– Нет, потому что, чтобы надеть серьгу, тебе вкалывают иглу в ухо, и это ужас как больно. А правда, что osaba Хосе Мари сидит в тюрьме, потому что он очень-очень плохой?

– Так говорит твоя бабушка Анхелита?

– Нет, так говорит папа.

– Ну, что-то нехорошее он, наверное, сделал. Вряд ли его посадили в тюрьму за то, что он носил серьгу.

Вскоре Хошиан вернулся вместе с мальчиком домой. Вручил каждому внуку по монете в сто песет, дочери – купюру в пять тысяч, чтобы хоть немного, по его словам, помочь ей с домашними расходами, и уехал. В автобусе по пути в Сан-Себастьян с ним произошло точно то же, что и по дороге оттуда. Что именно? А то, что он вдруг заметил, с каким удивлением поглядывают на него другие пассажиры. Видно, опять разговаривал вслух сам с собой.

113. Под горку

Он сказал себе: если идет дождь, никуда не поеду. Было восемь часов утра. Хошиан посмотрел в окно. Шел дождь, но он поехал. Надену ветровку, непромокаемые брюки – и ничего, как-нибудь переживу.

Мирен, видя, что он собирается уходить:

– Ну кому еще, кроме тебя, пришло бы в голову садиться на велосипед в такую погоду? Ты что, думаешь, тебе все еще двадцать лет?

Аранча, сидя в своей коляске, показала отцу поднятый вверх большой палец, хотя он не совсем понял, в знак одобрения или с подначкой.

– Вон и дочка твоя тоже смеется над тобой.

Если он поначалу и колебался, то не из-за опасения за свое здоровье и не из-за сомнений в собственных силах. Подумаешь, делов-то, сколько раз он откатывал запланированные этапы даже в самые дождливые дни? Правда, теперь при любой погоде – дождь ли, ветер ли, солнце ли жарит – он заявляется только на короткие дистанции, не больше пятидесяти – шестидесяти километров. Оно и понятно: возраст, болячки да и подъемы, которые с годами почему-то становятся все круче. Года три назад он отправился вместе с товарищами до Ондарроа. Вот и получил свое. На обратном пути грудь ходуном ходила. Будь осторожен, Хошиан, очень осторожен. Сколько раз тогда тебе пришлось устраивать передышки. Опоздал к обеду. Дома получил нагоняй.

Сейчас его колебания были скорее связаны с велосипедом. Намокнет, изгваздается, да и сломаться может, а ведь у него велосипед не какой-нибудь там плохонький (рама из углеродного волокна, автоматическое переключение передач). Какую кучу денег стоил! К тому же Хошиан потом понемногу еще и усовершенствовал его, заменяя то одну, то другую деталь на те, что получше и подороже. Поэтому, прежде чем тронуться в путь, он заглянул в “Пагоэту”, чтобы выпить чашку кофе с молоком, взбодриться и поглядеть, не расчистилось ли небо, так как все еще окончательно не решил, ехать ему или нет.

И все-таки поехал, а тут и дождь утих. Мало того, на небе появились просветы, и прежде чем Хошиан добрался до Сан-Себастьяна, где-то неподалеку от Мартутене выглянуло солнце. На Хошиане был клубный костюм: бело-зеленая майка и черные трусы, но шлем и перчатки он выбрал уже на свой вкус. Правда, сейчас он собрался в такое невеселое место, что непонятно, стоило ли… Но он боялся, как бы Мирен чего-нибудь не заподозрила и не начала донимать его вопросами и попреками.

Хошиан без особого труда одолел подъем в районе Эгиа. И на последнем отрезке увидел справа гомонящих детей, которые в школьном дворе разбились на группы для какой-то игры, а слева – цветочную лавку. И тут ему пришло в голову купить простой, дешевый букетик – потому что мне не нравится никакая пышность. Но, сойдя с велосипеда, тотчас обнаружил, что цепь с замком забыл дома.

Он поставил велосипед так, чтобы видеть его из лавки. А потом, то и дело поглядывая на улицу, объяснил продавщице, что ему нужно и для чего. В общем и целом он пробыл внутри не больше пары минут. Наотрез отказался выбирать из разных букетов. Вот этот мне вполне подходит. Заплатил и вышел, потом минут двадцать ждал перед кладбищенскими воротами, но шлема не снял, потому что руки были заняты: в одной был букет, другая вела велосипед.

На стене у ворот, рядом с черной вывеской, где были указаны часы посещений, висело объявление поменьше: запрещен вход с собаками и на велосипедах. Мать твою… И что теперь делать? Тем временем на остановке притормозил автобус. Из него вышла Биттори в черном пальто. Заметив, что Хошиан растерянно смотрит на объявление, пояснила:

– Можешь не беспокоиться, запрещено разъезжать на велосипеде между могилами, а если поведешь рядом с собой – пожалуйста.

– Точно?

– Пошли, Хошиан, тут и говорить не о чем.

Они миновали ворота. День был рабочий, и в этот утренний час на кладбище почти никого не было, только чуть повыше они заметили какое-то движение. Два дворника шли следом за шумной уборочной машиной. Так неужели кому-то помешает его велосипед, он ведь и не шумит, и не дымит?

Пока они поднимались по пологой дорожке между могилами и деревьями (соснами, кипарисами), увидели еще несколько одиноких посетителей среди густо усеявших землю серых пятен мрамора и цемента. Хошиан со своим велосипедом занимал половину дорожки. Биттори шла на один-два шага впереди, указывая путь. Но иногда оборачивалась, и он видел ее улыбку. Чему улыбается эта женщина в таком совсем не подходящем для веселья месте? Чокнутая, это уж точно.

– Я не знала, приедешь ты или нет.

– Как видишь, приехал.

– Значит, ты человек слова.

– Вы с моей дочкой меня подловили. Вот я и выполняю свое обещание. Остается надеяться, что и ты выполнишь свое – ничего не расскажешь Мирен.

– Тут ты можешь быть спокоен. Аранча ведь не случайно говорит, что у тебя доброе сердце. Достаточно взглянуть на букет. Чато будет ему страшно рад.

Хошиан изо всех сил старался спрятаться за щитом из сухой вежливости, но ее шуточки и похожие на бред заявления обезоружили его.

– Ладно тебе, ладно.

– А еще он позавидует, когда увидит тебя в клубной форме.

– Перестань.

– Почему? Я ведь сразу подумала, что ты специально так оделся – в память об его увлечении.

Наконец они дошли. Вдалеке, со стороны моря, сгрудились в одно огромное пятно тучи, сулившие неминуемый дождь, но над Польоэ по-прежнему сияло солнце. На покрытой асфальтом дорожке пятна от высохших луж становились все шире. Хошиан мрачно – или смущенно? – смотрел на могильную плиту: простой крест и четыре имени, выбитые одно под другим. Он не знал, кем были эти покойники, хотя по датам смерти (одна, например, относилась к 1963 году) и по общей для всех, за исключением одного случая, второй фамилии сообразил, что речь идет о родственниках старшего поколения. Самым последним стояло имя его друга. Без прозвища, конечно.

– Вот здесь он и лежит. Уж сколько лет дожидается, пока его перенесут на наше кладбище в поселок. Но мы до сих пор этого не сделали, опасаемся, как бы с ним не случилось то же, что и с Грегорио Ордоньесом – он похоронен вон там, чуть пониже. Если хочешь, я потом покажу тебе его могилу. Одно время плиту Ордоньеса то и дело исписывали всякими гадостями. Да ты, может, и сам читал об этом в газетах. Вы, abertzale, не оставляете в покое даже мертвых.

Хошиан понуро стоял рядом и молчал. Размышлял, молился? И вдруг он устремил взгляд на имя друга, на дату смерти. Смерти, которая настигла его на углу. На том углу, что отделял дом Чато от гаража, где он держал машину и велосипед. После даты смерти – возраст. Столько ему было в тот дождливый день, когда прозвучали выстрелы.

А Биттори все говорила и говорила:

– Вчера я сообщила ему, что твой сын наконец-то написал мне. И поверь, я страшно обрадовалась, узнав из письма, что стрелял не Хосе Мари.

Хошиан по-прежнему молчит. Этот человек весь пропитан робким, сосредоточенным молчанием, молчанием, которое обволакивает его снаружи и уходит внутрь, которое тянется из давних времен в день нынешний – в противовес говорливости Биттори, вдребезги разбивающей сокровенную атмосферу этого места и этого мига.

– А ты не хочешь теперь и ему сказать, что сказал мне там, на своем участке? Я думала, ты для того и пришел.

Наконец-то Хошиан позволил себе хоть какое-то движение. Какое? Он поворачивается лицом к Биттори. Брови нахмурены, вид печальный и глуповатый. Глаза слегка остекленели, и в них сгустилось что-то вроде тусклой мольбы: утихомирься, зачем ты меня так унижаешь.

– Пожалуйста, оставь меня на минуту одного.

Он смотрел, как она медленно удаляется по той же дорожке, по которой они недавно поднялись сюда вдвоем. Смотрел, пока не убедился, что она отошла достаточно далеко, чтобы не слышать его шепота, не видеть выражения его лица. И только тогда Хошиан снова перевел взгляд на могилу.

Биттори остановилась шагах в тридцати от него между двумя большими фамильными склепами и спокойно стояла на дорожке, поднеся руку козырьком ко лбу, чтобы защититься от солнца. Она наблюдала за Хошианом – тот застыл перед могилой ее мужа и являл собой странную и немного комичную фигуру – мужчина в ярком велосипедном облачении стоит среди могильных плит и надгробий рядом со своим велосипедом, к которому он относится с такой же нежной заботой, с какой относился к своему Чато.

Она увидела, как он кладет букет на могильную плиту. Где он его, интересно, взял? Неужто привез с собой из поселка? Вряд ли рискнул бы, ведь про это могла прознать его жена. Хошиан, держа в одной руке шлем, другой перекрестился. Если он что-то и сказал, Биттори не могла расслышать его слов, но уже сам по себе факт, что он пришел на кладбище, как пообещал накануне в сарае у себя на участке, по-настоящему ее обрадовал.

– Ладно, мне пора.

– Как я рада, что ты приехал.

Хошиан ничего не ответил. Куда это он вдруг так заторопился? Прямо сорвался с места. Ответ на свой вопрос Биттори получила очень скоро. Всего на четыре шага отошел Хошиан от могилы, когда послышались его первые всхлипывания. Он прибавил шагу. И быстро двинулся к выходу, опустив голову, ведя за руль свой велосипед, и при этом плечи у него заметно вздрагивали.

114. Через стекло

Незадолго до того, как Хосе Мари из-за серьезного конфликта с одним из тюремных служащих перевели из тюрьмы в Пикассенте в тюрьму Альболоте, его – наконец-то! – навестил брат.

Он часто жаловался матери. Скажи, что там творится с нашим Горкой, почему он не приезжает, мне так хотелось бы его увидеть. И Мирен на это отвечала, что он и к ним тоже не приезжает, хотя живет достаточно близко, и что ни Хошиан, ни она сама знать не знают, в чем тут причина и почему он словно прячется от них.

Во время одного из редких телефонных разговоров с Горкой Мирен попыталась уговорить его. Как она действовала? Ну, естественно, на свой манер, то есть принялась упрекать и отчитывать сына, что только испортило все дело. И прошло несколько месяцев, прежде чем они снова о нем услышали.

Аранча завела разговор на ту же тему во время одного из тайных визитов Горки к ней в Рентерию. Сама она однажды все-таки съездила на свидание с Хосе Мари. Возможно, главным образом потому, что Гильермо категорически запретил ей навещать брата, как раньше запрещал знакомить сына и дочь с дядей-террористом. Только этого им и не хватало!

Просьба Аранчи, высказанная по-родственному, очень мягко, без нажима, не убедила Горку:

– Я подумаю.

Но когда он говорил, что подумает, на самом деле это означало отказ. И тем не менее аргументы сестры заронили в его душу сомнение. Более того, внутри у него поселился назойливый шепоток. Угрызения совести? Наверное. Дело в том, что, желая от этого наваждения избавиться, он поделился проблемой с Рамунчо, и тот – что ты тут поделаешь! – решил все за него. Иными словами, не теряя времени даром, взял и договорился с братом Горки об их встрече в зале для свиданий. Горка спорить не стал, хотя согласился скрепя сердце. И вот в следующем месяце они поехали в Пикассент втроем: Рамунчо за рулем, рядом с ним Амайя, подкупленная отцовским обещанием походить по магазинам в Валенсии, а сзади Горка – одинокий, сникший, с первого же километра начавший раскаиваться в своей податливости.

– Как бы ты определил ваши с братом отношения?

– Я бы сказал, что никаких отношений между нами вообще нет.

– Ты его боишься?

– А ты что, пытаешься взять у меня интервью?

– Я думаю о тебе. Так ты боишься его или нет?

– Раньше боялся. Сейчас не знаю. Я уже давно с ним не виделся.

– Тебе неприятно говорить о таких вещах?

– Мне тяжело, сам знаешь. Поэтому я не понимаю, зачем ты решил окончательно испортить мне настроение.

– Прости. Конец интервью. Уважаемые радиослушатели, несколько минут рекламы, и мы вернемся к вам с новыми темами.

Горка простился с Рамунчо и Амайей на тюремной парковке. И вошел в здание тюрьмы – высокий, неуклюжий, расстроенный. Как на бойню. После положенного контроля ему назвали номер комнаты для свиданий. Узкое помещение, неудобный стул из твердого пластика, невыносимая духота, грязновато, особенно грязным оказалось стекло; справа и слева орут во всю глотку люди, прижимающие свои рты к микрофонам – сколько там, внутри, скопилось микробов, интересно знать.

Он увидел брата раньше, чем тот увидел его. Сразу бросилось в глаза, как Хосе Мари похудел, но особенно – что на голове у него почти не осталось волос. Горка задержал взгляд на руках – руках игрока в гандбол, когда-то очень сильного, крепко сбитого парня, которым в детстве он так восхищался – и которого так боялся; позднее этими самыми руками Хосе Мари лишал жизни людей – скольких? это знает только он один. И Горку бросило в дрожь, а потом он почувствовал острую, невеселую радость при мысли, что не он сам находится сейчас там, за стеклом.

Что-то, видно, Хосе Мари угадал по лицу Горки, прежде чем сел, и улыбка, с которой он вошел, тотчас стерлась с его лица. Несколько секунд они серьезно и пристально смотрели друг на друга через разделявшее их стекло. Первым заговорил Хосе Мари:

– Как понимаешь, обнять тебя я не могу.

– Тут уж ничего не поделаешь.

– Мне до смерти хотелось увидеть тебя, брат.

– Вот он я, смотри.

– Ты держишься как-то холодно. Неужели не рад нашей встрече?

– Что ты, конечно рад, хотя предпочел бы увидеть тебя в другом месте.

– Мать твою… Я бы тоже.

Без ругательства он мог бы и обойтись. Так он обращался много лет назад с тем, другим Горкой – с тощим, замкнутым подростком. Тогда он смотрел на младшего брата сверху вниз, а себя держал задиристо и выражался грубо и нагло. Сейчас Горке это не понравилось, он дернулся назад и откровенно отодвинулся от микрофона, тем самым словно говоря брату: а вот так лучше не надо, я не принадлежу к вашей боевой группе, и ты не мой командир. И если уж говорить начистоту, Горка не находил в Хосе Мари ни одной черточки, совсем ничего, что не вызывало бы в нем отвращения. Кроме того, в помещении стоял невыносимый запах. Они что, никогда здесь не проветривают? А жалость к брату? Ни капли жалости. Его глаза, пожалуй, меньше всего изменились за минувшие годы, но эти глаза когда-то смотрели на тех, кому предстояло умереть. А такой чистый сейчас лоб был лбом убийцы, а еще у него были брови убийцы, нос убийцы, рот убийцы (с совсем испорченными теперь зубами). Да, именно так я думаю, но вряд ли стоит произносить подобное вслух. Впрочем, у меня и духу на это не хватило бы.

Они обменялись кое-какими подробностями о своей жизни. Очень коротко и не слишком откровенно. Два чужих друг другу человека, которые изображали искренность/чистосердечие, каких между ними уже давно и в помине не было. Не стоило даже пытаться разговаривать так, как они разговаривали, когда делили одну комнату на двоих в родительском доме. Горка, чтобы не говорить о себе, задавал брату вопросы, словно воздвигая защитную стену. Сорок минут, которые ему предстояло провести в этой западне, казались ему вечностью.

Вне всякого сомнения, Хосе Мари тоже начал чувствовать себя не слишком хорошо. Почему? Потому что с той стороны стекла до него не доходили сочувствие/любовь, расположение/понимание. Не говоря уж об улыбках. Что, черт побери, происходит? Хосе Мари пытался что-то прочитать в глубине глаз своего брата, и, судя по всему, то, что он там видел, его огорчало. Он не любил ходить вокруг да около. Лицо его вдруг напряглось.

– На самом деле ты осуждаешь меня за то, что я участвовал в борьбе, так ведь? И презираешь.

Этого Горкак никак не ожидал. Он насторожился:

– С чего ты взял?

– Ясно ведь, что родители надавили на тебя и заставили приехать. Меня трудно обмануть.

– Это было мое собственное решение.

– А теперь послушай. Я тебя не задерживаю, особенно если ты собрался испортить мне настроение. Думаешь, я слепой?

– Я приехал в такую даль вовсе не для того, чтобы что-то тебе испортить. Но и не для того, чтобы исполнить роль младшего брата. И разумеется, я не одобряю тех твоих дел, которые привели тебя в это место. И никогда не одобрял.

– Ты, выходит, тоже считаешь, что я получил по заслугам?

– Об этом ты лучше спроси у своих жертв.

– Мне много чего довелось вытерпеть, с тех пор как меня арестовали. Но то, что ты говоришь, мучительнее всего остального. Ведь ты мой родной брат, черт тебя раздери.

– Именно потому, что я твой родной брат, я и говорю тебе, что думаю. Хочешь, чтобы я врал, чтобы восхвалял тебя за то, что ты принес столько зла многим и многим семьям? Скольким – это только тебе одному известно. И ради чего?

– Ради освобождения моего народа.

– Проливая чужую кровь? Отличная идея.

– Кровь угнетателей, которые каждодневно травили нас, не давали жить свободно.

– Это относится и к детишкам, которых вы убивали?

– Не будь тут стекла, я бы сумел объяснить тебе все так, чтобы ты понял.

– Ты мне угрожаешь?

– Понимай как хочешь.

– Если есть такое желание, пусти в меня пулю. Во всяком случае, с другими вы расправлялись от лица народа, забыв, правда, поинтересоваться мнением этого самого народа.

– Ладно, оставим это. Я вижу, что нам друг друга не понять.

– Ты сам начал.

– Мы ответили на призыв родины. А другие предпочли жить в свое удовольствие. Наверное, оно и всегда так было. Одни жертвуют собой, а другие этим пользуются.

– И кто же это живет в свое удовольствие?

– Уж в любом случае не я.

– Я работаю на радио и веду программы на баскском языке, пишу книги на баскском, помогаю создавать нашу культуру. Это мой способ что-то сделать для нашего народа, что-то реальное и конструктивное, не оставляя за собой толпы сирот и вдов.

– Говорить ты силен. Сразу видно, что работаешь диктором. И дела у тебя вроде идут неплохо, да?

– Не жалуюсь.

– Мне говорили, что ты живешь с каким-то мужиком. И ты еще смеешь меня в чем-то обвинять. Ты всегда был немного чудным, парень, но я никогда и вообразить не мог, что дойдет до такого.

Горка молчал, он словно окаменел, только резко покраснел от гнева. А его брат продолжал свою грозную речь:

– Мать считает, что ты нас стыдишься. А вот я и вправду стыжусь, что брат у меня педик, которому наплевать на то, что он втаптывает в грязь нашу фамилию. Именно поэтому ты и перестал появляться в поселке, правда?

– Кто тебе сказал, что я живу с мужчиной?

– Какая разница? Ты думаешь, что, если я сижу в испанской тюрьме, в настоящей тюрьме уничтожения, до меня не доходят новости?

– Я живу с человеком, который любит меня и которого люблю я сам. Не сомневаюсь, что для тебя это звучит так, словно я говорю по-китайски. Да и вообще, что может знать о любви убийца?

С этими словами Горка резко поднялся со стула. Он в последний раз приблизил губы к микрофону, но счел за лучшее проглотить то, что было готово сорваться у него с языка. Развернулся и, когда уже выходил из душного и грязного помещения, услышал за спиной голос Хосе Мари, который просил с новым, никогда раньше не свойственным ему смирением, чтобы брат вернулся: не уходи вот так, прямо сейчас, нам надо погово…

Дверь захлопнулась, оборвав его последнюю фразу.

По дороге обратно в Бильбао – много часов пути, красно-желтый летний закат, Амайя, спящая на заднем сиденье, – Рамунчо спросил, как прошло свидание и собирается ли Горка поехать к брату еще раз.

– Там будет видно.

Больше он ничего не сказал. Потом задремал или сделал вид, что дремлет.

115. Сеанс массажа

Горка уговорил Рамунчо лечь на кушетку, но это ничего не меняло, потому что с массажем или без массажа, но тот твердо решил свести счеты с жизнью. Что с ним такое случилось? А случилось то, что его бывшая жена, эта мерзавка, эта змея, у которой главная цель в жизни – выпускать свой яд, сыграла с ним злую шутку.

Шла четвертая неделя с того дня, как Рамунчо ездил в Виторию за Амайей. Ей уже исполнилось шестнадцать. Горка: не самый подходящий возраст, чтобы проводить выходные с отцом, сколько бы подарков он дочери ни покупал и как бы ни потакал любым ее капризам. Девочка (хотя девочкой назвать ее было трудно – с такой-то грудью и таким дерзким язычком) растолстела. Полнота ее портила, но еще больше, к несчастью, портили прыщи. И характер стал гораздо хуже. Чувствуя себя обиженной судьбой, она держалась довольно агрессивно.

Горка старался ни во что не вмешиваться, но бывало, что, переживая за Рамунчо, все-таки не выдерживал:

– Ты что, не понимаешь, что она тебя тиранит?

– Еще бы я не понимал. А что мне, по-твоему, делать?

Раз в две недели Рамунчо на машине привозил дочку в Бильбао, а в воскресенье вечером отвозил обратно домой. Вот и в тот раз в обычный час он нажал кнопку домофона. Ему не открыли. Он немного посидел в ближайшем баре. Вернулся. Снова позвонил. С улицы было видно, что свет в квартире не горит. Не обнаружил он нигде поблизости и машины жены, этой змеи/мерзавки. Рамунчо воспользовался тем, что из подъезда выходил кто-то из жильцов, чтобы войти туда. У двери нужной ему квартиры не было коврика. Очень странно. Рамунчо позвонил, стал стучать – бум, бум, – никакого ответа. Но, надо заметить, что такое случалось и раньше. Он вышел из себя и стал осыпать проклятьями стерву, которая вот уже сколько лет мешает ему встречаться с дочерью.

Но делать было нечего, и в конце концов, так ничего и не добившись, Рамунчо вернулся в Бильбао один, злой как черт, кляня на чем свет стоит бывшую жену. А куда теперь девать купленные заранее билеты в кино? Наверняка матушка с дочкой решили на выходные попутешествовать (они обожают Мадрид), а предупредить Рамунчо им и в голову не пришло. Или пришло, но они решили его помучить.

Для Горки это стало большим облегчением. Спокойные и мирные выходные. Ведь от девчонки была одна морока. Насколько возможно, Горка старался держаться от нее подальше – допоздна просиживал на радиостанции, подолгу гулял, или встречался с кем-нибудь из знакомых, или шел с кем-нибудь в ресторан. Главное – поменьше времени проводить дома.

Прежде он пользовался случаем, чтобы навестить Аранчу, и на несколько часов превращался в любящего дядю для своих племянников. Иногда даже оставался там ночевать, кое-как устраиваясь на диване в гостиной, но потом с этим было покончено. Он уже давно не видел Эндику и Айноа, хотя сестра и попросила прощения за то, что распустила язык. Это ведь она – а кто же еще? – как Горка сразу и заподозрил, рассказала Хосе Мари, что он живет в Бильбао с мужчиной. Значит, вот как она умеет хранить секреты! Горка чувствовал себя преданным единственным членом их семьи, которому доверял и которого по-настоящему любил. Но он даже не упрекнул сестру за бестактность. Простился с ней с обычной для него сдержанностью – без лишних слов, без лишних жестов, – но с тех пор в Рентерие бывать перестал и по телефону туда больше не звонил.

Рамунчо:

– Твоя беда в том, что ты не умеешь прощать.

– А я считаю, что моя беда в том, что ко мне относятся без должного уважения.

Прошло несколько дней, а Рамунчо так и не получил никаких известий о своей дочери. С самыми дурными предчувствиями он среди недели опять отправился в Виторию.

– Ты поедешь со мной?

– Мне надо записать интервью.

– Я очень тебя прошу.

Они поехали вдвоем. И опять повторилась та же история: напрасные звонки, темные окна и отсутствие у дома машины этой змеи/мерзавки. Ее имя по-прежнему значилось на почтовом ящике. Но в нем не накопилось ни писем, ни рекламных проспектов, как обычно бывает, когда жильцы какое-то время отсутствуют. А может, она просто договорилась, чтобы кто-то регулярно забирал почту из ящика? Тревога, подозрения, страхи – они порождали с каждым разом все более диковинные версии. Горка предложил подняться на этаж, где обитала бывшая жена Рамунчо, и расспросить соседей из квартиры напротив.

– Приехали рабочие из фирмы по перевозкам и все вынесли. Мебель, холодильник, матрасы.

– Когда?

– Где-то пару недель назад.

– И с тех пор вы не видели ни мою дочь, ни ее мать?

– Не забывайте, что сейчас август. Наверняка уехали в отпуск, как и большинство здешних жильцов.

Да разве кто-нибудь берет с собой на море всю мебель, холодильник или матрасы? Последняя надежда: позвонить в школу и навести справки там. Надежда не оправдалась, так как в эту пору учителя, скорее всего, беззаботно разгуливали по привлекательным для туристов местам. Пока они ехали назад, Рамунчо заговорил о том, что можно, наверное, подать заявление в полицию. Горка его отговорил. Надо немного подождать, скорее всего, этим двум внезапно пришло в голову воспользоваться предложением какого-нибудь туристического агентства. В любом случае это было похоже на спонтанное решение.

– А почему они не известили меня?

– Потому что подумали, что ты будешь против. Скажи честно, ты был бы против?

– Если речь шла о тех днях, когда я забираю к себе Амайю, то да.

– Ну видишь?

– Хорошо, а что ты скажешь про мебель?

– Для этого у меня нет объяснения, но наверняка оно существует. А может, они просто переехали в другую квартиру там же в Витории. Ты же не станешь спорить, что в городе есть районы и получше, чем тот, где они жили до сих пор.

В сентябре пришло письмо. Почту из ящика поздним утром достал Горка. Увидев на конверте штемпель Нью-Йорка, он заподозрил неладное. На конверте значилось имя отправителя, но только имя – Амайя, и больше ничего. Ни фамилии, ни адреса. А так как в те дни атмосфера в доме была тяжелая, Горка счел за лучшее до поры до времени не показывать письмо Рамунчо. Мало того, подумывал, не уничтожить ли его вообще, чтобы избавить друга от лишних огорчений. Он прятал письмо целую неделю. Но в конце концов все-таки отдал, сделав вид, что только что вытащил из ящика.

Прочитав его, Рамунчо кинулся в туалет, где его вывернуло наизнанку, потом оттуда донеслись какие-то жалобные причитания, похожие на тоскливый вой, прерываемый икотой. Скомканный листок бумаги валялся на ковре. Горка прочитал:

Aita,
маме предложили работу в Штатах, и теперь мы останемся тут жить навсегда. Пожалуйста, не ищи нас. Если я заработаю денег, когда стану взрослой, сама приеду повидаться с тобой.
Пока.Амайя

Эта девчонка даже издалека умудрялась создавать проблемы. К тому же она никогда не любила отца, совсем не любила, я своими ушами однажды слышал, как она сказала:

– Aita, оставь меня наконец в покое, посмотри на себя, ты ведь типичный растяпа и тюфяк.

Но об этом, само собой, ни в коем случае нельзя было напоминать Рамунчо, он умер бы с горя. Горка предложил ему пойти в душ и там привести в порядок свои мысли. А потом он сделает ему массаж, такой, какой ему больше всего нравится, сам знаешь, со счастливым завершением, хотя Рамунчо, этот растяпа и тюфяк, в тот миг был готов к чему угодно, но только не к удовольствиям. Горка настаивал до тех пор, пока друг не подчинился, приговаривая, что ему все равно, поскольку в любом случае он собирается уйти из жизни.

– Сегодня же. Пока только не знаю как. Что-нибудь придумаю. Но ты не беспокойся, я это сделаю далеко от дома, чтобы к тебе потом не приставала полиция.

Он трагическим тоном произносил свой монолог, стоя под душем. Горка тем временем еще раз перечитал письмо. От этого листка бумаги веяло холодом. А еще его насторожило, что там не было орфографических ошибок. В школе Амайя училась из рук вон плохо, была туповата, экзамены сдавала с большим трудом, а в последнем классе даже осталась на второй год. Или письмо писала мать? Горка зачем-то понюхал конверт, а потом и листок с текстом.

Рамунчо вышел из ванной, даже не вытершись как следует. Столь очевидное горе и нагота его слегка сутулого тела, к тому же бледного и покрытого волосами, придавали ему вид старого, несчастного ребенка. Он улегся лицом вниз на кушетку и собрался было снова поплакать, но, видно, слезные железы его уже опустели. Поэтому он опять заладил прежнюю песню про то, что сегодня же убьет себя и сделает это подальше от дома. Горка между тем ласковыми, смазанными маслом руками массировал ему шею, плечи, спину.

– Я не вижу никакого смысла подавать заявление в полицию. Потому что уверен: Уголовный кодекс не рассматривает подобный случай как похищение малолетнего. Ее мать может сослаться на то, что постоянно живет в другой стране по причинам, связанным с работой, и что она никогда не запрещала мне встречаться с дочерью. Мне всего лишь надо раз в две недели садиться на самолет.

– Насколько я понимаю, кроме всего прочего, неизвестно и где они поселились.

– Давай оставим эту тему. Проклятая баба нарочно увезла Амайю как можно дальше от меня. Ты что, не понимаешь, ее просто бесило, что мы с Амайей отлично ладили?

– А если это письмо – обман, хитрая уловка, что тогда?

– Пошел ты ко всем чертям, Горка, не хватало мне сейчас только твоих писательских фантазий. Это тебе не роман. Это реальная жизнь, как она есть.

Горка велел ему повернуться на спину. Стал массировать грудь, живот, занялся тем, что было ниже, и привел в боевую готовность, потом перешел к бедрам, сказав, что:

– В романе я бы сделал так: разведенная женщина только притворяется, будто перебралась со своей дочерью в Штаты. Некая подруга или коллега по службе, которая собирается туда поехать, готова отправить из почтового отделения в Чикаго или Сан-Франциско заранее написанное письмо. А мать с дочерью тем временем перебрались жить, например, в Мадрид, если учесть, что и Амайе, и твоей бывшей так нравится столица нашего государства. Что касается отца, то я бы придумал для его линии подходящий финал, после того как он справится с невероятными душевными терзаниями, ему поможет психиатр. Только не самоубийство. Это было бы слишком просто. Пожалуй, герой мог бы отправиться в Америку. Там он, пока разыскивает свою дочь, знакомится с женщиной, Самантой, соблазнительной блондинкой, имеющей за спиной бурное прошлое – проституцию и наркотики.

– И чего ты, интересно, ждешь? Иди и пиши.

– Может, и пойду. Пока я занят здесь.

И Горка продолжал делать массаж, продолжал говорить ласковые и утешительные слова, продолжал и после того, как Рамунчо поспешно и скудно изверг семя.

116. Арабский салон

Они вдвоем отпраздновали это событие в ресторане “Гран отель Домине”. Сидели друг против друга, влюбленные, душевно близкие, за столиком у огромного окна, выходящего на блестяще-серые изгибы музея Гуггенхайма. Дело было в июле – приятная температура, синее небо, прекрасный день. Рамунчо пребывал в эйфории, отчасти, правда, из-за выпитого вина.

Что они праздновали? А то, что накануне Конгресс депутатов (нижняя палата парлемента) проголосовал за принятие закона, разрешающего однополые браки, – исключительно стараниями Социалистической рабочей партии, хотя Рамунчо издавна испытывал к ней стойкую неприязнь, но теперь он еще подумает и, возможно, на ближайших выборах даже отдаст им свой голос – из чувства благодарности, хотя в дальнейшем, пожалуй, голосовать за них больше не станет.

А вот Горка принципиально не участвовал ни в каких выборах. Не благодарил, не поддерживал, не выражал протеста. Все, что попахивало партийностью и политикой, внушало ему… Отвращение? Нет, скорее он был ко всему этому безразличен. Теперь же с очень серьезным видом поднял свой бокал, поддерживая тост Рамунчо, который всю первую половину дня не закрывал рта. Наконец он заявил:

– В один прекрасный день я попрошу твоей руки.

– Сразу видно, что ты выпил лишнего.

– Я говорю совершенно серьезно, bibotza[116]. Хотя пока еще рано. Сперва надо посмотреть, как будет работать новый закон.

– Ну, тогда ладно, значит, капля здравого смысла у тебя еще осталась. Главное, чтобы ты ее не потерял.

– Как мне кажется, надо проявлять осмотрительность. Ну скажи, по-твоему, наше общество, где до недавнего времени каждый день непременно завершался молитвой, готово к перемене такого уровня? “Я отдал бы тебе весь мир, мальчик, возникший из закатных лучей…”[117] Вот я смотрю на тебя, смотрю на тебя, не перестаю смотреть на тебя… И знаешь, о чем думаю?

– Ну уж давай, поэт, говори.

– Готов поклясться, что на самом деле и ты не исключаешь мысли о нашем браке.

– Это ты должен еще заслужить, красавчик.

– Да и ты тоже, само собой.

Алькальд Аскуна поженил их пять с половиной лет спустя в Арабском зале мэрии. Он провел церемонию, закрывая лицо великолепным букетом белых роз, но все равно были уже заметны первые разрушительные следы страшной болезни. Речь алькальда звучала то взволнованно, то шутливо, она была пересыпана цитатами из литературных произведений и забавными воспоминаниями, которые иногда относились и к его старой дружбе с Рамунчо, хотя он называл его исключительно Рамоном. Присутствующие охотно смеялись, а под конец глаза у некоторых повлажнели. Горка и Рамунчо были при галстуках, оба в светло-серых костюмах. Словно близнецы, как сострил кто-то. Традиционный финальный поцелуй был скомкан по вине Горки, который никак не мог побороть сковавшую его робость. Так что Аскуна пустил в ход все свое красноречие и потребовал повторить поцелуй, но чтобы на сей раз он был настоящим. Веселый хор гостей подхватил требование алькальда, и тогда новобрачные крепко обнялись и подчинились гласу народа (два десятка друзей и товарищей по работе). Их губы соединились с такой безудержной страстью, что раздался взрыв аплодисментов и даже свист.

Поздравления, объятия, слова поддержки, а один шутник, без которых такие события никогда не обходятся, пожелал им многочисленного потомства. И каждый видел, что женились они с любовью, а не только по любви. Но если кто-то из пришедших на церемонию решил, что в тот день в Арабском зале произошло некое из ряда вон выходящее событие, которое явилось результатом спонтанного решения, и весь спектакль был разыгран по воле каприза, то он ошибался. Рамунчо и Горка поженились, как и многие другие пары, руководствуясь вполне практическими соображениями. Не последнюю роль тут сыграли и страхи Рамунчо, которому годом раньше удалили одну почку.

Вскоре после того, как ему исполнилось сорок, у него обнаружилась опухоль. Пока дела обстояли вроде бы неплохо. Он прошел процедуру гемодиализа, но не очень верил в благоприятный результат. Как, впрочем, и сами врачи. Метастазы? Пока даже намека на них обнаружено не было. Оставшись вдвоем в больничной палате, они с Горкой решили узаконить свои отношения. И Горка, который сперва сопротивлялся – да зачем нам это, к чему? – признал справедливость доводов Рамунчо: наследство, собственность, начиная с квартиры, которой мы станем владеть вместе, как только меня выпустят отсюда, если, конечно, выпустят, а еще, например, пенсия, не забывай про пенсию, которую ты сможешь получать, когда меня не будет. Вернувшись наконец домой, Рамунчо поспешил составить завещание в пользу Горки. И потребовал у того обещание оказать материальную поддержку Амайе в случае чего.

Вот уже больше десяти лет Рамунчо не имел известий о дочери. Своим чередом проходили знаменательные дни – день его рождения, Рождество.

– Неужели она так и не вспомнит обо мне?

Ничего – ни письма, ни открытки. Рамунчо страдал. Не раз он самостоятельно или с помощью Горки пытался отыскать хоть какой-нибудь след Амайи в интернете, используя разные поисковики. Не оставлял без внимания и социальные сети. На всякий случай интересовался также ее матерью. Ведь хоть в каких-нибудь списках пользователей, в подписях под фотографиями, ну, не знаю, хоть где-нибудь должно появиться имя той или другой. Или теперь они зовутся совсем иначе?

Ни один день рождения девочки – теперь уже, разумеется, взрослой женщины, – ни одно Рождество не обходились без покупки подарка для нее. Пакеты с пестрыми лентами и поздравительными открытками заполнили шкаф и с каждым годом занимали все больше места. А когда Горка спрашивал, к чему все это, зачем ты травишь себе душу, Рамунчо отвечал:

– Сердце мне подсказывает, что она вернется. И я хочу, чтобы она знала: ни на секунду я не переставал думать о ней. Обещай мне, что, если я умру, ты вручишь ей все это.

Для Горки любые матримониальные планы наталкивались на одно препятствие – родители. Не потому что они могли не одобрить его решение – конечно, не одобрят, кто бы сомневался, – а из-за стыда, который они испытают (или только он считал, что испытают), как только новость о такой свадьбе пойдет гулять по поселку.

Он примерно раз в год разговаривал с матерью по телефону. Правда, несколько чаще это случалось в первые месяцы после того, как заболела Аранча. Темы были всегда одни и те же: Аранча, погода, еда, сплетни о соседях. Разговор почти никогда не касался Хосе Мари или личной жизни Горки, который в лучшем случае сообщал какие-нибудь пустяки о своей работе на радио. Хошиан страдал аллергией на телефон и редко брал трубку. Он ограничивался тем, что велел Мирен передать сыну привет и от него тоже, а еще спросить, когда он наконец их навестит.

Горка боялся огорчить родителей, боялся, что они устроят ему страшный скандал, и поэтому отговаривал Рамунчо от затеи с женитьбой. Но, с другой стороны, нельзя сказать, чтобы тот особенно и настаивал. Для него это была некая красивая романтическая возможность в будущем, не предполагавшая никакой спешки. Потом Рамунчо заболел. И вроде бы даже находился на шаг от смерти, как потом признались врачи. Значит, ситуация изменилась. И, словно расписываясь в своей трусости, которой он никогда не скрывал, Горка задумал заключить брак тайком от родственников. Рамунчо возмутился:

– Об этом не может быть и речи. Не хочешь – не приглашай их. Моей матери тоже ведь не будет, ей уже под девяносто, и она саму себя в зеркале перестала узнавать. Но ты должен по крайней мере поставить родителей в известность.

– Сам знаешь, что у меня на это духу не хватит.

– Послушай, надеюсь, ты не намерен построить свою жизнь на лжи и умолчаниях. Хуже ничего быть не может, поверь мне.

– В любом случае я отправлю им письменное извещение, ладно? Даже по телефону ничего сказать не смогу – сразу грохнусь в обморок.

И он написал им письмо. Оно было совсем коротким, но Горка потратил на него полдня, не меньше. Рамунчо прочитал его за ужином и одобрил, предложив кое-какие незначительные поправки. За неделю до свадьбы Горка наконец-то решился отправить письмо по почте. Но ответа не получил. Из чего сделал вывод, что родители от него, скорее всего, отреклись и, видно, нос на улицу боятся высунуть от страха или стыда.

Сразу после регистрации Горка и Рамунчо, взявшись за руки, счастливые, спустились по лестнице мэрии. Там новобрачных, как и положено, осыпали рисом. Некоторые машины, проезжавшие мимо, приветствовали их гудками. Гости кричали: пусть поцелуются, пусть поцелуются (горько), – и подняли такой шум и гам, что это стало привлекать взгляды прохожих. Снова начались поздравления и объятия. Несколько зернышек риса запутались у Горки в волосах. Ему об этом сказали, и он попытался стряхнуть рис рукой. И вдруг, случайно глянув в сторону реки, он их увидел. Кого? Да кого же еще? Свою семью, они стояли на противоположном тротуаре, отдельно от всех, и словно боялись присоединиться к ним. Мать держалась за ручки инвалидной коляски, отец в берете и наброшеном на плечи свитере.

Рамунчо сразу заметил странную перемену в поведении Горки, в выражении его лица, и понял: с ним происходит что-то серьезное.

– Что ты?

– Они здесь.

И оба тотчас направились в ту сторону. Рамунчо веселый, Горка – ошеломленный, серьезный, смущенный.

– Приехали?

Мирен, привыкшая всегда быть за главную, решительно тряхнула головой:

– Как же мы можем не приехать на свадьбу сына? Это и есть мой зять?

Она приняла важный вид и вытянула шею, подставляя ему щеку. И при этом успела спросить что-то у Рамунчо на баскском, наверняка с единственной целью – проверить, знает ли он язык. Рамунчо ответил так, что вызвал общий смех. Не смеялся, разумеется, только Горка, у которого на лице застыло похоронное выражение. Почему? Потому что он не мог не посочувствовать отцу, который стоял с натянутой улыбкой, глаза на мокром месте, стоял рядом с парапетом, не зная, как себя вести, что сказать, словно его вдруг взяли и перенесли на другую планету.

Мирен быстро вмешалась, желая и тут навести порядок:

– Слушай, Хошиан, ты, надеюсь, не собрался всплакнуть?

Зато Аранча, сидящая в своей коляске, была беззвучным источником радости. Она взмахивала здоровой рукой, что-то беззвучно кричала и смеялась глазами. Рамунчо нагнулся и от всей души поцеловал ее в лоб. Потом решительно обнял и похлопал по спине Хошиана, лоб которого находился лишь на несколько миллиметров выше узла его галстука. И наконец элегантный зять сделал ловкий тактический ход, заявив, что очень рад иметь такую красивую свекровь.

Мирен, пыжась от удовольствия:

– Я приехала в Бильбао, чтобы похвастаться своим сыном. Вон, даже туфли новые купила.

И все разом посмотрели на ее ноги.

Тут подъехали такси. Как только машины довезли их до места, Мирен вышла, взяв Горку под руку. Так они и ступили в ресторан. Значит, семья Горки тоже приняла участие в свадебном пире? Что за вопрос? Разумеется.

Когда все расселись, справа от Рамунчо стул остался свободным – он предназначался для его дочери. Об этом Рамунчо сказал гостям, произнося короткую приветственную речь. Слева от Горки села Мирен, которая нашла подходящий момент и под столом вручила сыну конверт с тысячью евро – это наш подарок тебе на свадьбу. Меньше никак нельзя, пояснила она. Потом шепнула ему на ухо:

– Хосе Мари просил поздравить тебя.

117. Невидимый сын

Кике принарядился. Костюм, галстук и шокирующее, кричаще нелепое дополнение – кеды известной марки. У Нереи юбка на десять сантиметров выше колен. Розовая помада на губах, тени на веках, сетчатые чулки и туфли на высоком каблуке. Что, люди на них оглядываются? Ну и пусть оглядываются. Со времени своего знакомства, еще в конце минувшего века, эта пара с большим удовольствием устраивала такие вот выходы, чтобы показать себя свободными – вызывающе свободными – и богатыми. А еще оба распространяли вокруг резкий запах духов.

В ресторане они заняли столик – знай наших! – между двух деревянных столбов, поддерживающих балки. Удачное место – далеко как от кухни, так и от входной двери. В какой день это было? В субботу, в половине десятого вечера. После обеда Кике узнал, что те деньги, которые год назад он вложил в производство консервов из якобы лодосского перца[118] (почему якобы? потому что на самом деле этот перец по дешевке закупают в Перу), по сути, пропали. Он рассказывал об этом Нерее, прикрываясь циничной улыбкой и демонстрируя свои безупречные зубы.

Стейк-хаус “Портуэче” был полон.

Кике, держа меню в руке, начал неспешно рассказывать:

– В пору моего детства здесь была деревня. Мы, мальчишки, приходили сюда ловить рыбу, прихватив ореховые удочки с самыми простецкими снастями. В качестве наживки – крошка хлеба. Однако прямо тут мы никогда не удили, потому что вода доходила до деревни совсем белая, прямо белая-белая, клянусь. Из-за молочной фермы. Мы устраивались повыше, за свалкой металлолома, где хозяйничали Чильвети. Там попадалась даже форель.

Нерея выбрала какие-то закуски, и Кике, не слушая, что она предлагает, кивнул. Когда на столе появилось блюдо с салатным цикорием, лососем и крабом, он удивленно спросил:

– Ты что, заказала эту мерзость?

И Нерея ответила: да, дорогой. Сам он решил удовольствоваться омлетом с грибами. Бутылку красного вина – сорок пять евро – Кике велел унести. Понюхал, слегка покачивая, бокал, пригубил с закрытыми глазами и презрительно отверг. Ему принесли другую. Он повторил все то же – понюхал, попробовал – и в конце концов одобрил вино, правда, прежде с видом знатока прочитал официантке многословную лекцию о виноделии. Они с Нереей подняли бокалы и чокнулись.

Она:

– Я умею читать твои мысли. Первая бутылка была хорошей.

– Само собой. Даже лучше этой. Но надо уметь устанавливать дистанцию в отношениях с прислугой, показать им их место. Они там, у себя на кухне, теперь небось как следует засуетились. И расстараются для нас. Вот и пусть себе. Зато все, что мы заказали, будет лучшего качества.

– Ага, или плюнут в тарелку. Смотри, тут в соусе какая-то подозрительная пена. Я к этому не притронусь.

– А на что похож твой эндивий?

– На эндивий. А твои грибы?

– На грибы.

Со дня их свадьбы прошло почти двенадцать лет – в бесконечных разрывах и страстных примирениях, но они до сих пор жили каждый в своей квартире. Это твоя территория, а это моя. Там твоя грязь, а здесь моя. И теперь, жуя и макая хлеб в соус, Кике с Нереей разговаривали именно об этом. Кике страшно развеселился, вдруг открыв для себя одну вещь. Какую? В первые шесть лет их брака он очень настойчиво просил жену переехать к нему (общий кров, общая постель – пусть, но ведь еще и общий туалет), а вот после этого и до сих пор, то есть следующие шесть лет, плюс-минус месяц, уже она уговаривала его жить вместе, а он отказывался.

– Ты прекрасно знаешь, почему поначалу я этого не хотела. А вот почему теперь упрямишься ты, понять не могу.

– Мне нравилось, что у тебя есть тайна. Я ведь, конечно, ни о чем не догадывался, то есть это была настоящая тайна. Меня приводит в восторг мысль, что ты скрываешь от меня нечто важное из твоей личной жизни, а потом я тайну беру и раскрываю. Это все равно что украсть у тебя трусы после изнасилования. И заметь, если рассудить по уму, то я оказываюсь тут в проигрыше. Меня постигает такое же разочарование, как ребенка, сломавшего любимую игрушку. Поэтому я и не хочу, чтобы мы жили вместе. Мне будет жаль узнать тебя настолько, что между нами не останется никакой разделительной черты, а значит, и повода, пусть и совсем ничтожного, для неожиданных открытий.

В тайну жены ему по неосторожности помогла проникнуть Биттори. И, поняв, что совершила промашку, скорчила простодушную мину:

– А ты разве не знал?

Это был не самый приятный момент для Нереи, которая сидела рядом с Кике на диване. Раньше она не раз говорила мужу, что ее отец умер от рака легких. И, чтобы сделать ложь более правдоподобной, добавляла какие-то красочные детали.

После того как правда выплыла наружу, Нерея больше не видела смысла в раздельном проживании. В своей квартире – my palace[119], как она ее называла, – Нерея устроила музей памяти отца, и ей меньше всего нужны были там свидетели, расспросы, суждения или, скажем, руки, которые будут что-то трогать, хватать, пачкать. Реликвии отчасти были выставлены на видном месте, отчасти (таких было больше) спрятаны – за дверями, в папках, ящиках и шкафах: фотографии, вырезки из газет и журналов (“ЭТА убила предпринимателя в …”, “ЭТА взяла на себя ответственность за преступление, все партии, кроме “Эрри Батасуна”, выступили с осуждением”), одежда покойного, его личные вещи. Какие, например? Свеча в виде кактуса, которую я подарила отцу еще в детстве, авторучка, награды от клуба велотуризма или полученные за победу в “турнире Мус”, рубашка с пробитыми пулей отверстиями, какие-то предметы, привезенные из конторы, несколько пар ботинок, в том числе та пара, которая была на нем в день убийства. Иными словами, вещи, имевшие для Нереи большую сентиментальную ценность. Что-то она получила от матери, что-то от Шавьера. Был там и пистолет.

Мысль отнести рубашку в прачечную пришла в голову ее брату. Если бы он спросил Нерею, она сохранила бы ее как есть – с пятнами крови. И после того как Кике узнал, каким образом погиб тесть, которого он никогда не видел, Нерея уже не видела смысла и дальше скрывать от него все эти вещи, но вот беда: оказалось, что теперь уже он сам не желал терпеть рядом подобный хлам. Ну, в крайнем случае фотографии. Остальное производило на него жуткое и зловещее впечатление. А Нерея не собиралась ни от чего избавляться. Ни за что. Поэтому каждый продолжал жить в своей квартире. Встречались они часто, почти ежедневно, но случались, разумеется, и перерывы.

Кике по привычке положил мобильник на стол, рядом с тарелкой, и постоянно поглядывал на него. Хоть и суббота, но дела выходных не знают. Пока он расправлялся с приготовленными на гриле морским чертом с моллюсками (Нерея ела фирменную треску), треньканье известило о полученном по WhatsApp сообщении. Ничего особенного, обычные шуточки Элисальде, который на сей раз прислал видеоролик, так, для смеха: лысому футболисту то и дело попадают мячом по лицу. Кике с Элисальде раньше были партнерами, теперь остались просто друзьями и любили посылать друг другу всякие забавные послания. У Нереи было свое объяснение:

– Это он проверяет, хочет узнать, не свободен ли ты, чтобы завинтиться с тобой куда-нибудь на всю ночь.

– Если бы ты не поссорилась с Марисой, сейчас мы сидели бы тут вчетвером и посмеялись бы от души.

– До сих пор не пойму, как я удержалась и не выцарапала ей глаза.

В общем и целом, Нерея с Марисой умели найти общий язык. И были подругами? Нет, до этого дело не дошло. Их отношения ограничивались приятной болтовней, совместными поездками в “Корте инглес” в Бильбао, а иногда и обменом некоторыми альковными тайнами. Правда, они никогда не позволяли себе углубляться в личные проблемы, по-настоящему личные. Только потому, что у них были разные характеры, разные вкусы и разные интересы. И вот как-то раз, когда обе сидели в кафетерии “Корте инглес” в Бильбао, Мариса, которая, по мнению Нереи, бывала завистливой, вдруг ни с того ни с сего сказала:

– Я, конечно, не люблю совать нос в чужие дела, но на твоем месте я бы получше приглядывала за своим мужем. Он ведь ни одной юбки не пропускает.

В Сан-Себастьян они вернулись по отдельности. Нерея на автобусе, Мариса на своей машине. И до сих пор не помирились.

– Она попыталась разрушить наш брак, и этого я ей никогда не прощу.

– Ну и как твоя треска?

– Хорошая, только к ней плохо подходит красное вино.

– Давай закажем белого.

– Ты мне лучше вот что скажи: Элисальде, он изменяет этой идиотке?

– Постоянно.

– Обычная дура, а изображает из себя невесть что.

Официантка принесла бутылку белого вина. Желаете попробовать? Кике попросил/приказал оставить бутылку на столе. Если вино окажется плохим, они ее позовут.

– А помнишь ту золотую цепочку с листиком гинкго, которую я тебе подарил? Ты ее что, больше не носишь?

– Я швырнула ее в Темзу в тот день… ну, когда психанула. Но можешь не беспокоиться, я хорошо запомнила место, где она упала, и в любой момент смогу достать.

– Я подарю тебе другую. А то еще простудишься.

Нерея, конечно, сильно тогда разозлилась, оставшись в своем утреннем гостиничном одиночестве, и разозлилась скорее на себя, чем на него. Дело в том, что, во-первых, она совершенно не выносила, когда Кике, идя по улице, изображал, будто ведет за руку сына, которого у них нет. В Лондоне он повторил свой фокус. И не один раз, а несколько. В последний раз она увидела это из окна гостиницы. Кике направился на деловую встречу – в костюме, элегантный. И вот, собираясь переходить улицу, он схватил за ручку своего невидимого сына. Мог ли он подумать, что она следит за ним из окна пятого этажа? Я уже стала похожа на свою мать, которая непременно смотрит, как мы с братом уходим. Эта мысль окончательно вывела ее из себя.

От десерта Нерея отказалась. Кике – нет. Флан, черный кофе и рюмка пачарана, заказанная после того, как он убедился, что у них есть именно та марка, которой торгует он сам.

На протяжении первых нескольких лет Нерея была уверена, что Кике бесплоден. И он тоже, к огорчению своему, так считал. Потом она уговорила его пройти обследование. Зачем? Не знаю, иногда у мужчины бывает мало сперматозоидов, или они не двигают своим хвостиком, и тогда толку от них никакого. Результаты анализа показали, что семя у Кике хорошего качества. А значит, бесплодием страдала она. Нерея в свое оправдание говорила:

– Может, ты просто плохо прицеливаешься?

После этого она перестала искать мужчин, внешне похожих на Кике, чтобы зачать от них. Ведь ясно как день, что, если у тебя родится белокурый или чернокожий младенец, объяснить это будет трудно. Она хотела подложить своему мужу кукушонка, но не сумела. Притом что желающих помочь ей в этом деле было хоть отбавляй.

В какой-то момент у Кике появилась причуда – водить за руку сына, которого у него нет и которого никогда не будет, по крайней мере от меня. Он прекрасно знает, что его чудовищная игра – или это такая изощренная форма упрека? – доводит меня до бешенства. Кике страдал, и она тоже страдала и злилась из-за того, что он страдает.

– Счет, пожалуйста.

Нерея опередила его в тот миг, когда надо было протянуть официантке кредитку. Чаевых она дала ровно столько, сколько стоила бутылка вина, которую отверг Кике. Выйдя из ресторана и прежде чем сесть в машину, они повели себя как пылкие влюбленные и кинулись целоваться и оглаживать друг друга в полумраке под усыпанным звездами небом.

– Черт, на тебе ведь нет трусов.

– Это чтобы ты их у меня не украл.

– Я схожу с ума от того, как у тебя оттуда пахнет. Трахнул бы прямо здесь.

– Это не лучшее место. Сюда ведь река спускается совсем белой.

– Так было раньше.

– Я бы лучше отправилась вон туда, за свалку металлолома, о которой ты рассказывал.

И вместо того чтобы вернуться в город, они двинулись по шоссе в сторону Игары, в сторону холмов, в сторону лесистого, сгущающегося мрака.

118. Неожиданный визит