– Три дня!

— Умирают, — сердито ответил Николай Григорьевич, — но это, по крайней мере, не выглядит таким идиотизмом! Я измучен репетициями… — Он вздохнул и поглядел в пустое пространство, туда, где скрылась Софья. — Если бы вы знали, Трифон Кузьмич, — прибавил он, по обыкновению путая мое имя, — какая сложная штука руководить театром! Я ведь учитываю еще коммерческую сторону… Впрочем, что коммерческая сторона! С коммерцией легко справляется и Аннушка. Она у меня умница. А вот морально-нравственная сторона, так сказать, недопущение лиц одного сорта смешаться с лицами другого сорта… Во избежание могущего быть скандала, разумеется. Я выше предрассудков, если вы обо мне сейчас неправильно подумали. У меня имеются убеждения, но предрассудков нет ни одного.

– Эта была длинной, госпожа, вся Стража встревожилась. Нужно поскорее впустить Пэна, пока он не начал грызть мебель.

Булава улыбнулся, но в глазах эта улыбка не отразилась.

— В таком случае, почему вы против заказывания гробов? — спросил я.

– Ты так и не простил меня, Лазарь.

— Потому что вы, молодые люди, взяли за моду заказывать себе гробы исключительно ради издевательства над Потифаровым, — ответил Николай Григорьевич. — Вы ходите к нему и слушаете его речи, не вникая в глубину его сердечной раны. А он действительно считает себя полезным членом общества.

Он хранил молчание.

– А что, по-твоему, я должна была сделать?

— Что же дурного в том, чтобы поддерживать эту иллюзию? — возразил я. — Любой человек в ней нуждается. Только волостного писаря обеспечивает ею государство за казенный счет, а такие, как Потифаров, ищут признания у ближних.

– Сказать нам, черт возьми! Я бы пошел с вами.

– Ну еще бы, Лазарь. Но я-то думала, что отправляюсь на смерть. Зачем мне было подвергать еще кого-то риску?

— Вы познакомились уже с Софьей Думенской? — спросил вдруг Николай Григорьевич. Он показал рукой на пустошь. — Ее имение «Родники» — вон там, несколько верст по дороге… Бывали у нее в гостях?

– Потому что это моя работа! – рявкнул он, и от его рева затряслись стропила в этой крошечной комнате. – Я сам на это согласился! Это был мой выбор, не ваш!

— Нет еще.

– Мне нужно было, чтобы ты остался, Лазарь. Чтобы ты правил королевством. Кому еще я могла это доверить?

— Ну, как-нибудь побывайте… — Он вздохнул. — Видите ли, Терентий Васильевич, Софья Дмитриевна — неоднозначная особа. Весьма неоднозначная. И в своем роде могущественная.

При этих словах гнев Булавы, похоже, утих. Он опустил глаза, а на щеках вспыхнул румянец стыда.

– Вы сделали неправильный выбор, госпожа. Я все испортил.

– В каком смысле?

— В каком роде? — быстро спросил я.

– Цитадель в осаде.

– Кто ее осаждает?

— В своем… Неподражаемом, — прибавил Николай Григорьевич. — Немногие осмелились бы сказать вам то, что скажу сейчас я. Софья Дмитриевна — мой друг. Да, я считаю ее своим другом! И повторил бы это еще раз… Однако даже между друзьями не все бывает гладко. Запомните это, мой молодой… мой молодой друг.

– Арват, с помощью легиона мортийцев. Наши люди держат оборону, но надолго их сил не хватит. Новый Лондон захватила толпа, но и ей тоже управляет Арват.

Он пожал мне руку своей холодной рукой и удалился. Я долго еще стоял на пустоши, продуваемой всеми ветрами, и глядел по всем сторонам света: то в сторону «Родников», то в сторону Лембасово, то в сторону Потифаровского домика, то в никуда — в бескрайность печальной равнины, простертой до самого Санкт-Петербурга.

Потом я продрог и поспешил возвратился к себе в «Осинки».

Келси судорожно сжала покрывало. Костяшки пальцев побелели, но она надеялась, что Булава этого не заметит. При мысли о Святом отце в ее Цитадели – и на ее троне! – внутри нее словно разверзлась черная дыра. Весь город, все королевство во власти мерзкого бога Андерса… представляя это, она просто закипала изнутри, но в данный момент метания Булавы были более насущным вопросом.

* * *

У меня возникло несколько вопросов к управляющему, поэтому я вызвал его, едва лишь переоделся и всунул ноги в разогретые возле печки войлочные туфли.

– Я в этом виновата не меньше тебя, Лазарь, – мягко сказала она. – Иногда я гадаю, не было ли лучшим выходом позволить увезти клетки.

— Побывали у Потифарова, Трофим Васильевич? — осведомился Витольд.

– Вы старались поступать правильно, госпожа. И не ваша вина, что все пошло не так.

— Да, и гроб заказал. С собаками и лошадьми.

Это напомнило ей о Саймоне и их долгом разговоре в подземельях Дворца. Шла ли речь о физике или об истории, неважно; часто попытки поступить правильно заканчивались очень плачевно.

Витольд поморщился:

— Потифаров не умеет изображать лошадей.

Келси отбросила эту идею, потому что понимала, что это первый шаг к полному бессилию, к неспособности принять ни одного решения из страха перед непредвиденными последствиями.

— То-то он отказывался! — усмехнулся я, довольный собственной проницательностью. — Однако я настоял.

– Но я, – продолжил Булава. – Я уехал. Мы все уехали, чтобы вытащить вас. Мы бросили королевство без защиты, на растерзание Святому отцу.

— Напрасно, он теперь в обиде.

– Нельзя усидеть на двух стульях, Лазарь. Либо ты не снимаешь свой серый плащ, либо прощаешься с ним навсегда для решения более важных задач. И это я виновата в том, что заставила тебя быть одновременно Стражем Королевы и Регентом. Полагаю, что одни твои обязанности слишком часто вступали в противоречие с другими.

— Я не могу постоянно наступать себе на горло из страха кого-то задеть или обидеть.

– Не утешайте меня, госпожа.

— Вы не похожи на человека с оттоптанным горлом, Трофим Васильевич, — отозвался Витольд. Он выглядел уставшим и раздраженным.

– Что сделано, то сделано, Лазарь. Мы оба провалились, но ты как-то сказал, что ничего нельзя добиться, копаясь в прошлом. Будущее, настоящее – это самое главное.

— Кстати, в какую цену станет мне гроб? — поинтересовался я.

Она снова протянула ему руку.

— Рублей в двести, — быстро подсчитал Витольд. — За лошадей, может быть, придется доплатить отдельно… С Потифарова станется взять несколько уроков в Академии Художеств и потом предъявить вам счет. Но это ничего, вы можете себе такое позволить.

– Так как насчет того, чтобы простить друг друга и двинуться дальше?

— Ясно, — сказал я, наслаждаясь теплом от войлочных туфель.

— Что-нибудь еще? — осведомился Витольд.

— Да, — сказал я, не позволяя ему уйти. — На обратном пути я видел, как Софья Думенская о чем-то очень резко говорила с господином Скарятиным.

Некоторое время Булава просто смотрел на ее руку, а Келси ждала, снова чувствуя, словно стоит над пропастью. Лицо Красной Королевы на секунду мелькнуло в голове и пропало. Путешествие с того края на этот было долгим, но что-то ей подсказывало, что оно еще не закончено, а как могла она снова отправиться в путь без Булавы? Страж, голос разума, голос совести… он нужен был во всех этих ипостасях. У нее перехватило горло, когда он протянул руку в ответном пожатии.

Витольд неопределенно двинул бровями.

— Это абсолютно ничего не значит. Софья вечно с кем-то резко говорит. У нее странный характер. И она любит пугать, смущать или ставить в тупик. Это доставляет ей наслаждение.

– Шириной с Океан Господень, – прошептала она. – Ты помнишь?

— Он выглядел чрезвычайно огорченным, — настаивал я. — У вас есть на сей счет какие-то предположения?

– Помню, госпожа.

Он отвернулся, часто моргая, а Келси воспользовалась возможностью размять руки и плечи, все еще болевшие после веревок Бренны. От новостей о Святом отце на душе остался неприятный осадок. Хотелось вернуться назад и исправить собственные ошибки, но корни проблемы уходили глубже, в те времена, когда зарождалось первое поселение, положившее начало Тирлингу, когда что-то впервые пошло не так.

— Одно время Николай Григорьевич близко сошелся с Софьей Дмитриевной, — медленно произнес Витольд. — Дружески сошелся, я имею в виду, — прибавил он, видя, что я скорчил гримасу. — В моих повествованиях, Трофим Васильевич, как правило, отсутствуют скабрезные намеки. Любые пикантные обстоятельства я обозначаю приличествующими словами, так, чтобы не оставалось недосказанностей. Это так, на всякий случай замечание.

«Тир мог путешествовать во времени», – сделала она дерзкое предположение.

Во время ее фуг бывали моменты, когда Келси казалось, что она делает то же самое, не просто наблюдает, а участвует, словно она действительно бывала там, в мире Лили, в мире Кэти.

— Понятно, — кивнул я, сгорая от любопытства. — Стало быть, у господина Скарятина с Софьей имелись какие-то общие дела?

Но это не поддавалось ее контролю. Чего-то по-прежнему не хватало.

— Что-то вроде того… Какие — не знаю, — сразу же предупредил Витольд. — Вероятнее всего, ничего страшнее совместного выпекания кексов. Вполне в духе Софьи Дмитриевны обставлять это невиннейшее занятие зловещей таинственностью. Так или иначе, Софья бывала у них в доме, «покровительствовала» Анне Николаевне, то есть отзывалась о ней очень хорошо на всех мужских вечеринках, куда ее зазывали. Несколько раз они вместе отправлялись на пикник. Потом произошло несчастье, нашли убитой Ольгу Сергеевну, компаньонку Анны Николаевны… Было довольно много шума, приезжал следователь, допрашивал… После этого Скарятины замкнулись, перестали показываться в обществе. Дружба их с Софьей тоже сошла на нет. Впрочем, Софья сохранила за собой арендованную ею ложу в театре Скарятина. Это вызывало недовольство у благовоспитанной публики, однако до сих пор господин Скарятин твердо признавал за Софьей это право.

– Лазарь, в соседней камере во дворце Красной королевы был заключенный, инженер.

– Саймон, госпожа. Он с нами.

— Наверное, он просил ее все же отказаться от ложи, — сказал я. — Сегодня он говорил что-то о «недопущение лиц одного сорта смешиваться с лицами другого сорта»… И был крайне обеспокоен. Может быть, его предупредили о возможном скандале.

Келси улыбнулась, радуясь хоть одной хорошей новости. Один лишь бог знал, что хорошего может сейчас дать печатный станок Тирлингу, но она все равно почувствовала облегчение, узнав, что Саймон на свободе.

Витольд дернул плечом:

– Где он?

— Вы считаете это важным?

– Внизу. Последнее время мы с трудом можем заставить Холла отвлечься на что-нибудь другое.

— Нет, но… Вы же сами утверждаете, что наблюдение за местной флорой и фауной есть необходимая мера предосторожности.

– Близнецы, – заметила Келси, кивая. – Все ясно.

— Наверное, — согласился Витольд равнодушно. Он явно не был заинтересован темой разговора и спешил вернуться к себе.

– А зачем он вам нужен?

Я махнул рукой.

Она рассказала о печатном станке, думая, что Булава, как обычно, ввернет едкую реплику про чтение и книги. Но он слушал молча, а когда она закончила, заметил:

— Хорошо, ступайте.

– Ценная штука, госпожа.

— Рад, что помог вам, — сказал Витольд.

– Правда?

— Ничего вы мне не помогли, — проворчал я.

– Да.

Но Витольд уже ушел.

– И куда ты дел настоящего Лазаря?

Его губы дернулись.

– Я… читал.

Глава девятая

– Читал что?

Опера «Гамлет» репетировалась в доме Скарятиных под строгим секретом. Лисистратов пытался подслушать и дежурил для этого под окнами, но Скарятин принимал свои меры и посылал лакея на стражу. Один раз Лисистратов даже вступил в схватку, но быстро был побежден и изгнан с позором. После этого он повсеместно рассказывал, что успел услышать целую арию и что это «полная ерунда, а не музыка, что, впрочем, давно предсказано».

– Ваши книги, госпожа. Я прочел уже девять.

Келси уставилась на него с неподдельным удивлением.

Тем не менее спектакля ждали с большим нетерпением и заранее уже разбирали билеты. Витольд, явившись ко мне в «ситцевую гостиную» с очередным утренним докладом, сообщил, что приобрел (точнее, обрел) два: для меня и для себя. Себе он купил в партер; что касается меня, то Анна Николаевна Скарятина изволила пригласить меня в свою ложу.

– Они хороши, эти истории, – продолжил Булава, и слегка покраснел. – Они учат чувствовать боль других.

— Обычно она там сидит с отцом, — прибавил Витольд, блуждая взглядом по стене над моей головой. — Изредка приглашается какой-либо гость. В данном случае — вы.

– Состраданию. Карлин всегда говорила, что величайшая ценность художественной литературы в том, что она позволяет нам узнать, о чем думают другие люди. Лазарь, а что с моей библиотекой?

— Стало быть, мне оказана большая честь? — уточнил я.

– По-прежнему в Королевском крыле, и тоже в осаде.

— Несомненно, — заверил Витольд. — Поэтому позвольте дать вам совет: постарайтесь не заснуть. Я знаю, что опера многих вгоняет в сон, особенно прогрессивное юношество; ну так вам надлежит избежать общего порока. Николай Григорьевич будет сильно интересоваться вашим мнением. Ваше мнение должно быть обоснованно-положительным.

Руки Келси сжались в кулаки. При мысли о Святом отце, трогающем ее книги, ей показалось, что ее может стошнить прямо на покрывало.

— Это как?

— Вы не просто должны сказать, что «понравилось» и замолчать с сонным видом, но высказать несколько дельных замечаний.

– В общем, – продолжил Булава, прочистив горло, – я понимаю ценность этого пресса. Если мы справимся со всем этим, тогда мы с Арлиссом поможем Саймону найти все необходимое для него.

— Слушайте, Безценный! — сказал я возмущенно. — Как это я выскажу дельные замечания, если ничего не понимаю в музыке?

— Скажите, что ария Офелии была проникновенной, а дуэт Гамлета и Гертруды содержал в себе новые музыкальные идеи, которых вы прежде никогда не слышали. Это будет чистой правдой, поэтому Скарятин останется доволен.

Келси растроганно улыбнулась.

— С чего вы взяли, что дуэт будет именно таков?

– Я скучала по тебе, Лазарь. Даже больше, чем по солнечному свету.

– Они причинили вам боль, госпожа?

— Собственно, я имел в виду не дуэт, а ваши познания в области музыки, — хладнокровно объявил Витольд. — Вы в любом случае ничего подобного прежде не слыхали, поэтому ваша реплика прозвучит абсолютно искренне.

Она скривилась, вспомнив о тюремщике, о побоях. Потом ей стало стыдно. В подземельях держали множество других людей. Будучи королевой, да еще и полезной заключенной, Келси была на особом положении. У прочих же не было ничего.

Я помолчал и осведомился:

«Мои страдания были настоящими, – настойчиво билась одна мысль.

— А вы не слишком обнаглели, Безценный?

«Возможно. Но не позволяй им сделать тебя слепой к страданиям тех, кто перенес больше тебя».

Он вздохнул:

– Ничего серьезного, Лазарь, – наконец ответила она. – Все это в прошлом.

— Полагаю, да. Начинаю перегибать палку. Это от бессонницы. Плохо соображаю, Трофим Васильевич, поэтому и говорю все как думаю.

В дрожащем свете свечи, отбрасывающем пляшущие по стенам тени, она оглядела комнату. Где-то вдалеке слышались голоса людей.

— Хорошо же вы обо мне думаете…

– Дом леди Чилтон, ты сказал? Я ее не знаю.

Витольд криво улыбнулся:

Булава вздохнул, и Келси заметила, что он старается тщательно подбирать слова.

— На самом деле — хорошо. Просто я не высыпаюсь.

– Она не… в порядке, госпожа. Это не совсем безопасное пристанище.

— Почему? — спросил я. — Учтите, Безценный, если вы утратите ясность соображения, мое хозяйство может разориться.

– А что с ней? Она душевнобольная?

— Оно не сразу разорится, а постепенно, — утешил меня Витольд. — Слишком хорошо налажено, чтобы за пару месяцев пойти прахом.

– Это весьма мягкое определение для нее, госпожа.

— Вы намерены не высыпаться пару месяцев?

– Тогда зачем мы здесь?

— Нет, — сказал он. — Думаю, дней через пять все наконец закончится.

– Потому что нам нужно было где-то переждать вашу фугу, а леди Чилтон согласилась принять нас у себя. Мы не могли оставаться в этой проклятой приграничной деревушке; слишком много внимания. Этот дом достаточно велик, чтобы вместить весь наш отряд, и здесь хватает припасов. Леди Чилтон хорошо подготовилась к осаде, когда мортийцы вторглись в королевство. Мы здесь, по большей части, потому что она передо мной в большом долгу.

— Да что закончится-то? — рявкнул я. — Что с вами происходит?

— Со мной — ничего, — сказал Витольд. Он оставил билет в ложу у меня на столе, коротко поклонился и вышел, как обычно, оборвав разговор.

– Что за долг?

Я подавил желание запустить ему вслед кофейной чашкой, рассмотрел внимательно билет с красивой виньеткой и оттиском «Личная ложа Скарятина», почесал у себя за ушами — обычно этот прием быстро освежал мысли — и вдруг сообразил: Витольд не высыпается из-за больного фольда.

– Однажды я спас ей жизнь. И она все еще помнит об этом.

– Что с ней не так?

Инопланетянин все это время оставался у Витольда в комнате. Как мне и было обещано, я о нем больше не слышал и больше его не видел. Поэтому-то он и выпал на время из моего внимания. Но это не означало, что его не существовало вовсе. Он находился там, в каморке, на Витольдовой постели. Сам Витольд спал, очевидно, на полу или в креслах. И с утра до ночи обихаживал краснорожего: обкладывал компрессами, менял на нем одежду, подавал ему еду, выносил из-под него горшки и прочее.

– Ее болезнь – не наше дело, госпожа. Она обещала оставаться на верхних этажах, подальше от вас. Я надеюсь, что к завтрашнему дню мы покинем это место.

Я постарался отогнать от себя возникшие было в мыслях картины. Интересно, как проявляется в человеке ксенофобия. Положим, здоровый инопланетянин вызывает у меня любопытство, даже своего рода симпатию. Я ощущаю себя вполне в состоянии пожать ему руку и мысленно полюбоваться на свою терпимость к чужакам. Но одно только представление о больном инопланетянине поднимает в душе настоящие волны брезгливости.

Келси все это сильно не нравилось, но других предложений у нее не было. Она взглянула на себя и поняла, что она по-прежнему в той же самой грязной одежде, в которой ее увезли в пустыню.

В конце концов я установил, что наличие или отсутствие ксенофобии определяется по нашему отношению именно к нездоровым особям чужого вида. И в этом смысле я, конечно, полный ксенофоб. Хорошо еще, что у себя в доме я имею право этого не стыдиться.

– Мне нужна одежда.

Утро я провел очень спокойно — устроившись на диване с чашкой кофе и тетрадями покойного Кузьмы Кузьмича.

Булава указал на гардероб.

Я уже упоминал как-то, что Кузьма Кузьмич вел обширную переписку с разными лицами и всю ее хранил в образцовом порядке. У покойного дяди имелось интересное обыкновение вклеивать полученные эпистолы в большие тетради, переплетенные в тисненую кожу. Между вклеенными чужими письмами он оставлял листы, на которые заносил собственные ответные послания, так что вся переписка собиралась у него в конце концов в род самодельной книги.

Для каждого корреспондента у дяди была заведена отдельная тетрадь, а всего их обнаружилось в его архивах более десяти.

– Леди Чилтон одолжила вам платье.

Мысль о пустыне привела к тому, что Келси вспомнила всю эту странную ночь, поэтому она спросила:

Вообще я не имел обыкновения читать чужих писем, и даже не потому вовсе, что это против всех правил приличия, а по иной причине: обыкновенно чужие письма мне совершенно не интересны. Какое мне дело до того, что некая Марья Сергеевна изменила какому-то Петру Ивановичу, а объем продаж в торговой компании, о которой я слышу впервые, падает или, наоборот, возрастает! К тому же большинство людей чрезвычайно плохо и скучно излагают свои мысли. Их послания, как правило, не могут предложить стороннему читателю ни связности, ни толка, ни содержания.

– Ивен здесь?

Но дядины тетради представляли собой нечто совершенно особенное, можно сказать — выдающееся. Во-первых, они давали мне возможность заглянуть в мир покойного Кузьмы Кузьмича, которым меня здесь попрекали все, кому не лень. Во-вторых, некоторые дядины корреспонденты были по-настоящему интересными людьми, чьи суждения и даже личная жизнь имели некоторое общественное значение, а не только частное.

– Да, госпожа. Мы встретили его в Джин Рич и услышали очень странную историю.

Ни один из тех, с кем переписывался дядя, не являлся женщиной. Если у Кузьмы Кузьмича и имелась когда-то любовная связь (не считая неудачного его сватовства к Анне Николаевне), то она не оставила ни малейшего эпистолярного следа.

– Странную, но правдивую.

Я уже порядочно времени посвящал свои досуги почти исключительно чтению любопытнейшей тетради, содержащей послания некоего члена экспедиционного корпуса Академии Наук по имени Захария Беляков, который весьма подробно живописал «другу домоседушке» Кузьме Кузьмичу свои приключения на чужой планете.

– Ивен изводит себя мыслью о том, что он не настоящий Королевский Страж; кажется, он использовал слово «талисман». Я послал его в Джин Рич, просто чтобы подстраховаться. Даже представить не мог, что с ним там может что-нибудь случиться.

Насколько я мог понять, экспедиция носила чисто ознакомительный, что называется, академический характер. Планета сия находилась чересчур далеко от Земли, чтобы можно было всерьез озаботиться вопросом ее колонизации. Однако она, как и все чужие миры, представляет интерес для научного мира, почему г-н Беляков и был туда командирован Академией.

– Он спас мне жизнь, Лазарь. А возможно, даже больше.

Штат сотрудников был у него самый ограниченный, и все работники описывались им в юмористическом ключе — «чтобы не плакать», как пояснял сам г-н Беляков. Особенно доставалось от него в письмах некоему Сократычу, разнорабочему экспедиции, мужику смышленому, силы «слегка исполинской», однако упрямому и «с собственным мнением».

Келси прикрыла глаза и увидела глаза Бренны, в дюйме от собственных, вглядывающиеся в ее воспоминания, в воспоминания Лили в глубине ее разума.

Кроме того, знакомец дяди живописал артефакты аборигенов и характерные для их культуры строения, прилагал даже зарисовки последних, сделанные выразительным штрихом. Судя по всему, художественному ремеслу дядин корреспондент не обучался, но обладал верным глазом и твердой рукой. «Хороший стрелок», — почему-то подумалось мне при этом.

«Мы обе там были, – внезапно поняла Келси. – Обе сразу, Лили и я. Как такое возможно?»

* * *

– Ладно, пойду скажу остальным Стражам, госпожа. Если Ивен проявил себя, как герой, они воздадут ему должные почести.

«Аборигены настолько сильно отличаются от нас и наружностью, и всеми обычаями, что порой трудно бывает поверить в полную их разумность, — писал в одном из писем моему дяде господин Беляков. — Как истинные дикари, они пристрастны к вещам, которые не имеют настоящей цены, т. е. ко всему блестящему и, с их точки зрения, необычному.

– Проявил. – Она откинула покрывало. – Кинь мне то платье.

Их способность часами не двигаться, приняв одну позу и в ней как бы окаменев, поистине устрашает. Вообразите, что такое существо сидит, скорчившись и вытянув вперед одну ногу, и час, и два, и все уж привыкли к этой своего рода статуе, как вдруг статуя поднимается, чтобы куда-нибудь пойти! Такое надо пережить, чтобы оценить в полной мере.

Несколько минут спустя Булава вывел ее из комнаты в освещенный факелами длинный коридор. Стены были сложены не из светло-серого камня, как в Цитадели, а из больших блоков песочного цвета, на которых время и ветра оставили свой загадочный узор. В коридоре свистели сквозняки, шевеля волосы Келси и вызывая у нее дрожь.

– Плохая изоляция, – заметил Булава. – Это место следовало отремонтировать более десяти лет назад, но леди Чилтон позволила ему медленно превращаться в руины.

Тем не менее я желал познакомиться с ними поближе, чтобы оценить их пригодность для совместного с нами проживания. На пробу я нанял пятерых, чтобы они помогали Сократычу в таскании ящиков и других тяжелых трудах. Эти пятеро чаще остальных показывались в нашем лагере, выказывая искреннее любопытство. Я позволял им прикасаться к некоторым из наших вещей. Они, впрочем, с трудом воспринимают запреты — в их сообществе не принято ни в чем отказывать друг другу. Однако они понятливы и хорошо поддаются дрессировке.

– Она приезжала на мою коронацию? Почему мне…

Сократыч, хоть человек и заросший диким волосом, является связующим звеном между мною и аборигенами, или, выразиться иначе, — между цивилизацией и первобытностью. Сам он пребывает в промежуточном положении между этими двумя состояниями. Он даже выучил несколько слов на их наречии, с помощью которых, присовокупляя энергичные жесты, разъясняет нашим помощникам, что от них требуется.

Но договорить она не успела, потому что из-за угла на них вылетели Элстон и Кибб, а за ними еще добрая половина Стражи. Прежде, чем Келси успела поздороваться, ее руку сжал в своей лапище Элстон.

Наблюдать за ним со стороны бывает весьма странно: он как будто преобразуется из русского мужика в неизвестное существо. Чтобы приладиться к аборигенам, он передвигается на их манер, с нелепыми прыжками, как бы в пьяной мазурке, и время от времени разражается серией рулад, наподобие морской свинки, с эдаким присвистом и курлыканьем. Ближе я не могу подобрать определения, дорогой друг; полагаю, впрочем, что у вас будет случай (слово „случай“ было подчеркнуто двойной линией) получить собственные впечатления.

– Вы в порядке, госпожа? – спросил он.

– Да, Эл.

Я закончил разбор и сортировку минералогических образцов. Та область планеты, которую я исследовал, не содержит никаких сколько-нибудь пригодных для вывоза полезных ископаемых. Для проведения более подробного химического анализа я отобрал два ящика проб. Возможно, будут обнаружены какие-либо микроэлементы, которые имеют существенное значение; впрочем, я сомневаюсь.

– Я молился за вас, госпожа, – сказал ей Дайер, и широко улыбнулся, когда она слегка похлопала его по щеке. Один их вид вызывал у Келси улыбку, но вместе с тем ее посетило беспокойство. Булава, Элстон, Кибб, Корин, Гален, Дайер, Ки… вокруг нее были знакомые лица, любимые лица, лица людей, по которым она тосковала, но за радостью от встречи таилось чувство обреченности, пусть отложенной, отдаленной, но от этого не менее реальной. Если Цитадель и впрямь в осаде, значит все они изгнанники, люди без дома.

Однако мое академическое начальство в любом случае получит полный отчет, подкрепленный материальными свидетельствами, и, я надеюсь, будет удовлетворено. По крайней мере, у десятка студентов появится занятие — разбирать и препарировать привезенные мною коллекции. Развивать умственные способности молодых людей и наполнять быстротекущее время их жизни изучением материала, который никогда не будет иметь практического применения, — разве не такова истинная задача каждого академиста? В любом случае, это гораздо лучше, нежели скакание по вечеринкам со столоверчением, пьянством и развратными женщинами.

– Вам нехорошо, госпожа? – спросил Корин. – У меня с собой аптечка.

Образцы местной флоры также не представляют большого интереса, ни с эстетической, ни с грубо-утилитарной точки зрения. Я не напрасно дал месту нашей экспедиции наименование „Дыры“: это сущая дыра и есть, а именно — недоразумение на лике вселенной. Климат здесь повсюду жаркий и пустынный. В экваториальных областях невозможна никакая жизнь; все более-менее одушевленное жмется к полюсам.

– Я в порядке, – ответила она, пожимая руки Киббу и Галену. Оглядевшись, Келси заметила странное отсутствие еще одного лица.

– А где Пэн?

Вообразите, друг мой, пустыню, простирающуюся необозримо, куда только достигает глаз! Пески здесь сероватые, а горы — грязно-черные. Горы, впрочем, невысоки и производят впечатление скал, обрушившихся вследствие какого-либо катаклизма. По моей академической специализации, т. е. ксеноэтнографии, я нахожу несколько больше интересного, нежели в областях геологических, биологических и ботанических.

– Я отправил его объезжать окрестности, госпожа, – ответил Элстон. – Никакой опасности нет; мы на равнине, и любую угрозу заметили бы издалека. Но он просто сводил нас с ума, бедный влюбленный и…

Однако завершу о растительности, которая здесь невероятно скудна и может быть охарактеризована единственным словом: „колючки“. Сухие колючки тянутся к густым фиолетовым небесам из песка, образуя причудливые формы. Созрев, они отрываются от корня и катятся по барханам наподобие колес. Следует отметить, что встреча с подобным „колесом“ может быть довольно опасна для неопытного человека: сбив его с ног, влекомое ветром растение успевает проехаться по жертве и оставить в его теле десятки весьма болезненных шипов.

– Не забывайся! – рявкнул Булава, и Келси почувствовала, как краска приливает к щекам.

Шипы эти обладают способностью прорастать в любых тканях, если последние содержат в себе влагу. Человеческое тело не является исключением. Вот почему следует тщательно обследовать себя каждый вечер и удалять любые обнаруженные занозы.

– Простите, госпожа, – пробормотал Элстон, но в глазах его таились смешинки, и Келси, покачав головой, добродушно хлопнула его по плечу.

– Кто еще здесь?

– Холл со своими людьми внизу. Левье тоже, и он хотел перемолвиться с вами словечком, когда вы освободитесь.

Этими колючками, весьма устрашающими и несъедобными на вид, питаются и здешние „травоядные“, и сами аборигены, которые подолгу, терпеливо, вываривают эти неприветливые растения и, приправив нутряным салом, употребляют как основное свое блюдо».

– Левье?

* * *

– Он здорово помог нам, госпожа, когда мы пробирались во Дворец, – быстро сказал Булава, взглядом намекая ей, что они обсудят это позже. Келси кивнула, но вспомнив о Ловкаче, не смогла представить себе мужчину, а увидела лишь мальчишку, Гэвина. Что бы это значило? Она взглянула за спину Элстона и вздрогнула; на мгновение ей показалось, что кто-то стоит в конце коридора и смотрит на нее. Но затем она моргнула, и фигура пропала.

Я перевернул страницу и был весьма огорчен отсутствием продолжения. По какой-то причине дядя удалил часть письма. Это показалось мне и досадным, и странным, поскольку все предыдущие листы сохранялись им в полной неприкосновенности, а те, которые содержали рисунки, были к тому же проложены прозрачной бумагой с тиснением.

Далее был приведен ответ дяди, состоящий преимущественно из благодарности за то, что «дальний странник не забывает друга домоседушку» и местной сплетни касательно Софьи Думенской (я насторожился), которая явилась на губернаторский бал в платье с открытыми плечами и «весь вечер устрашала почтенное общество костлявыми своими ключицами».

– Госпожа?

Мне не терпелось возвратиться мыслями в пустынные области неизведанной планеты, поэтому я перелистнул дядину писанину и принялся за страницы, покрытые торопливыми, точно убегающие жуки, буквами господина Белякова.

* * *

Она повернулась к Булаве.

«…совершенно дикий род испытания или, иначе выразиться, наказания заключается в том, что обвиненного в каком-либо преступлении выводят за пределы поселения и там заставляют лечь на песок, привязав его руки и ноги к вбитым колышкам. Далее несчастного оставляют на целый день до заката, отдав, таким образом, на милость кочевых колючих растений, которые болтаются по всей местности в полном беспорядке, в соответствии с причудами дуновений ветра. Вероятность того, что осужденный окажется на пути катящегося колючего шара, чрезвычайно велика. Когда же колючки вопьются во все его тело, им позволяют прорасти, и в конце концов виновный погибает в страшных мучениях.

Мне пришлось столкнуться с этим обычаем вплотную благодаря одному обстоятельству.

– Мне показалось, я кого-то увидела.

Один из местных дружков и помощников Сократыча повадился таскаться в хранилище — так мы называли особую палатку, в которой хранили образцы. Долгое время я не догадывался о его посещениях, поскольку не производил никаких ревизий, полагая не без оснований, что помещенные в особые футляры образцы колючих растений, несколько видов жуков в ящичках и упомянутые уже геологические пробы не представляют никакой ценности для возможного вора. В самом деле, кому придет в голову красть столь убогие экспонаты, когда любой из них нетрудно отыскать здесь же, на местности?

– Вам все еще нехорошо, госпожа.

Келси кивнула, но чем больше она об этом думала, тем больше была уверена в том, что там кто-то был: женщина в длинном черном платье и густой вуали.

Тем не менее, увидев, как абориген (мы называли его „Яша“) выходит из хранилища, я насторожился и в тот же вечер произвел генеральный осмотр всего наличного имущества.

«Душевнобольная», – вспомнила она, и червячок беспокойства начал грызть ее изнутри.

– Мы уезжаем утром, – заявила она всем.

Каково же было мое удивление, когда я недосчитался десятка жуков, двух кузнечиков (я называю этих насекомых приблизительно „жуками“ и „кузнечиками“ из-за внешнего их сходства с этими земными существами, хотя они, разумеется, не являются ни тем, ни другим)! Пропали также три больших холщовых мешка и дюжина небольших мешочков для отбора геохимических проб.

– Госпожа?

Я был сильно обескуражен случившимся. За насекомыми нам пришлось ходить довольно далеко в горы, что, учитывая здешнее пекло, было обременительным. Повторять поход не хотелось — в конце концов, никто из нас не Александр Македонский и, соответственно, не может быть объявлен сыном Амона, коему нипочем сжигающие солнечные лучи!

– Ты сказал, что Цитадель в осаде, Лазарь. Мы не можем просто спрятаться и пересидеть здесь, пока королевство пылает. Что бы я тогда была за королева?

Чтобы разрешить недоумение, я призвал Сократыча. Тот явился, опухший от сна. Надо заметить, что Сократыч обладает поразительной способностью спать в любое время суток, но также и не спать сутками и более того.

– Ха! – Дайер повернулся к Корину. – Десять фунтов!

— Ответствуй, друг мой, — обратился я к нему не без начальственной иронии, — не ведома ли тебе судьба холщовых мешков, которые лежали здесь, в углу хранилища?

Булава покачал головой.

Сократыч отвечал в том смысле, что мешки, возможно, были перемещены.

– Мы знали, что вы так и скажете, госпожа. Вопрос был лишь в том, сколько вам на это понадобится времени.

— В таком случае потрудись отыскать их.

– Ну, так и есть.

Сократыч принялся за поиски, а я наблюдал за его тщетными потугами. Наконец Сократыч признал их исчезновение свершившимся фактом.

– У вас нет армии, госпожа. А у Святого отца целый батальон мортийских наемников. Единственное, чего вы добьетесь своим возвращением в Новый Лондон, это ваша смерть.

— Каковы твои научные гипотезы на сей счет? — поинтересовался я.

Келси кивала, пытаясь прислушаться к его совету, стать наконец разумной королевой, такой, какой ей следовало быть. Но она не могла сидеть здесь, в глуши, вдали от всех событий. Что можно этим исправить?

– Госпожа.

Сократыч иногда выражался крайне учено, что в сочетании с его внешностью, манерами и обыкновенно простонародной речью обретало комический характер.

Она обернулась и увидела Пэна, идущего к ней из другого конца коридора.

— Моя обоснованная гипотеза, — сказал Сократыч, водя грубой пятерней по своим растрепанным волосам, — стоит на том, что мешки кто-нибудь прибрал.

– Пэн!

— Умно, — восхитился я. — Не выяснишь ли ты, кто это был?

Она бросилась было ему навстречу, но Булава ухватил ее за руку.

— Да есть тут… — пробубнил Сократыч. — Вишь, барин, тут такое дело… у энтих-то, у дикарей… Они, вишь… Ну, гипотеза, — прибавил он ни к селу ни к городу. — Что все общее. Как, значит, в раю.

– Постойте, госпожа.

— В каком еще раю? — переспросил я. Мне показались забавными его рассуждения, и захотелось послушать еще.

– Что?

— Да в таком… где равенство. Я так соображаю, что само слово „рай“ — оно от слова „равенство“ и проистекает… Потому как на самом деле надо говорить — „раенство“. И многие ж так и говорят!

– Все не так, как было раньше. – Булава обернулся к остальным Стражам. – Все по своим постам! Увидите Королеву за обедом!

Я едва сдержал смех, слушая эти рассуждения.

Ее Стражи расступились, и Келси не могла не заметить, что они торопятся поскорее уйти. За несколько секунд они все разошлись в разных направлениях.

— Да разве в раю душе нужны будут какие-то вещи? — спросил я наконец.

– Госпожа. – Пэн подошел к ним и поклонился. – Рад видеть вас в добром здравии.

— Вещи? — насторожился Сократыч.

Келси в недоумении уставилась на него. Этот сдержанный незнакомец не был тем Пэном, которого она помнила. Затем она вспомнила сцену на мосту и все поняла. Пэн был зол на нее, конечно, как и Булава. Она сбежала от них, от своей Стражи, бросилась прямо в лапы врага. В тюрьме она старалась не вспоминать о Пэне, но он, конечно, никуда не делся, и все еще переживал ее предательство. Ладно, она ему все возместит. Она…

— Ну да, ты ведь говоришь, что там будет „раенство“.

— А, — успокоился он. — Ясно. Душа ведь не голая будет ходить. Там ведь и бабские души, а перед ними совсем срамотно заголяться, верно?

– Пэн больше не будет вашим личным стражем, госпожа, – ровно произнес Булава.

Он чихнул себе в кулак, помотал головой и сказал:

– Что?

— В общем, мешки-то наши холщовые — их местные ребятишки взяли, небось. Я с ними потолкую, справлюсь.

– Начиная с сегодняшнего вечера его обязанности берет на себя Элстон. – Келси повернулась и уставилась на Пэна, который, в свою очередь, гипнотизировал взглядом пол.

Я остановил его.

– Что случилось? – потребовала она ответа.

— Погоди, я сам пойду.

– Я оставлю вас вдвоем ненадолго, но только ненадолго, – повторил Булава, обращаясь к Пэну. – После этого вы больше никогда не будете оставаться наедине.

— Для чего это? — пробурчал Сократыч, глядя на меня из-под лохматых бровей.

— Для того, чтобы их вождь осознал всю важность разговора. Я не хочу, чтобы такое повторялось.

Пэн кивнул, а Келси повернулась к Булаве.

— А, — сказал Сократыч. — Ну, это да.

— Пойдешь со мной, будешь переводить.

– Не меняй моих Стражей у меня за спиной, Лазарь! Я не просила нового личного стража. Не тебе принимать такие решения.

– Нет, госпожа, – вмешался Пэн. – Это было мое решение.

Сократыч повздыхал, но подчинился.