Конечно же, я первым делом подумала, что это храм. Мы, люди, издавна привыкли присваивать сие звание любой монументальной драконианской постройке, назначения коей не понимаем. Пусть эта и была сооружена из дерева и грубых валунов, а не из ровных каменных блоков, подобно постройкам древних, какая иная цель могла бы подвигнуть дракониан на строительство столь большого дома?

Об ответе мне следовало бы догадаться с самого начала, поскольку в осмотренных частях деревни явно и очевидно недоставало кое-чего существенного. Однако я поняла, в чем дело, только подойдя ближе и почуяв исходящий от огромной постройки аромат.

Рузд отодвинул засов и подтолкнул меня внутрь – в коровник.

По-видимому, здесь, во множестве небольших отдельных загонов, содержались все принадлежавшие жителям деревни яки до единого. Животные, собранные в каждом загоне, отличались от остальных особой формой колец в носу – видимо, то были знаки их владельцев. Куда бы ни ушли прочие дракониане, скот их остался в деревне, и, как мне вскоре сделалось ясно, троим моим спутникам вменялось в обязанность ухаживать за всем деревенским стадом до весны.

Живя в драконианской деревне, я провела в этом коровнике немало времени. Из прежнего опыта, обретенного в других частях света, явствовало, что помощь в повседневных делах значительно способствует установлению дружеских отношений. Здесь все обстояло точно так же, хоть моей помощи и не хватило, чтобы смягчить сердце Зама. Но, помогая хозяевам, я руководствовалась отнюдь не только альтруистическими побуждениями: учитывая количество животных, коровник был самым теплым местом во всей деревне (если, конечно, не сидеть, съежившись у драконианского очага, месяцы напролет). Более того: там, в коровнике обнаружилось нечто, весьма для меня интересное.

Сверху, над головой, раздался знакомый крик.

– Мьяу! – изумленно воскликнула я, оглянувшись на дракониан.

Естественно, для них это ничего не значило, как и любое другое из испробованных мною цер-жагских слов, но все же Рузд проводил меня к лестнице на чердак. «В мяушню», – с улыбкой подумала я, вспомнив Сухайла, всякий раз от души смеявшегося над собственным каламбуром.

Чердак оказался полон знакомых крылатых зверьков. Все мьяу также были помечены – только в их случае не кольцами в носу, а краской на спинах. В следующие же дни я обнаружила, что именно благодаря им всего лишь трое дракониан способны самостоятельно управиться с таким огромным стадом. Помните, в Лам-це Ронг мы гадали, поддаются ли мьяу дрессировке? Так вот, в драконианской деревне, которая, кстати, называлась Имсали, я выяснила, что – да. Правда, намного лучше, если дрессировщик – не человек, хотя причина сему до сих пор остается загадкой. Однако я наконец-то получила ответ на вопрос, откуда у диких мьяу взялось обыкновение бросаться с воздуха на спины яков: яснее ясного, то были смутные отголоски тех действий, при помощи коих ручные мьяу сгоняют скот в стадо.

Джерри Стал

Да, мьяу служили моим хозяевам-драконианам чем-то наподобие летучих овчарок. Маленькие дракончики помогали гонять стада туда, где их еще можно было пасти – ведь яки умеют откапывать траву из-под снега и, успев как следует откормиться за лето, способны протянуть таким образом всю зиму. В коровнике мы дополняли рацион яков сеном, но держать животных взаперти всю зиму было бы вредно для их здоровья. Посему хозяева поочередно выводили стада на пастбища – по одному драконианину со сворой мьяу на стадо, при этом по крайней мере один из троих оставался в деревне.

Вечная полночь

Все мое восхищение повадками мьяу не могло бы убедить меня отправиться на этакую прогулку по собственной воле. Нет! Только не мритьяхаймской зимой! В сем отношении явное нежелание дракониан, чтоб я покидала пределы деревни, играло мне на руку. Вместо этого я помогала остававшимся в повседневных делах – чистила коровник, ухаживала за свободными от службы мьяу, и с помощью Рузда усердно осваивала местный язык.

Рассказывать историю зимы, проведенной с драконианами, нелегко. Во время пребывания у них я, не имея ни блокнота, ни пера, не вела дневников. А если бы и вела, все равно не смогла бы поведать вам, как именно узнавала то или иное: слишком уж многое просачивалось в голову, так сказать, осмотически, собиралось из сотен крохотных подсказок, пока в один прекрасный день они не складывались в цельное знание, о коем я даже не задумывалась. Последовательность и причины трудно вспомнить даже в тех случаях, когда процесс познания шел более осознанно. Конечно, некоторые важные для развития повествования детали я расставлю по местам как подобает, но что касается остальных – размещу, как бог на душу положит, нимало не заботясь о хронологии.

Нормальным людям нечего забывать. Э.М. Сиоран
Прогресс частенько казался мучительно медленным – отчасти потому, что так оно и было, в остальном же – оттого, что продвигался вперед отнюдь не огромными скачками, а постепенно, шажок за шажком. Определенного момента, после которого мы с Руздом смогли вести разговоры, я не могу назвать точно. Начали со словаря, с названий окружающих предметов, от него перешли к основным глаголам, затем, методом множества проб и огромной кучи ошибок, преодолели трясины грамматики, и наконец, при помощи пространных описаний и рассуждений, взялись за абстрактные понятия. Да, в сравнении с изначальным состоянием прогресс был немал, но все это тянулось так долго, что временами мне казалось, будто на самом деле никакого прогресса и нет.

Пролог

Здесь и сейчас

Я в какой-то пеленке. Прямо сейчас. Не знаю, то ли это облачение от June Allyson, разрекламированное по телевизору, то ли официальная пижама, то ли нечто безымянно-популярное «купите оптом». Я знаю только то, что проснулся закутанным в эту штуковину в больнице, в послеоперационной палате. Залатанный и окровавленный. Ужасно давит в груди, и я почти забываю адски скрипящие тринадцать свежих швов, пульсирующих прямо к югу на моих яйцах. Или на том, что от них осталось. Но не заставляйте меня ничего предпринимать…

Такие успехи я во многом отношу на счет блестящих умозаключений мужа, установившего родство драконианского с языками Южной Антиопы. Конечно, с концепцией эволюции я была знакома, однако как-то не привыкла применять ее к языкам. Посему даже не знаю, смогла бы я додуматься сама до поиска закономерностей, которые позволили бы провести параллели между знакомым языком и незнакомым, или мне даже не пришло бы это в голову. (В скобках замечу, что слишком полагаться на подобные аналогии опасно: в рассеянности я то и дело инстинктивно возвращалась к грамматике более знакомого языка; как следствие, мой драконианский оказался щедро приправлен ахиатским.) Однако, вооруженная данной теорией, я получила возможность подойти к проблеме с точки зрения натуралиста и спустя некоторое время смогла начать строить обоснованные предположения касательно еще не знакомых мне драконианских слов. Сами по себе предположения эти редко оказывались верными, но зачастую приводили к верному слову более кратким путем.

При таком, скажем, раскладе мне гордиться нечем. Здесь не тот случай, который заставляет тебя хвататься за первый попавший под руку телефон и обзванивать пятнадцать закадычных друзей. С другой стороны, я думаю, мне следует упомянуть об этом. Думаю, я должен, поскольку именно тут — имею в виду заштопанную мошонку, пропитанную кровью простыню, инфернальную послеоперационную палату — я сейчас нахожусь. Где наркотики, к счастью или несчастью, судя по всему, достали меня. А эта, как прямо и записано в контракте, книга — обо мне и о наркотиках.

В остальном своими успехами я обязана Рузд. Если, по аналогии с биологической эволюцией, представить себе лашон и ахиатский, соответственно, домашним котом и львом – во многих отношениях различными, но явно близкими родичами, то современный драконианский можно уподобить собаке: все три языка ведут происхождение от общего предка, от коего унаследовали некоторые важные характеристики, но за тысячи лет изменений драконианский отдалился от двух остальных много сильнее. По счастью, Рузд владела языком, в коем я впоследствии опознала более древнюю, литургическую форму драконианского, наподобие лашона Писания, а он куда ближе к древним корням, чем современный. Язык, на котором она говорила с Каххе и Зам, содержал огромное количество слов, по-видимому, заимствованных из некоего совсем другого языка – возможно, человеческого, хотя, на мой неискушенный слух, они были вовсе не похожи ни на ньингские, ни на цер-жагские.

Но вернемся к тем закутанным марлей яичкам. Моим мумифицированным гениталиям. Дело в… о Господи, о кричащий Иисус, их кровь протекает через марлю! Я покрываюсь пятнами! Но неважно… Дело в том, что все, плохое, хорошее ли, брызжа кипятком, возвращает к десяти годам на игле и прежним временам, пропитанным всеми веществами: от кокаина до ромилара, от плана до перкса, от ЛСД до жидкого метедрина и прочей промежуточной фармакологии — жизнь, потраченная на опровержение единственного ничтожного фактика, что быть живым — значит находиться в сознании. Более или менее.

Невзирая на это, мне удалось узнать кое-что новое. Некую перемену внимательные читатели, возможно, уже подметили: да, хозяева дома на деле оказались хозяйками. Рузд, Каххе и Зам были сестрами и вместе вели хозяйство – типичное явление драконианского быта. Дракониан мужского пола много меньше, однако их общество не обратилось к полигамии, как, вероятно, поступили бы люди: браков в нашем понимании у них попросту нет. Их мужчины живут в нескольких общих домах, разделенные по возрастам, а группы сестер хозяйствуют сами по себе. Братские узы среди дракониан почитаются куда более значимыми, чем родительские, а сестринские – более значимыми, чем братские.

Имсали была не единственной деревней в окрестностях. В ясные дни я могла видеть дымы, тянувшиеся к небу над другими участками Обители (так я сама мысленно нарекла котловину, окружавшую центральный пик, называемую драконианами Аншаккар). Окружающее ее кольцо гор (Че-джа и Гьяп-це – всего две из них) практически непроходимо: седловина, через которую в котловину попала я, – одно из самых низких мест в сем кольце, и даже ее, как видите, преодолеть непросто. Конечно, скалолазам это под силу, но таковые – прекрасно снаряженные для восхождения на горы, движимые не столько поиском новых пастбищ, пахотных земель либо торговых путей, сколько стремлением покорить никем еще не покоренные высоты – начали появляться в Мритьяхаймах лишь в самое недавнее время. Для местных жителей с востока и запада подобные авантюры просто лишены целесообразности. Что проку пробираться сюда? Вернуться назад слишком трудно, и всякий, поселившийся внутри, окажется в полной изоляции от внешнего мира.

Однако земли котловины для жизни вполне благоприятны – как минимум, по меркам Мритьяхайм. Долины весьма глубоки, а горы большую часть года заслоняют их от ветров, так что климат внутри относительно мягок. Здесь можно сеять ячмень и пасти яков – правда, люди сочли бы то и другое делом нелегким, но дракониане, благодаря их адаптивной биологии, справляются очень и очень неплохо.

Это привело прямо к нашему «бильярду», повторяю слова доктора, сутулящегося восьмидесятичетырехлетнего уролога с желтыми волосами, попросившего называть его «Бадди» — к кисте, размером с «бильярдный шар», после удаления которой я теперь весь в подтеках и истекаю потом. Тот яд абсолютно разрушил мне печень. А печень, как мне говорили, — это дворник всего организма. Она чистит. Мой миленький дворник не сумел справиться с наводнением, вагоны гнусных наркоосадков каким-то образом растеклись там, на территории huevos (яиц — исп. — Прим. ред.). Отсюда мое очередное появление здесь, в Седарс-Синай, моем доме вдали от дома. Здесь я слезал с джанка — дважды. Здесь родился мой ребенок. Здесь, если доверять доктору Бадди, я только что разродился черным шаром в мошонке.

Как же они могли здесь оказаться? Одни лишь гипотезы ответа дать не могли, но мое знание языка еще не позволяло вести разговор о столь сложных абстрактных материях. Имелось у меня сильное подозрение, что, как я и предполагала ранее, в фольклоре Цер-нга сохранилась память о драконианах – несомненно, они-то и были «ледяными демонами», наводившими страх на жителей Лам-це Ронг. Неужели они обитают здесь со времен древности? Да, местная архитектура ничем не напоминала руины, встречавшиеся мне в иных частях света… но, конечно же, строить подобные здания в этих краях – просто нелепо. Как-то, в минуту безумия, мне даже пришла в голову мысль: а знают ли жители Обители, что драконианская цивилизация там, далеко за пределами их уединенной родины, пала, исчезла тысячи лет тому назад?

Будь у меня возможность исследовать котловину, я могла бы узнать больше, причем намного быстрее. Однако уходу из Имсали препятствовали целых три обстоятельства. Первым, конечно же, была моя собственная слабость вкупе со сломанной ногой, но это я со временем преодолела. Второе состояло в том, что, хотя зима здесь не так снежна, как период муссонов, снегопады случаются и зимой; к тому же именно во время зимы в котловине наиболее ветрено.

Эта унизительная пеленка возвращает меня в прошлое, отправляет бродить по токсической лужайке памяти. Я не могу не думать, лежа здесь в послеоперационном азотисто-дилаудидовом бреду, о том самом дне, в который другой плод моих чресел, моя дочка, появилась на свет в стенах сего уважаемого заведения. Мне было тридцать пять, я находился между питстопами[1]в отделении для злоупотребляющих наркотиками. В тот раз, когда я направил свои стопы в Седарс, им не захотелось откочерыжить мне руки до лопаток — с целью просто удержать от иглы. Не в смысле, что это бы помогло. Я, несомненно, и без одной руки смог бы придумать способ сварганить солидную ложку мексиканского варева и запустить ее пальцами ног. (Я встречал в Сан-Франциско человека с двойной ампутацией; ему его девушка захлестнула бретельку от лифчика вокруг горла и перетянула его для вмазки. Еще одно торжество человеческого духа. Но ударьте меня, если я впадаю в сантименты…)

И, напоследок, в котловине мы были не одни.

В нашей деревне – да (если только мне позволительно называть ее «нашей», будучи здесь лишь временной гостьей). Но, как оказалось, в каждой из деревень Обители имелись свои скотники, присматривавшие за яками. Сие открылось совершенно неожиданно: в один прекрасный день Каххе спикировала мне на голову, будто сокол на зайца, и безо всяких «извольте-позвольте» уволокла в коровник.

Скажем только, что тот заезд в Седарс, тот самый, когда я вошел туда джанки, а вышел джанки-отцом, он показал мне, как низко я пал. Даже теперь подробности — до, во время, после — вызывают у меня желание вырвать себе глаза и засунуть во впадины грязь. Существуют истории, которые вы не хотите рассказывать, и существуют истории, которые обваривают вам черепную коробку аж до языка при самой мысли о рассказе. Но вы не можете УДЕРЖАТЬСЯ. Даже если вы дождетесь, что от вашей черепушки останется лишь обуглившаяся и дымящаяся скорлупа, истина будет, корчась, поджидать вас.

Да, буквально «как сокол на зайца». В тот день я также обнаружила, что драконианские крылья, хоть и не позволяют их обладателям полноценно летать, вполне годятся для планирования. Приземлившись в снег прямо у моих ног, Каххе зажала мне рот, а свободной рукой подхватила меня и потащила внутрь. Судите сами, насколько возросло к тому времени мое доверие к сестрам: приглушенно вскрикнув от изумления, я не возразила против подобного обхождения ни звуком. Если Каххе сочла необходимым убрать меня с глаз долой, то, несомненно, ради моей же безопасности, рассудила я – и ничуть не ошиблась.

Итак… кстати, время и место: 31 марта 1989 года; я обнаружил себя в стерильной кабинке туалета отделения акушерства и гинекологии Седарс-Синай, вкалывающим лошадиную дозу мексиканского героина в то время, как в двадцати футах оттуда моя маленькая дочка ползла к югу по маточному каналу моей визжащей жены.

Снаружи раздались голоса. К тому времени я начала узнавать трех сестер не только с виду и сразу же поняла, что там, за дверью, не Зам и не Рузд. Каххе указала когтем на ближайшее стойло. Я удивленно подняла брови. Каххе вновь указала на стойло и хлопнула крыльями. Нет, я понимала, чего она хочет – только нежелание отправляться к якам удерживало меня на месте. Однако выбора не было. Повинуясь ее указаниям, я перелезла через загородку в стойло и надежно укрылась за тушами яков. Удостоверившись, что меня не видно, Каххе вышла за порог.

Непонятно каким образом, окосевший и с окровавленной рукой, я сумел выползти в нужный момент и своими глазами увидеть, как чудеснейшее создание вырывается на свет из матки в Лос-Анджелес. Но не раньше чем я узрел чистой воды отвращение к своей особе, отразившееся в глазах человека, принимавшего роды. От одного взгляда мельком на отца этой малышки стало ясно, что доктор Рэндоманст предпочел бы затолкать бедняжку обратно в забвение.

Здравый смысл велел оставаться на месте. Однако моя практичность, как любил выражаться Сухайл, может сравниться только с моим безрассудством. Во-первых, я могла узнать много нового, наблюдая за тем, как мои драконианки общаются с другими… а во-вторых, мне вовсе не улыбалось сидеть среди яков, пропитываясь вонью коровника.

И кто обвинит его? Не надо быть Джонасом Солком, чтобы предугадать будущее новорожденной, чей папаша заваливает в родильную палату с кровоточащими руками. Я был ползучей адской тварью, и он разглядел это.

Тихонько выбравшись из стойла, я подкралась к двери и выглянула в щелку. Снаружи, посреди улицы, стояли, беседуя с Каххе, две незнакомые драконианки. Вскоре к ним присоединились и Рузд с Зам, после чего беседа переросла в спор.

Вы можете сказать, что меня загубил успех. Вы можете сказать, что я загубил успех. Восьмидесятые запустили меня по пропитанной наркотой спирали от популярных журналов до эротических фильмов и еженедельных сериалов для всех возрастов на кабельном телевидении. На одном уровне меня можно было записать в Молодые Профессионалы. Но этот статус — недавно женился и обаксился — занимал лишь поверхность жизни, изнанку которой составляла более мучительная реальность наркотиков и пристрастия, предательства, утраты и преступления.

День выдался столь ветреным, что большую часть разговора я не расслышала, да и расслышав, вряд ли поняла бы хоть одно слово из десяти. Да, к тому времени я несколько освоилась с драконианским – по крайней мере, в части, касавшейся узкого круга бытовых проблем, однако мне все еще требовалось, чтоб собеседник говорил медленно и внятно, что наблюдается в естественном разговоре лишь изредка.

Отец, Муж, Писатель, Джанки. На повседневном уровне я жил двойной, тройной жизнью. Меня бросало туда-обратно от крутых хулиганов Лос-Анджелеса к тем набившим оскомину студийным берлогам, из уюта моего только что купленного дома во все более жесткие пределы наркомира… Суровый факт: с каким бы универсумом я ни соприкасался, в Верхнем или Нижнем Голливуде, среди родных, друзей, знакомых модных персонажей, неизменным оставался лишь мой фасад. Я был гангстером с гангстерами. Япом с яппи. Папашей с папашами.

Однако наблюдать за мимикой и жестами дракониан было так любопытно, что я совершенно забыла о сильном холоде, струившемся внутрь сквозь щель. Жестикуляция их значительно отличалась от человеческой: Рузд снова и снова поднимала руку, растопырив пальцы и развернув наружу ладонь, что для меня могло бы выражать призыв успокоиться или же требование не перебивать. Но для дракониан это, по всей видимости, служило знаком решительного отказа, наподобие покачивания головой. В какой-то момент одна из новоприбывших наполовину расправила крылья, а Каххе в ответ развернула свои во всю длину. Оппонентка последовала ее примеру, и между ними началось нечто сродни игре в гляделки, только с крыльями вместо глаз. Когда Зам в день моего первого пробуждения растопырила гребень, я интерпретировала это как проявление страха; здесь же стремление казаться крупнее, пожалуй, означало претензию на превосходство.

Как я соскользнул в пропасть и как оттуда выбрался — вот вопросы, которым я следую от начала до конца этого произведения.

Состязание выиграла Каххе, но под конец Рузд сжала кулак и развернула руку ладонью к груди (жест, означающий согласие). Все пятеро драконианок развернулись и двинулись ко мне.

Правда: эта книга для меня скорее экзорсизм, чем упразднение в пересказе событий. И экзорсизм шизофренический как таковой. Опиаты, по природе своей, ведут к забыванию. Когда находишься в этом наркотическом тумане, память функционирует словно проектор-мутант, настроенный на ад Bell&Howell. Когда пленка движется к одному концу, на другом его немедленно съедает своего рода кислота, растворяя секунду начала событий.

Я вновь поспешила спрятаться. Не знаю, обратил ли кто-нибудь из драконианок внимание на беспокойство и протестующее мычание яков в одном из стойл: к тому моменту я забилась в угол, пригнувшись как можно ниже и горячо молясь о том, чтобы ближайшему яку не взбрело в голову отодвинуться, открыв меня всем взглядам. Могу сказать одно: никто не обмолвился о моем присутствии ни словом – следовательно, никто из посторонних его не заметил.

Такова была моя жизнь на наркотиках. Опыт жил, более или менее, а потом успокоительный свист забвения, будто мгновенно сгорают секунды… Изгоняются как дьявол.

Все пятеро поднялись по лестнице и на какое-то время скрылись из виду. С верхнего яруса чердака – над мяушней, оттуда, где хранилось сено – послышался скрип. Я поразмыслила, не укрыться ли понадежнее, но не осмелилась: слишком велик был риск, что меня застанут на открытом месте. Наконец хозяйки и гостьи спустились вниз, неся с собою мешки лучшего сена, предназначавшегося для яков, начинавших хворать и чахнуть на зимних квартирах. Так, значит, спор шел о корме и о том, поделится ли им наша деревня с соседями! Может, их яки отощали? Или с их собственными запасами корма что-то стряслось? А может, новоприбывшие – попросту наглые вымогатели, решившие поживиться за счет соседей? Этого я так никогда и не выяснила.

Душа, мне кажется, позволяет тебе забыть подобную травму. Она хочет, чтобы ты… Настоящая память об этих годах хранится на клеточном уровне. Сознание хоронит ужас. И хоронит не где-нибудь, а в теле. Поскольку второстепенная в этом деле печень, как мне сказали, может забарахлить через год, это свежее напоминание у меня в мошонке, усталость, боль и ночи в поту и лихорадке — вот что не закончится никогда. Вплоть до полного восстановления.

Как только они ушли, Каххе извлекла меня из укрытия. Выходя из коровника, я увидела нечто, заставившее меня тут же замереть на месте. Снег у дверей был плотно утоптан, но ранее я имела неосторожность сойти с тропинки, и теперь там, на снежной целине, явственно виднелись отпечатки моих ног.

Дело в том, что я не уверен, как происходит такое путешествие и куда оно ведет. Знаю лишь, что должен пройти этот спуск — снова сползти в тот ад и, молясь Господу в героиновых небесах, выползти обратно.

Человеческие следы. Опознал ли их кто-нибудь как таковые? Обратил ли внимание? Размером и длиной шага они ничуть не походили на драконианские.

Увидев, что меня встревожило, Каххе тут же принялась совещаться с сестрами. После этого мне вручили метлу, чтоб замести следы, и начали косо поглядывать на все мои попытки сойти с натоптанных тропинок. (Потаскав за собою метлу день-другой, я соорудила вместо нее нечто наподобие соломенной юбки, тащившейся позади на ходу и заметавшей следы без всяких сознательных усилий с моей стороны. Поскольку кроме этого она служила добавочной защитой от холода, против лишней тяжести я ничуть не возражала.)

– Что могло бы случиться, если б они меня увидели? – спросила я, глядя в ту сторону, куда ушли чужаки.

Говорила я по-ахиатски, что к тому времени успело войти в привычку: конечно, главным образом я старалась освоить язык Рузд, а не обучить ее тем, какими владею сама, но ахиатский значительно повышал шансы на понимание, если я где-либо невзначай ошибусь.

Рузд не ответила – возможно, не поняла. Пожалуй, оно и к лучшему: получив ответ сразу, я оказалась бы не готова к тому, что последует дальше.

Часть первая

* * *

Нижний Голливуд

В тот вечер я обратилась к Каххе и жестами попросила позволения осмотреть ее крылья.

Я считал, что выхода нет и что мне осталось просто покончить с собой. И когда меня колбасило в чьем-то запертом туалете, ботинки были в крови, и кто-то дубасил в дверь… И когда моя жена была беременна, и я всеми фибрами своей больной души был уверен, что малыш родится каким-нибудь безглазым уродцем, в лучшем случае — овощем из-за всех тех химикатов, которые я закачал себе в вену, прежде чем извергнуть сперму, оросившую ни в чем не повинную яйцеклетку… И когда меня ломало в больнице и веки царапались, как колючая проволока, а кожу словно обварили кипящим маслом, и каждый выдох зазубренным ножом медленно поднимался из кишок, проходил сквозь легкие и вырывался из содрогающейся глотки… Выхода не было.

С тех самых пор как я, придя в чувство, обнаружила, что дракониане не только когда-то существовали в природе, но и здравствуют по сей день (или, по крайней мере, с того момента, как собралась с мыслями после данного открытия), мне не давал покоя вопрос об их крыльях. И вот почему: их древние родичи населяли теплые земли наподобие Ахии или Кеонги, но эти трое жили здесь, в невероятно холодном климате. Между тем структуры столь тонкие, как крылья, очень быстро теряют тепло, поскольку кровеносные сосуды в них неизбежно расположены близко к поверхности. Как же дракониане решают эту проблему?

– О ней мне.

И все-таки я оказался здесь, на севере, год без иглы. Моя жизнь больше не напоминает существование живой игольницы. Каждый день я вижу свою замечательную дочурку и ненавижу себя лишь потому, что, видимо, не могу иначе, а не за то, например, что спер горсть скомканных пятерок из кошелька женщины, которая ошиблась, решив, что я чист и до конца излечен, или за то, что растратил деньги на молоко и пеленки.

Я не раз отмечала, что мои спасительницы имеют привычку сидеть у огня, частично расправив крылья – точно улавливая ими тепло, исходящее от очага. Чаще всего они делали это сразу же после того, как возвращались снаружи, подобно людям, греющим руки у камина, и это казалось вполне логичным, однако то же самое они проделывали и перед уходом, и мне хотелось понять, зачем.

– Девочка с такими приметами в последние дни никуда не поступала.

Итак, я указала на крылья Каххе и спросила на ее языке:

Дверь четвертой палаты открылась, однако это был не врач, а дежурная медсестра.

– Что?

Очень хочется показаться способным. Чтобы все выглядело дико забавно. Как-то через месяц после завязки я напечатал рассказ о ширке в студии, где снимали «Альфа», когда я поднял в павильоне жуткий шухер, услышав в туалете, как меховое чучело шипит мое имя и скребется в дверь.

– Пуришкевич здесь? – спросила она.

К тому времени это прочно утвердилось в качестве просьбы подсказать нужное слово.

– Здесь, здесь, – встрепенулась Софья Николаевна.

– Каппу, – без долгих раздумий ответила Каххе.

Повторив тот же процесс с собственными глазами, я получила взамен слово «ика». При помощи сих новых знаний и мимики (плюс драконианское слово «пожалуйста») мне удалось составить вопрос, могу ли я осмотреть ее крылья. Мой интерес немало ее озадачил, однако Каххе позволила мне приблизиться и даже не дрогнула, когда я коснулась ее крыла.

– Звонили снизу, там к вам срочно посетитель. Вы сможете спуститься?

В наркотическом помешательстве я вообразил, что эта трехфутовая меховая телезвезда — обычная говорящая кукла — способна видеть сквозь стены уборной. Альф стоял снаружи и таращился на кровь, которой я забрызгал зеркало, на мои пальцы, на крохотные алые лужицы у меня под ногами. Таращился неодобрительно.

То, что произошло в следующую секунду, наблюдали разве что жители древней Иудеи, присутствовавшие при чудесах, творимых святыми. Умирающая женщина поднялась, ловко сунула ноги в тапочки и понеслась вниз по лестнице, забыв о существовании лифта.

На протяжении своей научной карьеры мне довелось осмотреть бессчетное множество драконьих крыльев. Правда, большая их часть принадлежала мертвым особям, а остальные – драконам самых мелких разновидностей, наподобие медоежек. Подержать в руках крыло дракона более крупного мне удалось лишь однажды, в Ахии, помогая Тому лечить одного из пустынных драконов, да и в этом случае животное было накачано успокоительным по самый гребень.

Однако это оказался не Глеб. Внизу у гардероба стоял незнакомый молодой мужчина в черной замшевой куртке.

Мой рассказ показался забавным, истеричным. И я порадовался. Просто потому, что завязка с джанком не означала, что я перестал быть джанки. А джанки лживы. Это их основное пристрастие. Дело не в том, что я не пережил кровоизлияния в мозг, представив, как прайм-таймовый комок шерсти трогает лапой ручку мужского сортира, пока я шуровал со спидом и пытался стереть бумажными салфетками ярко-красные лужицы с пола. Это все было. Но ничего смешного я в этом не видел. Я глядел в зеркало и втягивал обратно самые гадкие в мире слёзы, слезы желтого цвета, потому что к тому времени печень уже сообщала мне, чего не приемлет мой мозг. Я умирал. Но недостаточно быстро. Мне придется протянуть еще немного, пережить еще больший ужас. Что конечно же означало еще больше героина, того, с чем такой ужас легче вынести.

– Вы Софья Николаевна Пуришкевич?

Крыло Каххе оказалось совершенно другим. Нет, не в анатомическом смысле, но оттого, что принадлежало живому существу в здравом уме и полном сознании. Поскольку Каххе никак не могла избавиться от некоторой напряженности, мускулы крыла то и дело сокращались под кожей. На ощупь крыло оказалось теплым: вернувшись домой, мы успели согреться.

Понимаете, все не только в дозе. Дело никогда не сводится только к ней. Вся суть в неправильности ситуации. Я не Чет Бейкер, устроившийся на подмостках и дудящий так, что чертям тошно. И не Джонни Квентин, который весь в тюремных наколках выпускает стерео. Я — Джерри Стал, пишущий плохие телесценарии, которые терпеть не могу. И который отчаянно пытается развязаться с позором отвратительной буржуазности того, что он делает, тайно хандря по тому, что представлялось ему настоящим.

– Я, – ответила старая женщина, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Извините, – сказала она и села на стул.

Вам надо понять, на чем наркотики могут вас подловить. Каким образом немыслимое становится рутинным, а рутина, едва она сформировалась, есть то, о чем вы совсем никогда не размышляете. Вам совершенно не нужно этого, если у вас есть наркотики.

– Успокойтесь, – сказал молодой человек, – я старший следователь транспортной прокуратуры Самарин Дмитрий Евгеньевич. Ваш сын задержан и находится сейчас в КПЗ отделения милиции Ладожского вокзала.

Отыскав плечевую артерию крыла, я ощутила мерное биение пульса, однако секундой позже пульс исчез. По-видимому, Каххе подумала, что я хочу пережать артерию, и решила мне помочь – и в самом деле помогла, только не так, как рассчитывала.

В некотором роде все воспоминания — это лишь история НЕПРАВИЛЬНЫХ СИТУАЦИЙ. Поведения столь недостойного, что едва ли это вообще называется поведением. Скорее некий токсин, непрерывная конвульсия… Во время съемок «Moonlighting» на Фоксе у меня был угловой офис, куда я по заведенному порядку приходил каждое утро на час раньше, запирал дверь и старательно приводил себя в более пристойный вид перед приходом моих здоровеньких коллег. Некоторые в порыве обретения утренней энергии принимали круассаны и капучино. Я остановился на дилаудиде. Однако сама операция, пусть даже невероятная или незаконная, стала не более чем рутинной. Как и весь ежедневный ритуал покупок и потребления.

– Господи, – только и смогла выдохнуть мать. – 3а что? Что он сделал? – И тут же добавила:

– Это какая-то ошибка.

Ее поступок подсказал мне то, чего я никогда не обнаружила бы сама: дракониане способны по собственному желанию управлять токами крови в крыльях. На солнце или у огня они открывают кровеносные сосуды, вбирая как можно больше тепла, но, выходя на холод, сокращают приток крови к крыльям, тем самым сберегая тепло.

Я был женат, устроен на выгодную работу и готовился стать отцом. Не могу однако сказать, что пугало меня сильнее всего. Брак с самого начала был несколько странноватым. Как и мое вхождение в Mondo Television. Две вещи: матримониальное не-блаженство и прайм-таймовое трудоустройство — произошли одновременно.

– Вы так в нем уверены? – спросил следователь.

Доза, должен заострить ваше внимание, присутствовала всегда. Не в смысле, что наркотики мне сунули в конверте вместе с контрактом на студии. Первоклассные голливудские агенты способны выжать вам кучу дополнительных пунктов, но даже они бессильны гарантировать ежедневный запасец шприцев и наполнителя для них. Это не музыкальный бизнес. Это телевидение. Это твоя забота.

– В своем сыне я уверена, как в самой себе, – твердо заявила пожилая дама.

– Хотел бы я разделять вашу уверенность…

Нет, наркозадвиг, случившийся на телевидении, был просто вопросом времени. Не в том смысле, что мне вообще когда-либо хотелось проснуться и просто быть непомерно оплачиваемым, отвратительным самому себе, неспособным-смотреться-в-зеркало-без-отрыжки телевизионным писателем. Джанки, возможно, но не заключенным в Гавайской Стране рубашек.

Естественно, до бесконечности сдерживать токи крови они не в силах, так как это значительно препятствует подвижности крыла, а чем дольше конечности пребывают в таком состоянии, тем больше нужно времени, чтоб они в полной мере вернулись к жизни. По этой-то причине расправленные крылья и означают претензию на превосходство – по крайней мере зимой: таким образом дракониане состязаются в выносливости. Судя по некоторой скованности движений Каххе после визита чужих, спеша спрятать меня, она растянула мускулы – скорее всего, из-за холода и недостаточного притока крови. Однако в целом способность к этакой местной, частичной гибернации приносит драконианам немало пользы.

– Но что же он совершил?



– Обвинение ему пока не предъявлено, – уклончиво ответил Самарин. Очень не хотелось брать на себя роль горевестника и объявлять матери, что ее .сын подозревается в том, что он насильник, убийца и сексуальный маньяк.

Вся штука в том, что все мои герои были джанки. Ленни Брюс, Кейт Ричардс, Уильям Берроуз, Майлз Дэвис, Хьюберт Селби Младший… Это были реальные парни. Они были упертые. Их бы не запалили в эпизоде с Альфом.

Мысли о гибернации – точнее, о зимней спячке – должны были прийти мне в голову много быстрее. Несомненно, те из читателей, кто более других склонен к научному мышлению, уже подумали о ней и недоумевают, отчего я до сих пор не упомянула о данном явлении ни словом. В свое оправдание могу сказать лишь одно: все время, прожитое в драконианской деревне до данного момента, я провела либо без сознания, либо в истерике, либо захлебываясь в потоке новых данных. Как следствие, и продолжительность концентрации внимания у меня не превышала комариную: стоило только задуматься над одним аспектом задачи, как в поле зрения возникало нечто новое, не менее интересное.

– Я пока ничего не могу сообщить. Это делается в интересах следствия. Но я хотел бы вам заедать несколько вопросов. Ваш сын Глеб… Что он собой представляет? Другими словами, что он за человек?

То, как я дошел до своего высокооплачиваемого малопочетного положения является, само по себе, подтверждением частной теории о том, что вся моя взрослая жизнь есть одно большое падение. У меня не было даже шанса продаться, не женись я, и, наверное, я бы не женился, понимаете, если бы не эти чертовы наркотики.

Софья Николаевна растерялась. Трудно оценивать своих близких, посмотрев на них со стороны.

Это началось — откуда-то нам же надо плясать — довольно невинно с сумасшедшей истории в журнале «Playboy». В своей жизни я хотел просто писать книжки и крапать чуждые журнальные тексты, чтобы заработать на хлеб с маслом. Что, благодаря определенному успеху, у меня получилось. И, как я понимаю, может продолжаться до сих пор. Кроме того, просто поверьте мне, сейчас это представляется гораздо более гадким, чем тогда — я, как бы так выразиться, влился в индустрию. Проспал средний путь.

Однако, вспомнив о гибернации, я тут же поняла: нет, прочие жители деревни не перекочевали на зимние квартиры – вернее, «зимние квартиры» означали для них зимнюю спячку. Гибернация – весьма распространенная биологическая реакция на похолодание, позволяющая организму пережить период бескормицы, обходясь минимумом пищи. Среди пустынных драконов Ахии мне довелось наблюдать эстивацию – летнюю родственницу гибернации, встречающуюся в природе значительно реже.

– Ну, он хороший сын. У меня не было с ним больших хлопот, хотя жили мы тяжело. Его отец рано умер…

Моя невеста, осмелюсь так сказать, крепко втянулась в бизнес. Явно начинала, но успела втянуться без всяких. Ранее она лицезрела мой случайный триумф в шоу-бизнесе, арт-культовый шедеврик для взрослых под названием «Кафе Плоти». Из «Плоти» как-то вышли пост-«Розовые фламинго» — пятничная постановка в модном лос-анджелесском театре «Нуар» на «Десяти Годах S&M».

– Он не был женат?

Случилось то, что когда моя неожиданная благоверная увидела ту штуку, эта исполнительная развивающаяся куколка пришла к выводу, что меня, возможно, удастся использовать в собственных сомнительных целях. Которые, как оказалось, представляли собой нечто большее, чем выполнение американской потребности в производстве фильмов недели.

– Нет.

Конечно, дракониане не могли погрузиться в зимнюю спячку все до единого, иначе, пробудившись, обнаружили бы, что все их стада уничтожены суровой зимой (да, дикие яки способны пережить зиму без особых проблем, но их одомашненным родичам пришлось бы гораздо труднее). Посему Рузд, Каххе и Зам, наперекор всем инстинктам, не улеглись спать, пережидая холода, дабы стада односельчан благополучно дожили до прихода весны. Ели они невероятно много – сей факт я отметила сразу же, но, не имея данных для сравнения, сделала вывод, будто таков их обычный рацион, – да вдобавок жевали лист некоего растения примерно так же, как некоторые люди жуют табак. Поначалу сама я, зная, что не все, пригодное в пищу для них, может оказаться съедобным и для меня, от употребления этого листа воздерживалась, однако когда у меня загноилась десна, Рузд едва ли не силой впихнула его мне в рот. Вкус оказался неприятно вяжущим, но рот онемел настолько, что гнойник был вскрыт практически без боли. После я начала жевать этот лист регулярно: как обнаружилось, он заметно укреплял здоровье и уменьшал воздействие горной болезни.

– И что же он у вас такой… Инфантильный.

Довольно странно, как сейчас помню, подумал я, увидев ее в первый раз: что за ненормальная тетка! Вроде молодой мелкой Фэй Данауэй с пепельными волосами. Красивая, но странная. Как раз моя тема. Если женщина красива, я не могу с ней разговаривать. Если странная, я знаю, что у меня есть шанс.

Всю жизнь я западал на женщин, которые немного того. Я воображал себя типа этакого необычного льва, боготворящего газелей, которые из-за эксцентричности вкуса или притягательной внешней оригинальности бегают где-то в южной стороне от стада. И столь же сильно, как скулы, меня обрадовало зрелище той нереальной миниатюрной элегантной головки с серебристо-пепельными, как у летучей мыши, завитушками, успокаивающими все тревоги. Под мышкой она несла свернутый номер «Vogue», к тому же сложенный, покрытый лаком и превращенный в сумочку. Ух-Ты Сити.

Дмитрий подобрал явно неверное слово, но иначе было не выйти на нужную тему.

Вскоре после осмотра крыла Каххе я попыталась расспросить сестер о гибернации. Познания в языке пока что не позволяли без труда вести подобные разговоры, отчего мне вновь пришлось прибегнуть к помощи жестов и мимики, указывая на пустые дома, а затем притворяясь спящей. Вначале казалось, будто я выражаюсь слишком невнятно: Рузд молча склонила голову набок и отошла прочь. Но затем то же самое повторилось и в другой раз, и в третий, и мне сделалось ясно: она прекрасно все поняла, а притворным непониманием ограждает себя от дальнейших расспросов. Что ж, настаивать на своем я не стала.

Пять минут прошло за поеданием суши на ланче в «Студио-Сити», когда стало ясно, что ничто не находится дальше от пригодности для телефильмов, чем мои скромные таланты, и девушка чьей-то мечты заявила, что хочет замуж. Я до тех пор не сек фишку в свиданиях, и меня ее сообщение ни капельки не поразило.

– Вовсе не инфантильный, – возмутилась мать, – почему вы так решили? Что он не бросается на любую вертихвостку? Это оттого, что он серьезный, ответственный и уважительно относится к женщине. Я имею в виду Женщину с большой буквы.

Во всяком случае ее личная жизнь отличалась куда большей привлекательностью по сравнению с моим СЕНОВАЛОМ идей. (Готова ли Америка по-настоящему принять «Нападение созависимых от убийцы»?) Плюс мне очень нравился ее акцент. От этих британских R, так напоминающих фильмы Джули Кристи, каждая деталь кажется обворожительной. Просто от звуков фраз «школа для девочек в Челси» или «гринкарта мне» я оказывался на седьмом небе. Конечно, это было до того, как наши жизни целиком переросли в кинофильм.

Нет, не подумайте, будто мне вдруг изменила обычная любознательность. Список неразрешенных загадок уже достигал километровой длины, но поиску ответов страшно мешал языковой барьер. Мало этого: я ни на минуту не забывала о том, что грань между «гостьей» и «пленницей» может оказаться исчезающе тонкой. Нет, в дружелюбии хозяек я нимало не сомневалась – по крайней мере, в двух случаях из трех (Зам при всякой возможности обходила меня стороной и поглядывала на меня косо), но быстрота, с коей Каххе поспешила спрятать меня при появлении соседей, недвусмысленно свидетельствовала: от прочих дракониан подобного гостеприимства ожидать не стоит.

«С вами все ясно, – подумал Дмитрий, – интересно, есть ли на свете еще такие, кроме вас самой. Тут и Агния, пожалуй, выйдет вертихвосткой».

Само собой понятно, жажда брака проснулась в ней не оттого, что она положила на меня глаз. На самом деле эта потребность возникла еще до того, как она узнала о моем существовании. Это был, не стоит удивляться, вопрос карьеры. Тема гринкарты. Ее папочка, там в Англии, хворал. Она находилась здесь нелегально. Уехав, она могла не получить разрешения вернуться на наши солнечные пляжи, перед ней закрыли бы врата киношного рая. В отчаянии госпожа Великобритания была готова запросто выложить три штуки мужчине, который возьмет ее в жены.

– Друзья были у него?

Даже теперь наш роман выжимает из меня слезинку. До меня один приятель-гомосексуалист — бритый наголо сумасшедший мужик, игравший в доисторическом лос-анджелесском панк-бэнде Screamers — влез в брачные обязательства, потом дал задний ход, поскольку не мог сообщить маме. По этой причине Сандра зависла на континенте, и кроме как ползком на брюхе через мексиканскую границу, в город попасть способа не было. Что вряд ли получится с ее безразмерным ридикюлем из «Vogue» подмышкой.

Права я была насчет гибернации или же ошибалась, а сомневаться не приходилось: настанет время, и остальные жители Имсали вернутся домой. К этому времени мне нужно было оставить Обитель и вернуться к людям, о чем без помощи хозяек не стоило и мечтать… ну, а в противном случае оставалось одно – положиться на их заступничество.

– Конечно. У Глеба всегда были прекрасные друзья. Приходили к нам домой, я с ними любила разговаривать. Хорошие мальчики. Сейчас разбрелись кто куда.

Спустя несколько месяцев, как только мы пришли к нашему деловому соглашению — а чек на медовый месяц оплачен — я и моя якобы суженая стали, по большому счету, сожительствовать. В наш первый вечер вдвоем я упер из ее аптечки весь кодеин. Полагаю, я вел себя несколько бессовестно. Но потрясающе последовательно…

«Значит, близких друзей нет. На работе то же самое».

* * *

Мы были на пути к фильму. Я носил брюки из кожзаменителя — настоящий король моды — которые лопнули сзади на выходе из машины перед ее домом. Я прошел в ее западноголливудские апартаменты, сжимая засветившиеся ягодицы на манер танцора-любителя, и объяснил, что мне надо в туалет.

Разговор шел в том же духе. Все, что говорила мать Пуришкевича, прекрасно укладывалось в схему, сложившуюся у Дмитрия в голове. Это и радовало, и не очень. Слишком уж все гладко.

– Так что же все-таки сделал мой сын? – спросила Софья Николаевна.

Не знаю, что я там собирался предпринять. У меня же не имелось при себе нитки с иголкой на случай непредвиденной штопки. Нет, я там просто замер, глядя в зеркало с обычным первосвиданческим вопросом: «Какого черта я делаю?», — а потом приступил к действию, когда возобладал инстинкт, и пальцы сами собой стали легонько плясать по баночкам с ореомицином, мотрином, бенадрилом и с прочими бесполезными субстанциями, пока не наткнулись на золотую жилу.

Общаться с Рузд и остальными сделалось значительно проще, стоило только понять, что я сверх меры следую образу мыслей мужа.

– Пока не имею права вам отвечать. Через два дня ему либо предъявят обвинение, либо выпустят. Дело сначала вел я, потом его передали следователю Березину. Вот его телефон. Позвоните через пару дней. – Дмитрий протянул бумажный квадратик.

Моя техника заключалась в том, что смываешь воду, открывая зеркальный шкафчик, кашляешь, совершая хищение, потом опять смываешь, захлопывая дверцу. Нет ничего шумнее, по моему опыту, аптечки с тугой дверкой. Особенно если хозяйка снаружи поджидает тебя, и ты уже на что-нибудь опоздал. Неизбежно тебя встречают косые взгляды и натужные попытки твоей спутницы на вечере изобразить суету вокруг растений. Мой modus operandi и главный способ заметать следы, если они оставались, состоял в том, чтобы всегда оставлять несколько украденных таблеток в бутылочке от лекарства. Или в противном случае, если я совершенно терял голову, закинуть туда аспирин, анацин или тому подобное бесполезное успокоительное. (Лучше всего коричневые колеса, поскольку желтый перкодан и белый дристан невозможно обнаружить, пока ты не унес добычу и не скрылся от подозрений.)

– Почему поменяли следователя? – насторожилась мать.

К моменту, когда мы уходили, я разжевал горсть колес, запив эту кашицу водой из-под крана. Приход не заставил себя ждать. И на голове у меня уже сидел Нортон, ее кот, когда она выплыла из спальни в ажурных чулках, кожаной юбке, с журналовой сумкой. (Игры с домашними животными, берусь утверждать по опыту, отлично помогают замаскировать внезапную потерю равновесия.)

Ирония ситуации заключалась в том, что о муже я старалась не вспоминать вовсе. Правда, это нередко заканчивалось неудачей: за последние пять лет я привыкла к Сухайлу настолько, что без него чувствовала себя словно без руки или ноги. Но, как уже говорилось, в те дни я нередко поддавалась отчаянию: слишком уж легко было вообразить себя обреченной остаться в пределах Обители до конца жизни (представьте, какой иронии исполнилось бы тогда сие название!) и, таким образом, не встретиться с ним никогда. Да, этих демонов можно было изгнать непреклонной волей к победе… но действовало это лишь временно, и невероятно утомляло. Уж лучше было отвлечься насущными задачами, тем, что находится рядом, не позволяя мыслям слишком забегать вперед.

– Это наши внутренние дела, – уклончиво ответил Самарин. – До свидания.

Сандра работала рецензентом у — как она его называла — «бессовестного миллионера» из Долины. Или, возможно, так называл его я. Его звали Джек Марти, Марти Джексон, Джек Мартини. Что-то в этом роде… Он страдал от постоянных автомобильных тревог. Неделями его «Ягуар» шумел в неположенных местах у стоп-сигналов в Долине то там, то там. Никто не мог раздуплить фишку. Джэг-эксперты, жалкие агенты по продажам, вся сеть техподдержки дорогущих престижных тачек коллективно чесала репу. Пока в одно благоуханное утро, совершая прогулку с ветерком от дороги к двери, Сандра не услышала эти… попискивания и возню.

Он сделал шаг к выходу и обернулся. Мать убийцы не двинулась с места и пристально смотрела на него.

Однако живя в браке, подобном нашему, когда одна из главных твоих радостей – делить с супругом интересы и знания, и не оказывать влияния друг на друга, попросту невозможно. Своими лингвистическими достижениями я целиком обязана Сухайлу: именно его теории и принципы помогли отыскать общий язык со спасительницами.

– С моим сыном что-то серьезное? – прошептала она. – Не обманывайте меня.

Эти тихие попискивания, эта возня… Мистер Марти, по всей видимости, держал в своем джэге крыс. И все дела! Проявив нечаянно милосердие, продюсер давал приют семейству грызунов. Живя в машине, хвостатые слопали проводов на десять штук баксов, столько стоит «Бритиш Авто». Что по-своему клево. Здесь Голливуд, и так далее, места хватит всем.

Я чувствую.

Слава богу, шеф моей будущей экс-супруги мог позволить себе содержать крысиное гнездо. С «Фильма недели», несмотря на его невразумительность, он срубил немерено. Он крутился, если не ошибаюсь, вокруг группки весельчаков, потерпевших крушение и оказавшихся на пустынном острове. Что-то в этом роде. Они были вынуждены есть друг друга, чтобы выжить. Много ужаса и сексу. У мужика не было как такового офиса, и Сандра работала в Северном Голливуде на ранчо, знаменитом тем, что некогда там обитал Джон Кэнди.

Толчком к изменению курса послужил великолепный рассвет. Разбуженная кошмарным сном (что случалось со мною нередко), я, не желая тревожить хозяек возней, тихо выскользнула за дверь, в прихожую. Естественно, с собой пришлось взять теплую одежду: в прихожей стояла такая стужа, что, забыв об осторожности, нетрудно было получить обморожение.

– Я ничего… – начал было Дмитрий, но осекся под ее взглядом.

Должен особо упомянуть прискорбный факт, что на том этапе игры я был по-настоящему впечатлен. «Ничего себе, — помнится, думал я, когда пару раз приходил туда укуренным и убивал время, пока Сандра не собиралась на выход. — Джон Кэнди сидел на этой кушетке..! Джон Кэнди входил в эту дверь..! Джон Кэнди трогал крышку этого унитаза..!»

«Возможно, она так никогда и не поверит… Мать есть мать. А вдруг действительно ошибка?» Не сам ли Дмитрий недавно говорил об этом Кате?

Надо заметить, ничто на свете не способно разбудить человека надежнее, чем беспощадная пощечина ледяного воздуха. Поскольку о сне теперь не могло быть и речи, а одевание во все необходимое потребовало стольких сил, я решила немного прогуляться.

– Софья Николаевна, – неожиданно для себя сказал он, – подумайте, нет ли у вас знакомых в адвокатуре? Может быть, вам связаться с кем-нибудь из них.

Величие перло в этом месте из всех дыр, надо было просто надыбать туда приглашение.

Больше ничего посоветовать не могу. Простите.

К этому времени рассвет озарил пик горы Аншаккар, возвышавшейся в центре котловины. Большая часть Обители еще лежала во мраке, однако гора в лучах восходящего солнца сверкала, словно огромный алмаз. Глядя на нее, я вспомнила то утро, когда стояла с Томом на седловине и смотрела на запад, и поняла, отчего некоторые народы обожествляют горы. Красота Аншаккар была просто божественной – разительной, недоступной, далекой от моих тревог и забот в той же мере, как я далека от тревог и забот муравья. Карандаш и бумага, будь они в ту минуту при мне, ни за что не смогли бы передать всего ее великолепия, а масляной живописи я так толком и не освоила… но еще никогда в жизни не испытывала столь сильного желания запечатлеть открывшийся вид на холсте, пусть даже зная, что все старания будут тщетны. В тот миг, в то студеное утро, захваченной на полпути от сна к пробуждению, мне показалось, что никому на всем свете не понять, не постичь пережитого мною в Обители, не увидев этой вершины, сверкающей в лучах зари.

– Погодите, – сказала она, видя, что следователь уходит. – Вы видели его?

* * *

Глеба?

Ощущение вскоре прошло, но зароненная им в голову мысль осталась.

Что мне действительно нравилось в Сандре — как бы ироничным это ни кажется в ретроспективе, памятуя о ее япповом будущем — так это то, что она вышла из хорошего богемного племени. Ее мать с отцом были столь же до мозга костей претенциозно утонченны, сколь и мои — человекообразным подобием формики[2].

– Да, я его допрашивал.

– Как он?

Ее родители, рассказывала она, закатывали дикие вечеринки. Папа в Лондоне иллюстрировал книги. Художник. Мама раньше жила в России. Твигги в духе «Доктора Живаго»… И я был совершенно заинтригован.

До открытия Камня с Великого Порога и последующего прорыва в расшифровке драконианской письменности мы черпали разрозненные, зачастую ошибочные сведения о цивилизации дракониан из двух источников. Первым служил фольклор – память, сохранившаяся в Писании и немногочисленных сказках, с течением времени изменившаяся до полной неузнаваемости. Вторым были материальные реликвии той эпохи: постройки, предметы и, самое главное, изображения – настенные росписи и барельефы, некогда украшавшие драконианский мир. Да, многое мы интерпретировали неверно, однако то был единственный способ, коим древние могли говорить с нами, людьми современности, сквозь время и языковой барьер.

– Как он? – Самарин вспомнил Пуришкевича во время утреннего допроса. – Держится неплохо. Я бы сказал – с чувством собственного достоинства.

Не в силах что-то делать, кроме как торчать, писать, беспокоиться, что не пишется, торчать чуть сильнее и спать с женщинами, которых восхищало, как сильно я торчу и пишу, я не был в полном смысле слова захвачен тем, что вы бы назвали joie de vivre. Сандра знала, как надо жить. Умение для меня непостижимое, как выдувка стекла или разговорный эрду. Я слушал, очарованный ее сказками про то, как она с родителями ездила каждое лето в Португалию, где они жили с другими художниками, писателями и прочими счастливыми творческими натурами.

Что, если и мне попробовать общаться с хозяевами тем же образом?

Я парил там, во вверенных мне небесах, когда она рассказывала чудесные истории про танцы на столах, о лете, полном влюбленных в красоту художниках, единственной маленькой девочке, крутящейся под холстами, пока папа смеялся, а испанцы писали ее портреты, и все пили и пели до упаду в некой невообразимой богемной нирване. (Моя семья каждое лето, уложив чемоданы, предпринимала жалкую суточную поездку на военные базы, где отец проводил две недели в армейских резервах.)

– Это – да, – кивнула мать, – Глеб уважает других, но уважает и себя.

Мы, так или иначе, продолжали состоять в категории общих знакомых, когда затянули узел. Настолько легко прошло это предприятие, вечер важного события, что я действительно позабыл о том, что произошло важное событие. Скрючившись в задней комнате и отсыпаясь после прихода, я услышал стук в дверь и выскочил из собственных носков.

Больше у Дмитрия не было сил видеть это лицо с посеревшими губами. Он попрощался, надел шапку и, не оглядываясь, вышел.

Никакого человека в наркотическом ступоре не обрадует стук в дверь. Он может означать что угодно. В данном случае он означал, что я должен танцующей походкой ступить в люк, начать спуск, и мое падение затянется на долгие годы. Однако я разглядел лишь, что окно черного хода — это моя коварная красоточка с серебряными волосами.

Я совершил отступление в спальню за наркотическим догоном — мой последний холостяцкий кайф — и выполз навстречу суженой.

Подходящих для этого материалов, кроме нескольких клочков бумаги, сохранившихся в карманах шубы, при мне не имелось: карандаш бесследно пропал во время лавины или моих последующих блужданий. Но люди начали рисовать задолго до появления бумаги и карандашей, и я ни за что не отступила бы перед подобными мелочами.

– Он не виноват! Вы сами убедитесь! – услышал он за своей спиной.

Потом помню, мы с Сандрой мчимся к Бёрбэнку вместе с Жанин, ее саркастичной задушевной подругой, нашей свидетельницей. Эта Жанин представляла собой сногсшибательную итальянку, вечно дергающуюся по поводу размера своих бедер. В любую другую эпоху она была бы богиней, но в наше время она ощущала себя жирной коровой. И никто и ничто не мог разубедить ее насчет этого состояния. Как и все невротики, она щедро выплескивала на всех на своем пути испытываемое к себе презрение.

— Очень мило, Джерри, женишься ради денег. Как думаешь, может у тебя получиться сделать на этом карьеру?.. И не такую, какая у тебя сейчас…

«А ведь она права, у него есть чувство собственного достоинства. Его не так легко сломать, как считает Гусаков», – думал Самарин, притопывая ногами на трамвайной остановке на улице Лебедева. Он бы сэкономил время, если бы поехал на метро, но останавливала мысль о том, что придется делать крюк.

И понеслось, всю дорогу по холмам в Сандриной охрененной, только что купленной «Toyota Tercel». Мои мысли, ежели так их можно назвать, закипели и выдали «Какого черта?» Я могу жениться, затем развестись, и мне не обязательно чувствовать себя пресмыкающимся по мере того, как бегут годы, а я живу одинокой, загруженной 24 часа в сутки и семь дней в неделю жизнью.

Холстом послужила стена коровника, выбеленная изнутри известью. К тому времени, как сестры пришли задать скоту корма и почистить стойла, я изложила на ней углем свою историю, по возможности стараясь подражать стилю древних дракониан: Фу находит в долине останки замерзшего драконианина; Фу встречается со мной, Сухайлом и Томом; далее мы впятером взбираемся на седловину, где находим второй труп; ну, а затем – лавина. И в заключение: я в скорбной позе стою по одну сторону гор, а спутники в тех же позах – по другую.

Да, точно! Все встало на свои места. Развестись… Я разведен… Разведенный чувак. Это была клевая идея, после трех штук за оплаченную службу. Не то, чтобы я питал такое уж уважение к себе и миру в целом и придавал своему решению столь большую весомость. Я, кроме всего прочего, уже жил как джанки. Я не ширялся ежедневно, но тем не менее… И что будет еще одна порция сюрреализма — в данном случае шоу «битва за гринкарту» — означать в общем большом мироздании? Не в том смысле, что потом меня обвинят в непорядочности. У меня не было проблем с порядочностью. У меня она просто отсутствовала. Беспокоиться на долю секунды о том, что я делаю, означало бы принимать себя всерьез. «Он разведен, — представил я себе, как будут шептать друг другу будущие возлюбленные. — Вот почему он такой мрачный…» Вроде как сломать самому себе ногу, чтоб до людей дошло, отчего ты хромаешь.

Наконец пригромыхал нужный номер. \"А если все-таки ошибка? – подумал Самари! влезая на подножку; а потом, уже расплачиваясь кондуктором:

К счастью, в коровнике, населенном таким множеством яков, было настолько тепло, что слезы не замерзали на щеках. Только из носа жутко текло, а носовой платок для устранения сей проблемы при мне имелся всего один, да и тот уже истерся до дыр (а клочья ячьей шерсти, надо сказать, подходят для этой цели крайне скверно).

– Все-таки разжалобила, старая карга\"

Любовь действительно заставляет землю вращаться. Вопрос, вокруг чего?

– Господи, Дмитрий, опять тебя! Не дадут поужинать спокойно. – Агнесса скривилась. Это был верный знак – звонит не женщина. Самарин молниеносно выбрался из-за стола.

В коровник сестры вошли уже не на шутку встревоженными – думаю, тем, что, проснувшись, обнаружили мое отсутствие и были вынуждены отыскивать меня по заметенным следам. Одного вида моей картины оказалось довольно, чтоб напугать их еще сильнее задолго до того, как я получила возможность объяснить, что здесь, собственно, изображено. Особенно злилась Зам: возможно, в случае надобности уголь и нетрудно смыть или хотя бы размазать рисунок до полной неразборчивости, однако я ведь оставила след своего присутствия в общем здании!

– Дмитрий Евгеньевич, я из Покровской больницы, – зазвучал в трубке голос Никиты Панкова, – хотел тут уточнить насчет Пучкиной и других пропавших.

Мой последний большой добрачный роман происходил с фройлян Дагмар, замужней немкой, приехавшей сюда продавать свое Искусство Перфоманса. А также, как я узнал, она решила отдохнуть от муженька и der Kinder.

– Ну и что ты надыбал? Что потерпевший? Та действительно нанесение особо тяжких?

Эта черноволосая черноглазая мать двоих детей, по причинам до сих пор для меня туманным, поселилась в гадюшнике у моего партнера-порнушника в Голливудских квартирах за белым забором.

Но со временем все успокоились, и после этого Рузд с Каххе принялись изучать рисунки, а я – упражняться в драконианском, указывая на каждую деталь, словно учительница:

– Есть такой момент, – отозвался Никита. – Побит он здорово. Руки переломаны, правая нога вывихнута, лицо сплошной синяк.

– Хорошо его отделали.

– Драконианин… Забель… гора…

Мы с Дагмар впервые положили друг на друга глаз на съемках «Ночных грез», эротического кино для вечернего показа, который стал для меня и вышеупомянутого партнера первым полномасштабным набегом в страну Икс. Хорошо еще, что первоначально фильм назывался «Дневные грезы», а это входит в noms-de-porn, которые придумали мы с моим приятелем-режиссером.

– Знаете, Дмитрий Евгеньевич, не будь я следователь, я бы ему еще добавил.

– То есть ты считаешь, он виновен в смерти, ну по крайней мере в исчезновении, этих двоих?

Я дал партнерше имя «Краска Мечты» — что звучит как претенциозная краска для волос — а себя обозвал «Герберт У. Дэй». Это имя сопровождалось фальшивой легендой. Г.У.Д., объяснял я любопытным, звали директора моей средней школы. Он часто снимал с меня трусы и шлепал. Теперь, мстя ему, я увижу, как эта садистская пуританская жопа существует в качестве порнолегенды, первого человека в авангарде шлепо-ерзанья. (Видите ли, «Ночные грезы» снискали дурную славу, сломав важнейший Барьер Горячей Каши, став первым в истории праздника неприличностей случаем использования в натуральную величину коробки «Пшеничного Крема» для экранного коитуса.)

А после того, как Рузд поняла, о чем речь, нарисовала последнюю картинку. Эта изображала меня и остальных снова вместе – в позах, по нашему мнению символизировавших в искусстве древних дракониан радость.

– Не-е, – протянул Никита, – этому убить – кишка тонка. Мразь просто.

Что любопытно в порнографии, и для тех, кто занимается штамповкой в этом мрачном бизнесе, это необычное отсутствие стимулирующей обстановки. Так что опыт сидения в крохотном проекционном зале — или на съемочной площадке — и наблюдения за тем, как разнообразные спаривающиеся люди отрабатывают дневную ставку, изображая оргазм, оценивается по Шкале Мотивации где-то между складыванием белья и «Встречей с прессой».

Раздавил бы его, как таракана.

Уверена, Рузд поняла меня сразу же, едва я обратила к ней умоляющий, полный надежды взгляд. Однако драконианка продолжала смотреть на стену, не глядя на меня и не отвечая.

Нет реального способа описать чувство, когда ошиваешься рядом, жуешь пончики суточной давности и чавкаешь плохой жвачкой, трындишь насчет плюсов восстановленных шин по сравнению с новыми в то время, как в десяти футах от тебя красоточка вытянулась на локтях и коленях и ее обрабатывает мускулистый экземпляр, чьим определяющим атрибутом является пенис, настолько солидный, что переплюнул бы в два раза протезированную конечность Билли Барти, если бы ему таковая понадобилась. «Ладно, нужен майонез!» — гавкает режиссер, и тут же мистер Полуметровый пускает струю, а всей группе так скучно, что она устраивает тараканьи бега за декорациями.

– Ты эти эмоции брось, – сурово одернул его Самарин, – наказание налагается за действие или бездействие, а не за то, кто мерзкий, а кто прекрасный. Тогда у тебя мошенники на доверии вообще никогда не сядут – они все такие душки.

Всем этим я хочу сказать, что не думаю, дескать, именно эротический выпад от просмотра «Ночных грез» сподвиг Дагмар подкатить ко мне перед тем, как участники разошлись, и сформулировать прямо таки удивленное обвинение: «Почему ты ведешь себя так, будто меня не замечаешь?»

Каххе (по моему рассуждению, с сомнением) о чем-то спросила ее, кивнув головой в сторону горы Аншаккар.

– Вы бы сами поговорили с ним, еще бы не то сказали, – обиделся Никита.

На что, разумеется, ответа не нашлось. Скажешь: «Нет, я тебя заметил», — и придется объяснять, почему это тогда не продемонстрировал… Признаешь, что их существование от тебя совершенно ускользнуло, — окажешься в еще более худшем положении… А правда в том, что единственный найденный мною способ произвести впечатление на красивую женщину заключается в полном ее игнорировании. (А учитывая мой послужной список, ей очень хочется закрутить со мной…)

Это не безмазовое предложение. Если наносишь удар, тебе не особо плохо, потому что ты так и не совершил настоящего выпада. Если, с другой стороны, вышеупомянутая красавица, от обиды или от уязвленной гордости, приближается к тебе выяснить, что за мужик имеет наглость ее не признавать, не распевать осанны, которые она заслуживает, ты в итоге начинаешь процесс, обеспечив себе уважение, в другой ситуации невозможное.

Зам взорвалась, точно шутиха. Что бы ни предлагала Каххе, Зам явно непреклонно возражала. Рузд хлопнула крыльями, заставив обеих замолчать. Я взялась за ведро с водой, и, повинуясь ее кивку, принялась смывать рисунки со стены.

Пока режиссер со свитой продолжали обсуждать безразмерную гениальность сотворенного ими, я предложил Дагмар смыться вместе.

И в результате мы с этой долговязой тевтонской артисткой с рубинового цвета губами потащились под ручку по Голливудскому бульвару в ужасные десять часов утра. Даже в это время солнечный свет так резок, что любой вменяемый житель вынужден искать убежище. Только в Лос-Анджелесе свет обладает тем пропитанным ужасом, вызывающим чувство вины свойством. Будто само солнце вопит на тебя: «Какого хера ты делаешь на улице, какие у тебя по жизни проблемы?» Отцы города, из какого-то извращенного почтения, заставляют тротуары по Голливудскому бульвару буквально искриться. Голова может разболеться от мерцающих камней между засаженными в бетон умилительными звездочками. Всегда хочется сделать из великолепного то, что не столь уж великолепное и неспособное таковым стать: мертвую и безвольную тряпку.

Что там, на этой горе? Кое-какие предположения у меня имелись, но уверенности в них не было никакой. Проверять их, рискуя тем, что мне перестанут доверять, а то и вовсе убьют на месте, я была не готова.

– Ладно, давай излагай по сути.

Формы жизни на бульваре только начали пробуждаться. Разводилы в бегах, в основном Тимы и Тамми со Среднего Запада, скрывались в кафе «У Томми» на углу Уилкокс, замышляя эти их типичные «надуть-тебя-на-двадцатку-и-еще-по-мелочи» сквозь режущий глаза яркий лабиринт открывающегося перед ними дня. Мы с Дагмар нырнули в «Веселую Комнату», один из бесчисленных приятных по утрам баров, тянущихся вдоль бульвара. Такие места туристы даже не замечают, а местные любят там прятаться.

Бары я люблю только ранним утром. Заведения, открывающиеся в шесть, чтобы позаботиться о проснувшейся бурлящей толпе, действуют на подобных мне успокоительно. Теплое и туманное осознание, что среди рассеяных по этому гиблому ландшафту есть легионы других, кто просто не может прожить день без определенной формы благословенного убивающего душу бодряка.

Однако теперь у нас появилось новое средство общения, что помогло мне в пополнении лексикона. Кроме этого я, в надежде достоверно установить произношение различных символов, поэкспериментировала с драконианским письмом, но далеко не продвинулась: Каххе с Зам явно были неграмотны, а кое-что понимавшая Рузд помогала мне с великой неохотой. Заподозрив некий религиозный контроль над грамотой, я отказалась от сей затеи. Для моих целей письменность все равно практически не годилась, так как могла передать только знакомые мне слова. Другое дело – изображения: они извлекали на свет слова совершенно новые.

Потерпевшим оказался некто Муравьев Валерий Сидорович, тридцати четырех лет, неработающий. Родился в городе Прокопьевске, Кемеровской области. Прописан оригинальным образом в Приднестровье в поселке Слободзея. Документов при нем не было, потому Панков сомневался в достоверности этой информации.

Единственная разница между наркотой и алкоголем состоит в том, что от выпивки начинаешь хуже выглядеть. От бухла краснеешь, от иглы зеленеешь. Одно превращает тебя в кошмар, другое — в кошмарную шутку. От наркотика, по крайней мере, сохраняешься.

Можно, если я начну повторять популярный миф, мазаться годами и закончить семидесятилетним живчиком вроде Билла Берроуза. Нужно заглянуть ему в глаза, чтобы разглядеть дегенерацию. Его сын, Билл-младший — автор классического наркотического романа «Скорость» — пил, как лошадь из пословицы, и кончился от печени лет в двадцать с чем-то. Я был знаком с Биллом по Санта-Круз, заходил к нему в гости в гараж, где он жил, ничего там хорошего не было. Он доставал упаковку маджуна, подслащенной медом марихуаны, рецепт которой папочка привез ему из Танжера, и проводил свои странные безвременные вечера за чтением Фолкнера громким голосом. Еще одна жертва токсической музы…

В Питер, по словам самого Муравьева, он прибыл недавно. Его, разумеется, сразу же обокрали. Он пытался искать работу, не нашел и был вынужден искать пропитание на свалках и вокруг вокзалов. На Ладожский его не пускали местные бомжи. А избили его просто из ненависти к приезжим.

По всей видимости, Рузд с Каххе отнеслись к проявленному мной мастерству художника с немалым почтением. Их деревянная утварь и посуда были украшены лишь абстрактным орнаментом: подобно многим народам, живущим в холодном климате, они коротали большую часть свободного времени за резьбой. Однако изобразительного искусства нигде не наблюдалось. Некая часть сознания, вопреки всем доказательствам обратного еще державшаяся мнения, будто передо мной – просто на удивление смышленые драконы, полагала это вполне естественным, но ведь на самом деле дракониане были не животными, а существами вполне разумными, хоть и похожими на человека лишь отчасти. К тому же их древние предки были вполне способны и рисовать, и ваять. У современных дракониан изобразительное искусство также имеется, только не для бытовых нужд, и в этом мне невероятно повезло: не обладая пониманием художественного отображения действительности, они попросту не поняли бы моих рисунков.



– А наличие при нем платка Пучкиной и картуза Мориса объясняет тем, что нашел, – закончил свой рассказ Никита. – Честно вам скажу, Дмитрий Евгеньевич, что там правда, что нет, черт его разберет. А глаза, знаете, бегают… Дрянь мужик, в общем.

Короче, немного бренди за десять пятнадцать особо не повредит. И мы с Дагмар позволили себе расслабиться на стульях того мрачного пристанища около шеренги завсегдатаев, уже осмысляющих свои болячки. Здесь я немного узнал о ее происхождении. Именно подробности делают человеческих созданий из такой неопровержимой причудливости. Со своей черной круглой прической, бронебойными черными глазами и вишневыми губами, костлявая Дагмар смотрелась высокоинтеллектуальной куклой «Кьюпай». На хриплом дитриховском английском она заявила: «Я слишком толко быть чужой собственностью».

– Но не убивал?

Со временем я узнала, что в драконианском обществе художники образуют особое сословие, пользующееся всеобщим восхищением. Продемонстрировав искусство рисовальщицы, я, сама того не сознавая, значительно упрочила свое положение.

Не предполагал, что одна-единственная фраза способна пробудить любовь — пускай даже временную. Но если таковые бывают, то это именно та. «Чьей ты была собственностью?» — спросил я.

– Убил бы. Да трусоват больно.

Она опрокинула очередной глоток старого «Мистера Бостона», уставилась в закоптелое зеркало и, наконец, выдала ответ: «Моего мушша».

«Твоего мужа». Казалось, что сказать нечего. И я пустил ситуацию на самотек.

– Ну а что на Ладожском? Опера что говорят?

«Он… Его семья… Они были большими людьми… как это… в армии? Во время войны. Он получает большие деньги от Круппсов. Знаешь Круппсов?»

– Селезнев ходил спрашивал. Но там глухо. Публика ведь такая, фига с два от них чего добьешься. Не видали, не слыхали, не знаем, первый раз слышим.

Глава двенадцатая

– Так, тогда завтра с утра ты не в прокуратуру, а на Ладожский. Селезнев Селезневым, а ты попробуй разобраться сам.

Да, я знал Круппсов. В своей нездоровой юности я крепко увлекался холокостовым порно. Я не смог узнать подробнее о зверствах нацистов. Марки производителей печей, козыри газа и военной амуниции, подробности соучастия Генри Форда и практика использования рабского труда на «Мерседес-Бенц» были моим любимейшим коньком. То, что однажды я наткнусь на явление моего фетиша во плоти, подлизываясь к супруге сына настоящего богатого Burghermeister-a c золотыми зубами, я никогда и вообразить себе не мог.

– Ой, Дмитрий Евгеньевич! – взмолился Никита. – Работать с бомжами! Рядом постоишь, кажется, год не отмоешься.

Пожар в коровнике – В глубь Обители – Как пасут стадо при помощи мьяу – Извечный вопрос – В поисках яков – Дорога наверх

Рискую прозвучать, словно лакей Уэйна Ньютона: жизнь и вправду иногда расщедривается на небольшие награды.

– Никита! Что за разговор! Кстати, почему только с бомжами? А вокзальных работников Селезнев не опрашивал? Носильщиков, грузчиков? Надо опросить.

— Так фот… Я не знаю. Все это терьмо. Терьмо, терьмо, терьмо. Понимаешь? — Она вздохнула, долгое медленное красноречивое облегчение. Потом уронила свою руку на мою на заляпанной стойке. — Так фот, мой муж. Он отфратительный.

Софья Николаевна поднялась и рывком открыла дверь в палату. Мысли были об одном – что-то случилось с Глебом.



Ее глаза впились в мои в зеркале. Рисуночки на стене, карикатуры звезд, мертвые и непротиравшиеся от пыли годами, косились на нас, словно гадостные ангелы. Где-то в глубине бара важно кашлянул мужик.

– Господи, – вздохнул кто-то, – ну напугали вы. Я думала, не иначе, главврач. – И больная вытащил из-под подушки бутерброд с ветчиной и соленым огурцом, хотя ей полагался бессолевой стол.

— Отвратительный? — сказал я.

Софья Николаевна только пробормотала что-то ответ, бросилась к тумбочке, стала спешно перебирать вещи, нашла записную книжку и пулей вылетела из палаты.

На мой взгляд, в истории научных открытий до сих пор не оценены по заслугам повадки скромного яка.

— Что, неправильно выразилась? Он отвратительно богатый. Это невероятно. Все местные суки вокруг него хвостом вертят. Он ебет их всех. Всех до одной.

– Во дает бабулька-то, – заметилаженщина-прапорщик.

— Понимаю.

– Значит, полегчало, – с завистью раздался от окна тонкий голос. – А все оттого, что стали колоть кордиамин. Болезненная, гадость, а смотри, что творит.

Понимаю. Именно это я говорю, когда не представляю, что сказать. Старая журналистская фишка, чтобы собеседник продолжал. Хотя, глядя в эти темные бездонные глаза, я начал думать, что, возможно, я и вправду знаю ответ. Боль есть боль, в конце концов.

О, можно сказать: все, что случилось дальше, произошло из-за пожара в коровнике. И это, в общем и целом, чистая правда: не будь пожара, животные не ударились бы в панику, повлекшую за собой столько интересного. Но если бы дело обошлось без дальнейших осложнений со стороны яков, пожалуй, я провела бы в пределах деревни всю зиму, а далее все пошло бы согласно замыслам моих спасительниц. Однако я покинула границы Имсали, узнала то, что хотели скрыть от меня сестры, и добилась такого прогресса, о коем даже не помышляла.

Больная Пуришкевич действительно воскресла сейчас неслась по коридору к кабинету заведующего отделением. Она постучалась и, не дождавшись ответа, распахнула дверь.

Ее папочка из Бундесвера сношал всех девиц по берегам Рейна. Теперь она оказалась здесь в Америке, вдали от его многочисленных больших пушек. Готовая наставить рога ему в ответ.

– Вы должны мне помочь! – с порога заявила она.

Ее длинные пальцы сплелись с моими. Она выдавила: «Правда, понимаете, мистер Штал… Мистер Shtahlverks… Знаете, — прошептала она, неожиданно немного по девчачьи, — Shtahl значит сталь. Вы знаете, что такое сталь, ja?»

– А для чего мы тут, собственно, находимся, по-вашему? – развел руками завотделением.

В небрежности, из-за которой начался пожар, моей вины нет. В коровнике было крайне темно даже при распахнутых настежь дверях, и посему, дабы лучше видеть, мы часто размещали в стратегических пунктах масляные лампы. Обычно расставляли их с осторожностью, понадежнее, но ошибки случались, и в тот знаменательный день Каххе допустила оплошность.

Я сказал «да», я знаю, что такое сталь. Я бы в тот момент сказал все, что ей угодно. Я никогда раньше не слышал, как женщина говорит «ja». Именно это я хотел услышать снова больше всего на свете.