальцем, я обнаружила, что покрывало набито чешуей – точно такой же, какая украшала тела моих спутников, только заметно светлее.

– Изоляция, – пробормотала я, отступив назад и приглядевшись.

Судя по всему, тот самый материал, что защищал тела дракониан от холода, вполне мог сберегать тепло и в их жилищах. Быть может, дракониане сбрасывают чешую каждый год? Ее количество позволяло предположить, что да, а окрас намекал, что их чешуя со временем выцветает – возможно, адаптируясь к времени года. Зимой светлая шкура послужит более эффективным камуфляжем на фоне снега, тогда как темная будет выглядеть куда менее подозрительно среди деревьев и голых скал с приходом лета. Ну, а сброшенную чешую дракониане, по-видимому, бережно собирали и зашивали в новые покрывала по мере того, как старые ветшали и приходили в негодность.

Вновь выйдя наружу, я услышала, как Зам горячо шепчет что-то Рузду. Очевидно, он все еще не доверял мне. Хотелось бы спросить, чем я так ему не угодила…

Однако спросить об этом я не могла и потому продолжила исследования. Входить в другие дома смысла явно не имело, но несколько ниже по склону стояло здание, совершенно непохожее на остальные – приземистое, квадратное, но занимавшее невероятно огромную площадь, сравнимую с площадью всех прочих построек в деревне, вместе взятых. Будь скаты его кровли круто наклонены вниз, конек крыши достиг бы небес, однако кровля спускалась книзу полого, причем имела странную форму – неровную, бугристую, так как (об этом я узнала чуть позже) была сложена из сосновых лап. По мере надобности лапник, покрывшийся снегом и льдом, несложно было снять и заменить чистым, хранившимся в сарае, выстроенном рядом специально для этой цели.

Конечно же, я первым делом подумала, что это храм. Мы, люди, издавна привыкли присваивать сие звание любой монументальной драконианской постройке, назначения коей не понимаем. Пусть эта и была сооружена из дерева и грубых валунов, а не из ровных каменных блоков, подобно постройкам древних, какая иная цель могла бы подвигнуть дракониан на строительство столь большого дома?

Об ответе мне следовало бы догадаться с самого начала, поскольку в осмотренных частях деревни явно и очевидно недоставало кое-чего существенного. Однако я поняла, в чем дело, только подойдя ближе и почуяв исходящий от огромной постройки аромат.

Рузд отодвинул засов и подтолкнул меня внутрь – в коровник.

По-видимому, здесь, во множестве небольших отдельных загонов, содержались все принадлежавшие жителям деревни яки до единого. Животные, собранные в каждом загоне, отличались от остальных особой формой колец в носу – видимо, то были знаки их владельцев. Куда бы ни ушли прочие дракониане, скот их остался в деревне, и, как мне вскоре сделалось ясно, троим моим спутникам вменялось в обязанность ухаживать за всем деревенским стадом до весны.

Живя в драконианской деревне, я провела в этом коровнике немало времени. Из прежнего опыта, обретенного в других частях света, явствовало, что помощь в повседневных делах значительно способствует установлению дружеских отношений. Здесь все обстояло точно так же, хоть моей помощи и не хватило, чтобы смягчить сердце Зама. Но, помогая хозяевам, я руководствовалась отнюдь не только альтруистическими побуждениями: учитывая количество животных, коровник был самым теплым местом во всей деревне (если, конечно, не сидеть, съежившись у драконианского очага, месяцы напролет). Более того: там, в коровнике обнаружилось нечто, весьма для меня интересное.

Сверху, над головой, раздался знакомый крик.