Мы с Элизабет вместе с нашей группой каждое утро в шесть часов шли работать на фабрику «Сименс». Она находилась за стенами лагеря. На фабрике мы толкали тележки к железной дороге и перегружали тяжелые металлические пластины на платформы. В полдень получали гороховую болтушку с мукой, а к шести вечера возвращались в лагерь на поверку и ужин — суп из репы.
Мы делали что прикажут, и однажды нам велели рыть траншею для хранения картошки зимой. Наша подруга Алина украла картофелину, но уронила ее на землю. Работы остановили, надзиратель стал искать вора.
Алина страдала отслоением роговицы, если бы надзиратели это заметили, решили бы, что она слепнет. Такого нельзя было допустить. Элизабет без раздумий взяла вину на себя, и ее поместили в карцер на неделю.
Камеры в карцере крохотные. Пока Элизабет сидела там, охранник однажды распахнул двери во все камеры и начал поливать заключенных сильной струей воды из шланга. Элизабет сбило с ног, но ей все же повезло: сложенное одеяло не намокло. Она, когда смогла встать, укуталась, легла и согрелась. А вот молоденькой беременной девушке в соседней камере сил встать не хватило. Она замерзла и ночью умерла на полу.
Я, наверное, рассказываю лишнее, то, о чем знать не хочется. Но я обязана донести до вас правду о жизни Элизабет в лагере — и как она изо всех сил стремилась оставаться доброй и смелой. По-моему, это важно и для ее дочери.
Теперь — о ее гибели. У большинства через несколько месяцев пребывания в лагере менструации прекращались. Но у некоторых — нет. Лагерные врачи на такой случай ничего не выдавали — ни тряпок, ни марлевых прокладок, ни мыла. Женщины просто терпели, что по ногам течет кровь.
– Так две сестры были Веселовскими по фамилии мужей? – спросил вельможа.
Надзирателей это тешило: такая гадость! Повод лишний раз наорать, ударить. Однажды на вечерней поверке надзирательница Бинта принялась кричать на одну несчастную девочку. Вопила, грозила плеткой. Потом начала бить.
– Да. Одна за отцом, а другая, меньшая, за сыном его, Яном.
Элизабет выскочила из строя мгновенно — молниеносно. Выхватила плетку из рук Бинты и стала хлестать ее, удар за ударом. Прибежали охранники. Двое прикладами повалили Элизабет на землю. А после бросили в грузовик и увезли опять в карцер.
– У которой же воспитывалась твоя сестра, которую ты называешь Мартой?
Один охранник мне рассказал, что на следующее утро солдаты встали квадратом вокруг Элизабет и вывели ее из камеры. За стенами лагеря росли тополя. Их ветви смыкались дугой, и Элизабет гордо прошла под ними. Встала на колени на землю, и ей выстрелили в затылок.
– У меньшой, Марианны… Старшая, Катерина, уехала в Курляндию и вышла вторично замуж за Дукласа.
Здесь я закончу. Я часто ощущала ее присутствие рядом, когда болела после лагеря. У меня был жар, и мне казалось, будто мы с ней плывем к Гернси в маленькой лодке. Мы мечтали об этом в Равенсбрюке — как будем жить в ее коттедже вместе с маленькой Кит. Мечты помогали мне заснуть.
– И ты всю эту родню свою знавал и помнишь хорошо? – спросил подозрительно Сапега.
– Еще бы… Ведь я их всех знал, когда мне было уже лет с двадцать, – ухмыляясь, отозвался Карлус. – В честь тетки Софьи Гейденберг, я свою дочь назвал так же.
– Ну, а Марта от тетки Веселовской перешла, говоришь ты, к пастору лютеранскому?
Надеюсь, и вы ощущаете ее присутствие, ни сила воли, ни рассудок, ни присутствие духа не покидали ее ни на минуту — но жестокость переполнила чашу ее терпения.
– Да. К пастору Глюку в Мариенбург, а от него попала в плен к русским драгунам.
Примите мои наилучшие пожелания, Реми Жиро
– Почему же, однако, любезный, ты знаешь, что это твоя сестра Марта? – лукаво заметил молодой Сапега.
Записка от сестры Сесиль Тувье, приложенная к письму Реми
– Этого я не знаю…
Вам пишет сестра Сесиль Тувье. Я настояла том, чтобы Реми отдохнула. Не хотела позволять ей так долго писать, но она упорствовала.
– Ну, вот видишь ли, голубчик, – строго заговорил фельдмаршал, – все это выдумки, и опасные выдумки. Напрасно ты такой вздор о себе болтаешь. У тебя пропала взятая русскими в плен сестра – и на этом одном случае ты основываешь целую глупую историю. Мало ли женщин в Лифляндах во время войны были взяты в плен московскими войсками. Так всем родственникам их всякую из них и почитать теперь русской императрицей?
Она умолчала о том, как была больна, но я скажу. За несколько дней до того, как русские вошли в Равенсбрюк, звери немцы выгнали туда всех, кто еще мог ходить. Открыли ворота и вытолкали на разоренные пустоши: «Прочь. Идите — ищите войска союзников».
– В Крейцбурге и в Мариенбурге все так говорят, – оправдывался Карлус, – что именно наша Марта и есть царица Екатерина.
– Все это одно вранье. И ты за такое разглашение о себе можешь дорого поплатиться. Прекрати это вранье. Худо будет. Вот тебе мой добрый совет! – строго сказал Сапега, отпуская лакея.
Истощенные, изголодавшиеся женщины много миль брели без еды и воды. От урожая в полях к тому времени ничего не осталось. Этот печальный путь стал маршем смерти. Сотни женщин умерли по дороге.
Однако магнат польский и фельдмаршал русской армии, много живший в России и знавший все, что знали обе столицы, да и вся империя, о загадочном происхождении русской императрицы, не мог равнодушно отнестись к рассказу буфетчика постоялого двора.
Через пару дней Реми так опухла от голода, что больше не могла двигаться. Она легла на землю и стала ждать смерти. К счастью, ее нашли американские солдаты. Они пробовали накормить ее, но тело не принимало пищи. Реми отнесли в полевой госпиталь, где ей дали койку и откачали из тела целые кварты воды. Она провела в госпитале много месяцев и наконец поправилась достаточно для того, чтобы ее можно было переправить к нам в хоспис. В день поступления она весила меньше шестидесяти фунтов. Иначе, конечно, написала бы вам раньше.
Карлус, решивший быть по совету сестры осторожным, умышленно не все передал магнату, очевидно допрашивавшему его ради праздности и пустого любопытства.
Я верю, что теперь, когда письмо написано и долг перед подругой исполнен, она начнет по-настоящему поправляться. Вы, разумеется, можете ей писать, но прошу, не задавайте вопросов про Равенсбрюк. Самое лучшее для нее сейчас — поскорее обо всем забыть.
Карлус предпочел лучше прослыть в глазах графа Сапеги за болтуна, нежели упомянуть о свидании в Риге. Он не проронил поэтому ни слова о беседе Христины с государыней.
Искренне Ваша, сестра Сесиль Тувье
Но на этот раз осторожность Карлуса ему только повредила. Если бы Сапега узнал от него, что недавно сама русская императрица виделась с Христиной, подарила ей денег, расспрашивала о судьбе всех других членов семьи, то он наверно не сделал бы того, что он теперь счел долгом сделать немедленно.
Амелия — Реми Жиро
Здесь же через час после беседы с буфетчиком магнат написал подробно о своей встрече в гостинице местечка Вишки. Он передал все человеку придворному и влиятельному, генералу Девьеру, женатому на родной сестре князя Меншикова.
16 июня 1946 года
Между тем пока вельможа писал письмо, сын его был в соседней горнице, куда один из секретарей привел красивую молоденькую девушку, пойманную им случайно в коридоре. Молодой Сапега осматривал чернобровую и востроглазую девушку, как любопытного зверька. Дичок-самородок забавлял его своей манерой держаться и своими бойкими ответами.
М-ль Реми Жиро
Хоспис Лафорет
Молодая девушка отзывалась тихо, но резко, едва шевеля губами, гордо закидывая красивую кудрявую головку и как бы неприязненно меря взглядом обоих собеседников с головы до ног.
Лувье
Франция
– Правду говорит он, – сказал Сапега, показывая на секретаря, – что ты себя называешь Яункундзе?
– Неправда!
Дорогая мадемуазель Жиро!
– Как неправда! – воскликнул секретарь. – Ты сейчас в коридоре мне сказала, что это твое прозвище.
Спасибо, что написали нам — так великодушно с Вашей стороны. Представляю, насколько это тяжело — вспоминать пережитый кошмар и смерть Элизабет. Мы молились о ее возвращении, но правда все же лучше неизвестности. Мы очень рады узнать о Вашей дружбе с Элизабет и о том, каким утешением вы служили друг другу.
– Ну, да.
Нельзя ли мне и Доуси Адамсу приехать навестить Вас? Нам бы очень хотелось, но мы боимся Вас потревожить. Мечтаем познакомиться с Вами — и у нас есть к Вам предложение. Однако еще раз подчеркиваю, если наш визит в тягость, мы не станем Вас беспокоить.
– А теперь ты говоришь: неправда.
Благослови Вас Бог за храбрость и доброту.
– Вы что спросили? Как я себя зову? Я себя зову Софьей. А другие меня зовут Яункундзе. Не я же себе это прозвище дала.
Искренне Ваша, Амелия Моджери
– Есть у тебя жених? Собираешься ты замуж? – спросил Сапега.
Джулиет — Сидни
– А у вас есть невеста? Собираетесь вы жениться?.. – отозвалась Софья.
16 июня 1946 г
– Да тебе это не любопытно, я полагаю.
– Ну и вам тоже про меня знать это не любопытно.
Дорогой Сидни!
– Вишь какая сердитая. А красива… Ты очень красива, Яункундзе.
Каким утешением было услышать от тебя: «Черт, черт их всех раздери на кусочки!» По-честному, что еще скажешь? Смерть Элизабет — ужасная подлость, и все тут.
– Да.
– Что да?
Наверное, странно оплакивать незнакомого человека. Но я оплакиваю. Присутствие Элизабет ощущалось здесь постоянно. Она везде, не только в коттедже, но и в библиотеке Амелии, куда натаскала книг, и в кухне Изолы, где помогала готовить отвары. Все даже сейчас говорят об Элизабет в настоящем времени, и я убедила себя, что она вернется. Мне так хотелось с ней познакомиться.
– Красива.
– Сама знаешь это…
Впрочем, другим хуже. Вчера встретила Эбена — совсем постарел. Хорошо, что с ним Илай. Изола исчезла. Амелия говорит, это ее способ лечить душевные раны.
– Конечно. Кому же это и знать, как не мне!
Доуси и Амелия решили поехать в Лувье и попробовать уговорить м-ль Жиро погостить на Гернси. В ее письме есть душераздирающий момент: Элизабет в лагере помогала ей заснуть, рассказывая, как они вместе будут жить на Гернси. По словам м-ль Жиро, это было как мечты о рае. Бедная девочка заслужила рай; ад она уже прошла.
Сапега рассмеялся, секретарь тоже.
Когда они уедут, Кит останется на моем попечении. Мне так грустно за нее: никогда не узнает матери, только по рассказам. Кроме того, ее будущее туманно, по закону она теперь сирота. Мистер Дилвин успокаивает: для принятия решения полно времени. «Давайте пока не будем ни о чем беспокоиться». Ты когда-нибудь слышал такое от банкиров и попечителей? Благослови его небеса.
Около получасу проболтал так молодой граф с молоденькой крестьянкой и, дав ей коробку сластей, отпустил со словами:
Со всей любовью, Джулиет
– Будь ты моя крепостная, я бы тебя ни за кого замуж не выдал, а взял бы себе.
Джулиет — Марку
– Насильно? – отозвалась тихо Софья, презрительно усмехаясь и идя к дверям.
17 июня 1946 года
– Нет… Может быть, ты… Я думаю, что ты бы сама… Вероятно, ты бы меня…
Дорогой Марк!
Мне жаль, что наш вчерашний разговор так плохо закончился. Трудно передать оттенки смысла, когда громко вопишь в трубку. Но я действительно не хочу, чтобы ты приезжал в эти выходные, — что никак не связано с тобой. Моих друзей постиг тяжелейший удар. Элизабет была центром их жизни; известие о ее гибели потрясло нас всех. Странно — я представляю, как ты читаешь эту фразу, и вижу на твоем лице недоумение: какое отношение смерть незнакомой женщины имеет ко мне и твоим планам на выходные? Однако имеет. Я словно потеряла очень дорогого и близкого человека. Я в трауре.
Сапега запутался и смолк, удивляясь внутренне самому себе, то есть своему легкому смущению.
Теперь тебе немножко яснее?
– Пан уж очень много о себе воображает! – вымолвила Софья на пороге. – Я знаю одного пастуха, который много красивее пана графа.
Твоя Джулиет
Доуси — Джулиет
Сапега рассмеялся громко и весело. Софья искоса глянула на него своими угольными глазами из-под опущенных наполовину ресниц, и взгляд ее выразил одно гордое презренье.
21 июня 1946 года
– Даже не верит, – воркнула она и исчезла за дверью.
Наутро рано один из егерей графа Сапеги выехал из Вишек с письмом в обратный путь, в Россию. Около полудня все экипажи были заложены и поданы. Именитые проезжие отправлялись далее.
Мисс Джулиет Эштон
Грандмэнор, коттедж Ля Буви
Когда граф-фельдмаршал вышел на крыльцо в сопровождении сына и всей свиты, густая толпа поселян с обнаженными головами окружила постоялый двор и экипажи.
Сент-Мартинс, Гернси
– Вон она, батюшка! – тихо сказал по-немецки молодой Сапега, указывая отцу глазами на красивую девушку, стоявшую близ крыльца впереди других крестьянок. Фельдмаршал пристально пригляделся и вымолвил на том же языке:
– Странно. Очень странно!
Дорогая Джулиет!
– Что? – спросил сын.
Мы в Лувье, но к Реми пока не ходили. Путешествие очень утомило Амелию, перед посещением хосписа она хочет как следует выспаться.
– Сходство.
Ехать по Нормандии было страшно. Вдоль городских дорог сплошь руины, груды камня, искореженного металла — следы бомбежек. Тут и там, на большом расстоянии друг от друга, уцелевшие дома, похожие на почерневшие, полусгнившие зубы. Во многих местах нет фасадов и видны цветочки на обоях, кровати, кое-как стоящие на покосившемся полу. Я теперь понимаю, до чего повезло Гернси.
– С кем, батюшка?..
На улицах проложили поверх руин дороги из плотной металлической сетки. Люди разбирают завалы и увозят камни, кирпичи на тачках и тележках. За пределами городов поля и рощи изрыты воронками взрывов.
Но старый граф не ответил и пошел садиться в экипаж.
Смотреть на деревья невозможно, разрывается сердце. Ни одного высокого тополя, вяза, каштана — лишь обугленные пни, не дающие тени.
Молодой человек сел вслед за отцом, затем выглянул из окна кареты на Софью и ласково кивнул ей головой.
М-р Пьяже, хозяин местной гостиницы, рассказал, что немецкие инженеры приказали солдатам рубить деревья — целыми лесами и рощами. Они обрубали ветви, обмазывали стволы креозотом и вставляли в специально вырытые на полях ямы. Такие «посадки» назывались «спаржей Роммеля» и должны были помешать приземлению самолетов союзников и высадке парашютистов.
Девушка не шевельнулась и даже бровью не двинула в ответ. Экипажи тронулись шибкой рысью и скоро исчезли за домами и околицей. Софья задумчиво смотрела вослед. На сердце ее что-то происходило. Она в один миг вчера возненавидела молодого вельможу. Ну, так что ж? Ведь он уехал! Она никогда более за всю жизнь не встретит его и не увидит. Да, кажется… Вероятно…
Амелия сразу после ужина пошла спать, а я гулял по Лувье. Городок, точнее, то, что от него осталось, очень милый, но многое пострадало от бомбёжек, а еще немцы устроили пожар при отступлении. Трудно представить, что тут опять можно будет жить.
В это же мгновение молодой граф Сапега, глядя из экипажа на унылую дорогу, думал об этой Яункундзе из Вишек… И удивлялся, что он думает о ней. Красивая крестьянка! Мало ли их было по дороге. Отчего же об этой думается ему как бы против воли? Он и не увидит ведь ее более никогда. Да, кажется… Вероятно…
Я вернулся и сидел на террасе до полной темноты, думал о завтрашнем дне.
Обними от меня Кит.
XI
Твой Доуси
Амелия — Джулиет
Однажды появился в Витках молодой человек, красивый, ловкий, говоривший одинаково хорошо по-польски и по-русски, вскоре доказавший, что он был молодец на все руки. Новый житель Вишек, по имени Яков, вскоре стал всеобщим любимцем, но в особенности сошелся он быстро с Карлусом и всячески доказывал ему свою дружбу; Вместе с тем он проговаривался приятелю, что у него есть средства и что он богатый жених и не прочь бы найти себе невесту… Вот вроде Софьи…
23 июня 1946 года
Вскоре Карлус любил своего нового друга так же, как если бы, знал его уже несколько лет, а между тем Яков был в гостинице не более месяца. О браке с Яковом шестнадцатилетней Софьи он тоже мечтал уже часто и подолгу.
Наконец, однажды Яков объяснил Карлусу, что тот должен ему доказать на деле свою дружбу и помочь в одном очень простом, хотя и важном обстоятельстве.
Дорогая Джулиет!
Вчера побывали у Реми. Я непонятно почему очень нервничала. А вот Доуси — нет. Он невозмутимо расставил садовые стулья, усадил нас деревом в тени и попросил медсестру принести нам чаю.
Я очень хотела, чтобы мы понравились Реми, чтобы она почувствовала себя с нами спокойно. Хотелось расспросить ее про Элизабет, но из-за предостережений сестры Тувье относительно хрупкого здоровья было страшно. Реми очень маленькая и невероятно худая. Темные кудри коротко острижены, глаза огромные, испуганные. Видно, что в лучшие времена была красавица, но сейчас — прозрачная. У нее сильно дрожат руки, и она старается держать их на коленях. Она встретила нас приветливо, но очень сдержанно и оживилась, лишь спросив про Кит — отправили ее в Лондон к сэру Эмброузу?
– Дело самое глупое и простое, – объяснил Яков, – но я могу просить помощи только у человека, которому я вполне верю, который меня не обманет и не погубит, который, пожалуй, и моим родственником стать может.
Доуси сообщил о смерти сэра Эмброуза и о том, как мы воспитываем Кит. Показал ее фотографию с Вами, которая у него с собой. Реми улыбнулась: «Да, это ребенок Элизабет. Она сильная девочка?» Я так отчетливо вспомнил нашу дорогую Элизабет, что не могла говорить, а Доуси ответил — да, очень сильная, и рассказал о страсти Кит к хорькам. Это тоже вызвало у Реми улыбку.
И в откровенной беседе Яков сообщил Карлусу, что у него есть деньги, и большие, на которые он может не только двор и «виасибас намс» на себя, уплативши содержателю необходимую сумму.
Карлус поверил приятелю и убедил его, что он может вполне положиться на него. Тогда Яков признался откровенно, что деньги зарыты им в лесу, в нескольких верстах от Вишек.
Реми одна на свете. Отец умер задолго до войны; мать в 1943-м отправили в Дренси за укрывание врагов государства, позже она умерла в Аушвице. Оба брата Реми пропали без вести. Она считает, что по пути в Равенсбрюк видела одного из них на платформе немецкой железнодорожной станции, но тот не обернулся, когда она выкрикнула его имя. Второго Реми не видела с 1941 года. Ей кажется, что они оба погибли. Хорошо, что у Доуси хватило смелости задавать ей вопросы — Реми, похоже, было приятно поговорить о своей семье.
– Деньги эти надо отправиться вырыть, и так как мешок с золотыми червонцами и с серебряными рублями очень тяжел, то один человек никак не может из леса дотащить его, хотя бы через несколько саженей, до телеги. Следовательно, надо ехать вдвоем, разумеется, вечером, и таким образом ночью все сработать и привезти мешок с деньгами домой.
Карлус объяснил, что нет ничего проще дела и что, конечно, он исполнит свято главное условие и никому ничего не скажет о деньгах.
Наконец я завела речь о том, что она могла бы на какое-то время приехать на Гернси и остановиться у меня. Реми ушла в себя, а потом объяснила, что скоро выписывается из хосписа. Французское правительство назначило пенсии бывшим узникам концлагерей — за время, проведенное там, за неизлечимые увечья и перенесенные страдания. Также небольшая стипендия полагается желающим продолжить учебу. В дополнение к правительственной стипендии Национальная ассоциация бывших узников концлагерей и интернированных участников Сопротивления поможет ей оплачивать комнату или часть квартиры, если она будет снимать ее с другими бывшими заключенными, поэтому Реми решила ехать в Париж и устроиться ученицей в хлебопекарню.
– Больше мне ничего и не нужно. А за эту услугу, – сказал Яков, – я тебе сделаю подарок, который может переменить твою обстановку.
Она непоколебима, и я не решилась настаивать, но Доуси вряд ли успокоится. Считает, что позаботиться о Реми — наш моральный долг перед Элизабет. Возможно, он прав, а возможно, так кажется из-за жуткого ощущения собственного бессилия. Но благодаря его уговорам завтра мы опять идем к Реми. Поведем гулять вдоль канала и зайдем в какую-то особую кондитерскую, которую Доуси приглядел в Лувье. Удивительно, куда подевался наш застенчивый скромняга?
Друзья тотчас уговорились добыть в Вишках небольшую тележку с парой хороших зирксов, или лошадей, сильных и бойких, чтобы съездить за деньгами.
Я чувствую себя хорошо, однако невероятно, непривычно устала. Наверное, от картин разорения моей любимой Нормандии. Дорогая Джулиет, я очень хочу домой.
После этого уговора Яков медлил, однако, целую неделю. Карлус сообразил, что друг просто боится и подозревает его, быть может, даже раскаивается, что сообщил о своей тайне.
Целую Вас и Кит, Амелия
Джулиет — Сидни
Но однажды вечером Яков объяснил другу, что на другой день вечером они должны выезжать. Так как тележка и пара отличных лошадей были уже давно найдены, уговор с хозяином был сделан под предлогом поездки в Дохабен, то Карлус отвечал, что он готов и очень рад.
28 июня 1946 года
Дорогой Сидни!
Какой гениальный подарок ты прислал Кит — красные танцевальные туфельки, атласные, с блестками! Где ты их нашел? И почему мне не прислал?
– Я уж думал, что ты меня подозреваешь и опасаешься, – сказал он. – Но мне это было обидно.
Амелия после Франции чувствует себя неважно, и Кит пока лучше побыть со мной, особенно если Реми после хосписа решит-таки погостить у Амелии. Кит довольна — хвала небесам. Она уже знает, что ее мама умерла; Доуси ей сказал. Не совсем понимаю, что она сейчас чувствует. Она молчит, и я ни за что не стану расспрашивать. Стараюсь не носиться с ней и не делать особенных подарков. Когда мои родители погибли, кухарка мистера Симплесса носила мне огромные куски пирога и стояла надо мной с траурным видом, мешая толком поесть. Я ее ненавидела — неужели она думает, что какой-то пирог способен меня утешить? Правда, я тогда была злобным подростком, а Кит всего лишь четыре, она, может, и не возражала бы против пирога, — но ты понимаешь, о чем я.
– По правде сказать – да… – отвечал Яков. – Но теперь я решился. Доставай лошадей… да получше. Скакунов!
Сидни, работа над книгой идет плохо. Я насобирала горы информации из государственных архивов и бесконечно беру интервью, но не могу свести это в единое целое. Меня все не устраивает. История оккупации в хронологическом порядке — скучно. Можно, я сложу бумаги в кучу и отправлю тебе? Нужен мудрый и беспристрастный взгляд. У тебя есть время? Или после Австралии слишком много работы?
Если да, не волнуйся — я тружусь, тружусь и, бог даст, еще сотворю что-нибудь выдающееся.
– Это уж готово. Лучшие зирксы всех Вишек! – пошутил Карлус.
С любовью, Джулиет
Поселянин, у которого надо было взять лошадей, конечно, очень удивился, что двум здоровым молодцам понадобилась пара бойких коней для простой поездки в Дохабен. Однако, подумав побольше, он решил, что, по всей вероятности, этот Яков едет в деревню, где семья Карлуса, в качестве жениха. Разумеется, ради такого случая хочется ему и пофрантить.
P. S. Спасибо за очаровательную газетную вырезку, ту, где Марк танцует с Урсулой Фент. Но если ты надеялся вызвать у меня бешеную ревность, твой план провалился. Тем более что Марк позвонил и пожаловался, что Урсула носится с ним как гончая в течке. Видишь? У вас с ним есть кое-что общее: обоим нравится меня мучить. Вам стоит основать клуб.
Сидни — Джулиет
В сумерки ясного дня два приятеля выехали из Вишек по большой дороге. На другое утро вернулся домой один из старожилов Вишек и, встретясь с хозяином нанятых лошадей, спросил у него с удивлением:
1 июля 1946 года
– Это ведь твоих коней я видел с Карлусом?
– Да. Мои кони, – отвечал тот.
Дорогая Джулиет!
– Охота давать гонять…
Не надо ничего присылать — я сам хочу приехать на Гернси. Тебе удобно в эти выходные?
– Я за деньги дал.
Хочу увидеть тебя, Кит и Гернси в таком вот порядке. И я даже не подумаю читать твои заметки, пока ты надо мной висишь, я их заберу в Лондон.
– Все равно. Это портит коня – сорок верст не кормя гонять.
Могу прилететь в пятницу на пятичасовом самолете и остаться до вечера понедельника. Забронируешь гостиницу? Организуешь небольшой ужин? Мечтаю познакомиться с Эбеном, Изолой, Доуси, Амелией. Вино привезу.
– Как сорок верст?
С любовью, Сидни
– Да так. Я их встретил за большим Янковым бором… Видно ведь, что кони бегут без роздыха, заморенные.
Джулиет — Сидни
– Они в Дохабен наняли! – воскликнул поселянин.
Среда
– Хорош Дохабен за Янковым бором!
Дорогой Сидни!
Как здорово! Изола слышать не пожелала о местной гостинице (туманно намекнула на клопов). Она готова приютить тебя у себя и интересуется, не обеспокоит ли тебя шум на заре. Именно тогда просыпается Ариэль, ее коза. Зенобия, попугаиха спит допоздна.
Между тем, Карлус и Яков действительно были в это время очень далеко от Вишек…
Мы с Доуси и его телега встретим тебя на летном поле. Пусть пятница поторопится и наступает быстрее.
Отъехав от местечка верст за десять, Яков приостановил лошадей и, пустив их шагом, обернулся к приятелю:
С любовью, Джулиет
– Слушай, Карлус… Я ведь тебя обманул.
Изола — Джулиет (записка под дверью)
– Как? В чем? – отозвался этот.
Пятница — перед рассветом
– Я тебя обманул, но ты не гневися. Я тебе сказал, что мой клад зарыт тут неподалеку. Это неправда.
Милая, зайти не могу, спешу на рынок к своему прилавку. Рада, что твой друг остановится у меня. Переложила белье лавандой. Хочешь, подолью ему в кофе какой-нибудь эликсир? Выбор за тобой. Укажи глазами на рынке, и я сразу пойму, какой именно.
– А где же он?
Целую-целую-целую, Изола
– До него от Вишек верст сто…
Сидни — Софи
– Как сто! – воскликнул Карлус.
6 июля 1946 года
– Так. Он у меня на родной стороне. Около деревни, где я родился. Да ты чего же так оторопел? Не все ли равно? Лошади у нас хорошие, доедем мы исправно, хозяину заплатим вдвое, хоть даже вчетверо. Он пенять не будет. Я же тебя потому обманул, что боялся твоей лени. Скажи я тебе ехать за сто верст, ты бы, пожалуй, и отказался.
Дорогая Софи!
Я наконец на Гернси у Джулиет и готов ответить на три-четыре из дюжины твоих вопросов.
– Пожалуй, что так! – отозвался Карлус, смеясь. – Даже и теперь страшно. Сто верст! Шутка!
Во первых строках: Кит обожает Джулиет так же, как мы с тобой. Она — создание живое, сдержанно-пылкое (что не так противоречиво, как кажется) и охотно улыбается в присутствии любого из своих приемных родителей из книжного клуба.
– Ну, а теперь дело сделано. Уж едем, – весело сказал Яков. – Через сутки все будет кончено, даже деньги в тележке будут лежать. Что ж, жалеешь, что ли, что взялся мне услужить?
Девочка совершенно очаровательна: круглые щечки, круглые глазки, круглые завитушки на голове. Искушение погладить ее огромно, но мне, признаюсь, не хватает храбрости на столь явное унижение ее достоинства. Если ей кто-то не нравится, она смотрит так, что ее взгляд отпугнёт и Медею. По словам Изолы, этот взгляд Кит приберегает для жестокого мистера Смита, который бьет свою собаку, и злобной миссис Гилберт — той, что обозвала Джулиет, сказала, что та сует свой нос, и велела катиться назад в Лондон, где ей и место.
– Нет. Что ж! И то правда… Кони хорошие. Живо съездим. А коли ты хозяину заплатишь вдвое, то все равно никто в обиде не будет.
Вот тебе история про Кит и Джулиет. Доуси (о нем позже) приехал за Кит — они собрались смотреть, как рыбацкая лодка Эбена входит в гавань. Кит попрощалась, вылетела из дома, тут же влетела обратно, подбежала к Джулиет, подняла ее юбку на четверть дюйма, поцеловала коленку и снова выскочила за дверь. Джулиет была ошарашена — но потом расцвела той счастливой улыбкой, какой я никогда еще у неё не видел.
– Так ты не сердишься на меня за обман?
Когда вы встречались зимой, Джулиет показалась тебе усталой, замученной, бледной. Вряд ли ты представляешь, какими утомительными бывают интервью и чаепития, но сейчас она на вид здорова как лошадь и полна былой неукротимой энергии. Настолько, что, боюсь, ей не захочется возвращаться в Лондон — хотя она сама этого еще не понимает. Морской воздух, солнце, зеленеющие поля, цветы, небо и океан, а главное, люди — все это манит прочь от городской жизни.
– За что же? Стоит ли…
Хорошо ее понимаю. Гернси — уютное, приветливое место. Изола — хозяйка, о которой мечтаешь, когда едешь в деревню, и каких почти не бывает в жизни. Первым же утром она выволокла меня из постели помогать сушить розовые лепестки, сбивать масло, перемешивать бог знает что в огромном котле, кормить Ариэль, а потом утащила с собой на рынок покупать угря. И все это — с попугаихой Зенобией на моем плече.
Приятели припустили лошадей… Добрые кони пролетели бодро верст тридцать, но затем начали приуставать… Карлус предложил другу отдохнуть в знакомой деревушке, но Яков не согласился, говоря, что заранее решил отдохнуть и покормить лошадей в одном местечке, где у него есть родственник.
Действительно, проскакав не кормя около пятидесяти верст и достигнув местечка, Яков завернул во двор и вызвал хозяина.
Теперь — Доуси Адамc. Я пристально изучил его, согласно приказанию. Изученное мне понравилось. Он спокойный, сдержанный, надежный — господи, я будто собаку нахваливаю — и с чувством юмора. Коротко: Доуси решительно не похож на других кавалеров Джулиет, что само по себе достоинство. В нашу первую встречу он говорил мало — и во все последующие, если вдуматься, — но когда он входит в комнату, остальные явно вздыхают с облегчением. Я вот не вызываю у людей такой реакции, хотя, убей, не понимаю почему. Джулиет при нем слегка нервничает — его молчание немного давит — и, когда он вчера пришел за Кит, разроняла на подносе чайные чашки. Впрочем, Джулиет вечно все опрокидывает — помнишь мамин «споуд»?
[19] — так что это еще ничего не значит. Что касается Доуси, он неотступно следит за Джулиет своими тёмными глазами, пока она на него не посмотрит, а тогда отводит взгляд (ты оценила мою наблюдательность?)
– А, здорово… – воскликнул этот. – Твои тебя поджидают здесь уже двое суток.
Одно могу сказать точно: Доуси стоит сотни Марков Рейнольдсов. Знаю, по-твоему, я предвзято отношусь к Рейнольдсу, но ты же с ним не знакома. Он — сплошное очарование и елей и всегда добивается желаемого, это один из его немногочисленных принципов. Он хочет Джулиет, потому что она хорошенькая и «умненькая» одновременно; по его мнению, они составляют красивую пару. Выйдя за него, она на всю жизнь останется выставочным экземпляром, будет посещать театры, клубы и вечеринки по выходным и больше никогда ничего не напишет. Как ее издатель, я в ужасе от такой перспективы, а как ее друг — в отчаянии. Марк — это смерть для нашей Джулиет.
– Доброе дело, – отозвался Яков, вылезая.
Впрочем, трудно сказать, что она думает о Рейнольдсе и думает ли вообще. Я спросил, скучает ли она по нему, и Джулиет ответила: «По Марку? Наверное», — так, словно он какой-то дядюшка, не самый любимый, седьмая вода на киселе. Буду счастлив, если она начисто о нем забудет, вот только вряд ли он это легко допустит
– Кто такие тебя поджидают? – удивился Карлус.
Возвращаюсь к несущественному вроде оккупации и книги Джулиет. Сегодня днем я вместе с ней посетил нескольких жителей острова. Джулиет хотела расспросить о дне освобождения Гернси 9 мая прошлого года.
– Входи, увидишь… Народ веселый… Мои земляки, – смеясь, сказал Яков.
Что за утро то было! В гавани Сент-Питер-Порта собрались толпы. Молча, в абсолютной тишине, люди смотрели на корабли Королевского флота, вставшие на якоре в акватории. Затем войска высадились и строем замаршировали по берегу, все словно взорвалось. Объятия, поцелуи, слёзы, крики.
– Твои земляки… – проговорил Карлус, будто робея.
Многие высадившиеся были гернсийцами. Мужчины, целых пять лет ничего не знавшие о своих семьях. Можешь вообразить, как во время марша они искали глазами родных — и радовались воссоединению.
– Ну да… Подумаешь, диковину я сказал…
– Зачем они тут? Почему же ты мне ничего о них не говорил? Не сказал, что тебя тут будут ждать эти земляки?
Но самую необычную историю рассказал мистер Лебрюн, почтальон, который сейчас на пенсии. Часть британских кораблей отделилась и отплыла на несколько миль к северу от Сент-Питер-Порта, в гавань Св. Сэмпсона. Там тоже стояла толпа в ожидании, когда высаживающиеся войска минуют немецкие противотанковые барьеры и выйдут на берег. Но ворота гавани открылись, и появился не взвод солдат, а один-единственный человек, карикатура на английского джентльмена: полосатые брюки, визитка, цилиндр, зонтик, вчерашняя «Таймс». После секундной паузы шутка «дошла», толпа взревела — к человеку бросились, принялись хлопать по плечу, целовать, а потом четверо мужчин на плечах вынесли его на улицу. Люди закричали: «Новости — свежие новости из самого Лондона!» — и выхватили «Таймс» у него из рук! Кто бы он ни был, он гений и заслуживает медали.
– Зачем говорить? Вот теперь все узнаешь. Слезай!
Чуть погодя появились остальные солдаты и стали бросать в толпу шоколад, апельсины, сигареты, пакетики с чаем. Бригадир Сноу объявил: кабельная связь с Англией восстановлена, скоро можно будет поговорить с эвакуированными детьми и родственниками. А еще корабли привезли тонны еды и лекарств, парафин, корм для скота, одежду, ткани, семена, обувь!
Историй хватит на три книги — придется выбрать лучшие. Не пугайся, если Джулиет время от времени будет впадать в панику, это естественно. Задача перед ней стоит не из легких.
Карлус, сам не зная почему, в сомненье сидел на тележке и медлил слезать и входить в дом. Какое-то тревожное чувство внезапно сказалось в нем. Странный ли голос Якова или странный, будто насмешливый, взгляд хозяина двора – не известно, что подействовало на Карлуса, но он оторопел и не двигался.
Здесь я вынужден откланяться — пора одеваться к званому ужину у Джулиет. Изола облачилась в три шали и кружевной шарфик, так что надо ей соответствовать.
– Чего же ты? – весело и небрежно спросил Яков.
С любовью ко всем вам, Сидни
– Зачем ты таил все это?.. – начал было Карлус.
Джулиет — Софи
Но Яков громко расхохотался.
7 июля 1946 года
– Ты ведь робеешь. Ей-Богу, робеешь… Чего только – сам не знаешь. Что ж мы здесь тебя зарежем, что ли? Зачем? Ограбить? Что грабить? Платье твое или несколько гривен в кармане?
– Нет. А вот этих чужих коней вы угоните! – резко, сердито вымолвил Карлус. – А меня бросите здесь. Я ворочайся в Вишки и расплачивайся за тебя. А кони и телега – дорогие. Я их в три года не уплачу…
Дорогая Софи!
– Полно. Стыдно, Карлус. Ей-Богу, стыдно! А еще приятель! Вылезай-ка. Вот тебе Господь на небеси, что я лучше тебя самого украду, чем твоих коней.
Я коротко — сообщить, что Сидни здесь и о нем и его ноге можно не беспокоиться. Выглядит он великолепно: загорелый, подтянутый, совсем не хромает. Вообще-то мы выбросили его палку в океан — она, наверное, уже возле Франции.
Карлус неохотно и нерешительно вылез из тележки. Хозяин двора принял лошадей, и приятели вошли в горницу.
Вчера я устроила небольшой ужин в его честь. Готовила сама, и получилось, кстати, вполне прилично. Уилл Тисби одолжил мне кулинарную книгу для девочек-скаутов, это как раз то, что нужно, поскольку заведомо предполагается, что читатель — абсолютный пень в кулинарии, и даются ценные подсказки: «Перед тем как добавить яйца, разбейте их».
Тут на полу крепко спали и храпели двое дюжих молодцов…
Сидни наслаждается жизнью у Изолы. Вчера они просидели до поздней ночи за разговором. Изола не сторонница хождения вокруг да около, она считает, что лед между людьми следует разбивать двумя ногами со всей силы.
– Ну и мы так-то ляжем. А выспавшись, все двинемся за моим кладом! – сказал Яков. – До него отсюда еще верст сорок. А ты, Карлус, не тревожься… Не все то дурно, что удивительно…
– Когда же мы проснемся? К вечеру?
Она спросила его, обручены ли мы. Если нет, почему? Ведь ясно как день, что мы друг друга обожаем.
– Да, конечно, к вечеру. Ночью и поедем. Мое дело нельзя днем делать. Кони отдохнут, и мы тоже. Ночью проедем, на заре все дело обделаем вчетвером. Лихо обделаем.
Сидни признался, что и правда меня обожает, и сейчас, и раньше, и всегда, однако мы оба смирились с тем, что нам не суждено пожениться, ибо он гомосексуалист.
По словам Сидни, Изола не ахнула, не упала в обморок, не моргнула глазом — лишь посмотрела на него прозрачно, как она умеет, и осведомилась: «А Джулиет знает?»
– Зачем ты таил от меня, что будет еще двое помощников? – продолжал сомневаться Карлус.
Когда он ответил: да, всегда знала, Изола вскочила, бросилась к нему, поцеловала в лоб и сказала: «Замечательно — совсем как наш дорогой Букер. Я никому не скажу, можете на меня положиться».
Села на место и завела разговор о пьесах Оскара Уайльда. Правда, они чудо? Софи, признайся, тебе бы хотелось оказаться там мухой на стене? Мне — очень.
Мы с Сидни сейчас идем выбирать подарок для Изолы за гостеприимство. Я предложила купить теплую цветастую шаль, но он склоняется к часам с кукушкой. С какой стати???
– Э-эх, право… – нетерпеливо отозвался Яков. – Ложись. Спи!
С любовью, Джулиет
Сказав это, Яков разостлал свой кафтан на пол и лег. Карлус постоял минуту и сделал то же самое.
P. S. Марк не пишет, а звонит по телефону. Звонил недавно, на прошлой неделе. Связь была ужасная, мы постоянно перебивали друг друга и орали: «ЧТО?» Впрочем, суть была приблизительно ясна: я обязана вернуться домой и выйти за него замуж. Я вежливо отказывалась. И расстроилась много меньше, чем могла бы месяц назад.
«Что ж, в самом деле, я оробел. Чего же? – думал он. – Резать им меня не за что. Лошадей бы не угнали они. Так я не дам, подниму деревню… Тут у меня знакомый живет. Догоним верхами и отобьем».
Изола — Сидни
Карлус успокоился несколько, но чрез несколько минут, когда Яков уже храпел, он снова думал:
8 июля 1946 года