– Конечно, две, – торопится с ответом один ученик.
– Нет, ни одной, – возражает учительница. – От выстрела две другие улетели. Ответ неверный, он свидетельствует о примитивном направлении ваших мыслей.
– Можно мне тоже задать вам вопрос, мадам? – спрашивает тот же ученик.
– Почему нет, лишь бы по теме нашего урока логики.
– Три женщины едят на пляже мороженое. Одна лижет, другая кусает, третья сосет. Какая замужем?
– Я бы сказала, что третья.
– Нет. Правильный ответ – та, у которой обручальное кольцо. Ваш неверный ответ свидетельствует о направлении ваших мыслей».
Из скетча Дариуса Возняка «По логике вещей».
80
Смеркается, веет прохладой. У обоих побелели руки, так давно и напряженно они тянут за снасти.
Небо похоже на непрерывно меняющиеся театральные декорации. Маленький парусник все шустрее бежит навстречу ночи.
Внезапно взгляд Исидора падает на экран айфона, и он резко меняет курс, разворачиваясь левым бортом.
– Скоро мы достигнем места назначения.
– Приступ вашей прославленной интуиции? – усмехается Лукреция. – Хорошо хоть прогноз обнадеживает.
Но тут нахмурившееся небо озаряется молнией. Гремит гром, рассыпающийся на тысячи мелких молоточков. Начинается дождь.
Ленты на парусах начинают трепетать, флюгер на мачте вращается вокруг своей оси. На воде вскипают пенные барашки, издали приближаются, вздуваясь на глазах, грозные валы.
Маленькую яхту треплет буря. Волны подбрасывают ее к небесам. В ушах свистит ветер. Двое журналистов цепляются за снасти, кажется, их мчит в самую преисподнюю.
Исидор Каценберг жестом приказывает ослабить кливер. Она выполняет команду, парус опадает, она крепит снасть.
– Что теперь? – кричит она, перекрикивая ураган.
– Идем ко дну! Воды уже почти по колено!
– Я впервые на паруснике! – вопит она.
– И я!
Что?! Мне не послышалось?
– ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ?
– Я УЧУСЬ, ЛУКРЕЦИЯ!
Яхта взлетает ввысь и под адский шум летит в бездну.
От удара Исидор выпускает штурвал, и яхту начинает разворачивать, она резко кренится.
Мачта со свистом разрезает воздух и бьет Лукрецию в лоб. Журналистка оглушена, но ледяная волна приводит ее в чувство. По ее щеке ползет струйка крови.
Исидор, встревоженный сильнее, чем готов показать, торопится к ней.
– А все ваша жизненная позиция! – кричит он, пригибаясь, чтобы его не смыло волной. – Вы вечно обозлены. Вселенная отвечает вам тем же. Вы наносите удар и получаете от нее сдачу.
– Мне не нравятся ваш юмор и ваша философия, Исидор, – огрызается она, щупая шишку на лбу.
– Осторожно! Втяните голову в плечи!
Мачта пятиметровой яхты снова со свистом режет воздух. Журналистка едва не получает новый удар по голове.
– Умный человек не совершает дважды одну и ту же ошибку, – наставляет он ее под шум разыгравшейся стихии.
Их подбрасывает и роняет очередная волна. Он опять выпускает штурвал, и его волочит вперед. В этот раз по лбу достается ему. Под треск лопающихся переборок он валится на палубу.
«Кажется, я нащупал пружину юмора, – проносится у него в голове. – Лезешь с советами – получаешь ими же по физиономии. Поделом мне!»
Поднеся ладонь ко лбу, он убеждается, что тоже заработал шишку.
Перемещаясь по палубе чуть ли не ползком, они пытаются убрать парус, тянут за снасти, чтобы унять их биение на взбесившемся ветру.
Небо из темного становится черным. Теперь не видно ни зги.
Буря разгулялась не на шутку. Несколько раз яхта каким-то чудом удерживается от того, чтобы перевернуться кверху килем, двое горе-мореходов, уже без стеснения стоящие на карачках на захлестываемой водой палубе, из последних сил цепляются за все, до чего дотягиваются.
Лукрецию рвет от болтанки. Она свешивается за борт. Исидор пока еще крепится, но и ему осталось недолго.
Огромная волна грозит отправить их на дно.
Неуправляемая яхточка сама противостоит стихии.
Они шатаются, полубезумные от ветра, холода, скорости, задыхаются, захлебываются.
Внезапно дно утлой посудины пробивает вынырнувший из пенной воды острый риф.
Дальнейшее похоже на замедленное кино.
Движение разом прекращается, удар подобен взрыву.
Маленький парусник, как вставший на дыбы скакун, отправляет двух людей в полет. На свое счастье, они лишаются чувств.
81
421 г. н. э.
Кельтская Галлия. Броселиандский лес.
Римская империя терпела крах.
Римская цивилизация откатывалась, как отступающая волна, под натиском наступающих варваров, атаковавших ее одновременно на всех границах.
XVII легион, расквартированный на бретонских землях, покидал Галлию одним из последних.
Свертывая свои лагеря, офицеры оставляли для защиты провинции Кельтика от варварских вторжений обученных ими воинов, сыновей галло-римской аристократии. Саксы, уже изгнавшие бриттов из Англии, теснили их все дальше на юг, наступая с севера.
Тогда галло-римские бритты и решили избрать себе короля, который поведет их в бой. Выбор пал на лучшего стратега по имени Артур.
Тот быстро сколотил отряд из лучших воинов, получивших выучку в XVII римском легионе, и нарек их рыцарями Круглого стола, так как они собирались за столом именно этой формы. Они были кельтами, принявшими под влиянием римлян христианство. Артур выбрал в отряде двенадцать – по аналогии с Христовыми апостолами – наиболее отличившихся в боях рыцарей.
Сражения с саксами и пиктами (пришедшим из Шотландии народом, носившим название «пикти» за крашеные лица) были жестокими, но рыцари стояли насмерть.
По совету друида Мерлина Артур решил, что получит поддержку суеверного местного населения, если одержит также и психологическую победу. Друид придумал священную миссию, порученную дюжине рыцарей-апостолов: найти священный Грааль – чашу, в которую была якобы собрана кровь Христа.
Однажды рыцарь Ланселот, вернувшийся из Иерусалима, предъявил золоченую чашу. «Я нашел Грааль!» – провозгласил он. Никто не усомнился, что так оно и есть, и легенда пустила корни. Король и двенадцать рыцарей приобрели легитимность. То был апогей удачной преемственности между Римской империей и будущим королевством франков.
Но рыцари столкнулись с препятствием. Это была молодежь с кипучей кровью, с которой трудно было поладить. Рыцарь Гавейн обвинил рыцаря Ланселота Озерного в том, что тот переспал с королевой Гвиневрой, женой самого короля Артура. На поединке Ланселот убил Гавейна, и прекрасный союз соратников короля разлетелся на куски: одни стали союзниками Ланселота, другие остались преданы Артуру.
Друид Мерлин сказал королю: «Наша проблема в том, государь, что мы, одолев внешнего врага, тут же придумываем себе внутреннего. Все пороки порождаются бездельем. Твоих рыцарей пора чем-то занять».
Тут как раз вернулся из Иерусалима Галахад. Он рассказал, что наслышан об истории «второго Грааля», прозванного некоторыми фантазерами «Мечом Соломона».
– Если первый Грааль материален, – объяснил он, – то второй, Меч Соломона, сугубо духовен.
– Отлично! – ухватился Артур за подвернувшуюся возможность отвлечь рыцарей. – Отправим экспедицию на поиски второго сокровища.
В этот раз король послал в поход рыцарей Карадога, Галахада и Дагонета.
По прошествии двух лет эта троица выяснила, что и впрямь существует ларец, происходящий из храма Соломона, и «хранится в том ларце не золото, не серебро, не драгоценности, а сокровище духа, невесомое, как мысль. И зовется сия диковина Мечом Соломоновым».
Эта загадка их заинтриговала.
После полугода поисков оказалось, что ларец унес некий иудей, спрятавший его от захватчиков-ассирийцев в Греции.
Еще год ушел на то, чтобы выйти на след того иудея. Звался он Эммануилом Вениамином и укрывался в Афинах.
Рыцари устремились в греческую столицу. Там им открылось, что Эммануил передал драгоценность некоему Эпихарму, каковой Эпихарм ее тоже спрятал.
Трое рыцарей Круглого стола не унывали. Они долго изучали вопрос и в конечном счете напали на другие следы Меча Соломона. Им владел грек Аристофан, называвший его «непобедимым оружием, затыкающим рты дуракам». Следующим владельцем Меча был римский автор Теренций, бежавший от имперской полиции в Лёкат, где, видимо, его и спрятал. Он называл Меч Соломона «серпом для хвастливых голов».
Трое рыцарей-расследователей отправились в Нарбоннскую Галлию, тогда еще хранившую римские традиции, и продолжили поиски там. Рыцарь Дагонет узнал, что ларец действительно был спрятан в Лёкате, однако потом некий Лукиан, он же Люсьен Самосатский, крупный римский аристократ, увез его на северо-запад.
Велико же было их удивление, когда оказалось, что поиски приведут их практически туда же, откуда они выехали.
Теперь Меч Соломона предстояло искать… в Бретани. Таким было их сногсшибательное открытие. «Стоило так утруждаться, чтобы найти искомое у себя под носом!» – воскликнул в сердцах Дагонет, доказав тем самым, что в их троице он самый остроумный.
В конце концов, еще после года поисков, трое рыцарей смекнули, что Люсьен Самосатский спрятал Меч Соломона под менгиром в Броселиандском лесу, недалеко от того места, где король Артур добыл из скалы другой священный меч, Эскалибур.
Рыцарь Карадог, самый здоровенный, приподнял менгир и нашел под ним большой сундук. Внутри взломанного сундука оказался сундучок поменьше.
«Меч Соломона – это, должно быть, кинжал или нож», – рассудил Карадог.
На меньшем сундучке-ларце было начертано золотом на латыни: HIC NUNQUAM LEGENDUM EST
[22].
Первым вскрыл ларец Дагонет. Он достал из него свиток, который не смог перевести, ибо не знал латыни. Он протянул его Карадогу, тот прочел – и упал замертво. Галахад, прочитавший свиток через его плечо, тоже сразу умер.
Выжил один рыцарь Дагонет, спасибо его неосведомленности в латыни.
Сознавая, что в его руки попало страшное оружие, он решил спрятать ларец и основать тайный рыцарский орден Хранителей Меча Соломона. Таких набралось очень немного, всё потому, что критерием для посвящения в орден было незнание латыни.
Большая история смеха. Источник: GLH.
82
К Лукреции подлетает чайка, острый кончик клюва почти касается ее закрытых век.
Птица колеблется, она клюет совсем рядом всякую мелочь, словно проверяя реакцию. Поскольку Лукреция не шевелится, чайка наглеет и запрыгивает ей на голову. Клюв, поднесенный к уху, щиплет мочку.
В этот раз реакция стремительна. Рука прогоняет птицу. Открываются глаза.
Открыв оба глаза, молодая журналистка видит одни черные камни.
Что-либо еще трудно разглядеть из-за окутавшего остров густого тумана.
Над ней со скандальными криками кружат чайки.
По ее мнению, дело происходит утром, об этом свидетельствует светло-серый оттенок тумана и серебристое свечение вверху, там, где положено находиться солнцу.
Во рту чувствуется вкус крови. Она кое-как меняет лежачее положение на стоячее.
Сделав несколько шагов, она убеждается, что их судно выбросило на торчащую из океанской пены скалу.
– Исидор! Исидор! – зовет она.
Никто не откликается. Она рассматривает разбитую посудину, вглядывается в даль. Наконец она различает маячащую на скалистом мысу фигуру.
Это Исидор, тычущий своим мобильным телефоном в разные стороны.
– Могли бы ответить, я уже решила, что с вами приключилась беда.
– Я не слышал, – отвечает он, не оборачиваясь. – Главное, что вы живы.
Лукреция Немрод наблюдает, как он поднимает и опускает айфон. Он весь в синяках и ссадинах. Похоже, при кораблекрушении он тоже потерял сознание.
– На ваш предполагаемый вопрос «Вы в порядке, Лукреция?» ответ такой: «Более-менее, не считая синяков и ушибов». Если бы вы отреагировали на это вопросом: «По крайней мере ничего серьезного, Лукреция?», то я бы ответила: «Не беспокойтесь, Исидор, до свадьбы заживет». Так, во всяком случае, должен разговаривать джентльмен с юной леди из хорошей семьи после серьезного происшествия.
– У нас есть задачи поважнее созерцания собственного тела.
– Я бы назвала это элементарной вежливостью.
– Должен ли я напоминать, что вы сирота и что я наблюдал, как вы с решимостью дикого буйвола били в кровь физиономии робким местным селянам? Вам тоже не мешало бы пересмотреть систему общения с ближними. Когда здороваешься, необязательно втыкать каблук в живот визави.
– Это была законная самооборона, ваши «селяне» явились с охотничьими ружьями.
Он пожимает плечами и снова пытается поймать связь мобильным телефоном.
– Кое-какие сигналы есть. Мы заплыли за маяк Гран Кардино, но остров Оэдик не очень далеко. Что удивительно, этого места нет ни на одной карте.
– Вдруг это «Затерянный остров»?
– Полагаю, вы намекаете на телесериал. Увы, я смотрю по телевизору одни новости. Этого острова нет даже на карте «Гугла». Но больше всего меня удивляет вот что!
Он указывает направление, и она различает в тумане что-то круглое.
– Маяк?
– Да, вот только его не должно существовать. В моем списке бретонских маяков он отсутствует. Идемте.
Они идут к маяку, постепенно проступающему из тумана. С виду он недействующий и вообще заброшенный.
На дубовой двери красуется ржавый замок.
– Думаю, мы добрались туда, куда хотели, – сообщает Исидор, осматривая дверь.
– Это было бы странно. Велика ли вероятность, что буря выбросила нас прямиком на тот остров, который…
Исидор Каценберг молча наклоняется и подбирает с земли розовую табличку с глазом, в который вставлено сердце.
Он меня бесит, бесит, бесит.
Лукреция Немрод без всякой пользы дергает дверную ручку. Пока Исидор изучает дверь, она бьется в нее плечом и взвывает от боли.
После этого оба приглядываются к подгнившей от непогоды двери.
– Тайное общество, поклоняющееся юмору, должно действовать нестандартно…
Ее пронзает догадка.
– Дверь повешена наоборот!
Настоящая замочная скважина обнаруживается слева, рядом с ненастоящей дверной петлей. Настоящие петли замаскированы справа. Теперь достаточно толкнуть дверь с правильной стороны, и…
– Браво, Лукреция.
– Двери и замки – моя епархия, – скромно сознается она.
Кажется, он впечатлен.
Они входят, светя перед собой мобильными телефонами, и находят две двери. Одна ведет вверх, другая вниз. Принимается решение сперва подняться.
Лестница ведет на верхушку маяка. За стенкой беснуется ветер.
Лукреция ежится.
Хватит с меня дождя! Ветра, дожди, грозы… Такое впечатление, что само небо на нас обозлилось!
Исидор посещает наблюдательный пост маяка. Посередине большой фонарь с красной лампой и четырьмя оптическими линзами. Все это накрыто чехлом из стекла и меди.
Дальше, на столике, лежат карты, компасы, секстант под густым слоем пыли.
Сюда давным-давно никто не совался.
Лукреция толкает дверь, ведущую на внешнюю галерею вокруг верхушки маяка, и ее чуть не сбрасывает вниз порывом сырого ветра.
Зато от круговой панорамы у обоих захватывает дух.
– Здесь пусто, – выносит вердикт молодая женщина с взъерошенными ветром волосами.
– А что вы рассчитывали здесь найти?
– Только не говорите, будто знали, что здесь ничего нет, Исидор!
– Что поделать, знал.
– Зачем тогда было лезть наверх?
– Чтобы удостовериться. И кое-что проверить…
Исидор возвращается на наблюдательный пост, открывает дверцу сундучка и достает бутылку рома. Она отхлебывает из горлышка, он тоже.
– Я думала, ваш ром – это морковный сок, зеленый чай и миндальное молоко.
– Так и есть. – Он опять прикладывается к бутылке. – Но в исключительной ситуации…
Они молча смотрят в океанскую бесконечность. Вдали угадываются соринки-корабли.
– Почему вы так упорно отвергаете мои ухаживания, Исидор?
– Ваше заболевание можно назвать «острой брошенностью». Вас бросили родители. Эта рана не зарубцовывается. Возможна терапия, такая или иная степень обезболивания, позволяющая поддерживать нормальную связь с окружающими. Но у вас колоссальная потребность в ободрении, защите, любви. Можно сказать, болезненная. Ни одному мужчине не под силу ее удовлетворить. Вы ведь ищете отца, а так как я вас оттолкнул, вы приняли за отца меня. Любой, кто вас отвергнет, бросит вам такой же вызов.
Она слушает, не шевелясь, каждое слово проникает ей в кровь, достигает клеточных ядер.
– Если отвергающий вас мужчина сначала ведет себя по-отечески, то вы еще больше его жаждете. Ваше влечение ко мне – всего лишь желание свести счеты с жалким призраком. Потому я вас и отверг.
По крайней мере ясно.
Она сглатывает и четко артикулирует:
– А какая болезнь мучает вас, Исидор?
– Мизантропия в острой форме. Неприятие людей. Я вижу в них вялость, примитивность, влечение к заведомой падали, желательно смердящей как можно сильнее. Поодиночке они трусливы, но становятся опасными, собираясь в стаи. Порой мне кажется, что я окружен гиенами. Они любят смерть, любят смотреть на мучения соплеменников, лишены всякой морали, беспринципны, не уважают других, плюют на природу. Они считают подходящим образованием для своих детей фильмы, где пытают себе подобных, – это, дескать, «развлечение»!
Не весь мир таков. Он сгущает краски, сильно преувеличивает. Это его личный невроз.
– Итак, у меня острая брошенность, у вас – острая мизантропия. Что дальше?
Небо опять раскалывается, опять припускает дождь.
– Я отвечаю вашей потребности в отце. Вы отвечаете моей потребности примириться вопреки всему с человечеством.
– Расследование – способ обмануть тоску?
– Нет. Гроза заставила меня поразмыслить. Работая научным журналистом, я сеял своими статьями знания. Сейчас мне этого не хватает. Распространять знания, раскрывать тайны, находить неведомые истины – в этом смысл всей моей жизни. Когда я сижу взаперти у себя на водокачке, у меня ощущение, что пропадает мой природный дар. Я – гоночная машина, стоящая в гараже. В этом нет ничего хорошего. Я жестоко ошибался. Я спал. Вы меня разбудили.
Не смей раскисать, Лукреция.
– Вы хотите вернуться в журналистику?
– Я не переставал быть журналистом. Правда, за рамками журналов.
– Не понимаю.
– У меня новые устремления. Желание посвятить себя занятию, оставляющему свободу рук и позволяющему сеять знания шире, чем при работе в журнале. Что-то вроде популяризации науки, но другим способом.
– Я молчу и слушаю.
– Я буду писать романы.
– Вы шутите?
– Нельзя ли без оскорблений? Считаете, я не потяну? Наши расследования часто завершаются открытиями, которые нельзя обнародовать, так почему бы не использовать их как материал для сочинительства?
Тучи сбиваются вдали в грозный, неумолимо надвигающийся ком.
– Людям, читающим вашу правду, придется принимать ее за вымысел?
– Пусть так. Зато правда будет запечатлена. Читая, они автоматически станут задавать вопросы и размышлять.
– Жанр романа дискредитирует информацию.
– Подумаешь! Их подсознание, не участвующее в вынесении суждения, обогатится новым знанием.
– Возьмем пример – нашу историю с «недостающим звеном».
– Если бы я написал роман об Отце наших отцов, то они прочли бы, что у нас и у свиней восемьдесят процентов общих генов и что употребление этого животного в пищу – один из пережитков каннибализма. Кто знает, вдруг это изменило бы их рацион? По меньшей мере они отказались бы от копченостей.
– А история «Последнего секрета»?
– Она заставила бы их задуматься о глубинной мотивации поступков и о сидящем в каждом безумии. Они стали бы задаваться вопросом, лежащим в основе индивидуального развития: «Что же, собственно, доставляет удовольствие именно мне?»
Лукреция Немрод наблюдает за скользящими в небе и ежесекундно меняющими форму облаками.
И то правда, что же доставляет удовольствие лично мне? Он прав, мы часто заботимся об удовольствии других, наших родных, друзей, сослуживцев, начальства, соседей… Когда же мы станем доставлять радость самим себе?
– Теперь мы расследуем смерть Циклопа.
– Думаю, мы вскроем величайшую тайну того, что больше всего характеризует человека. Тайну смеха.
Звучащий в эту секунду крик чайки сильно смахивает на насмешку.
– Я говорил, почему согласился участвовать в расследовании, но пока что не услышал, что такого интересного в этом деле лично для вас, – невозмутимо произносит Исидор
– Это связано с одним случаем в моей ранней юности.
Он понимает, что надо довольствоваться этим, и, боясь, как бы в маяк не ударила молния, кричит:
– А теперь – вниз!
83
451 г. н. э.
Галлия. Близ Орлеана.
Римская империя неумолимо крошилась.
Но особенно сильному натиску подвергались ее восточные границы.
Прежний союзник римлян стал ее наихудшим врагом. Это был Аттила, вождь племени гуннов, происходившего из долины Тисы в Венгрии.
Долгое время Аттила находился в мирных отношениях с римлянами, требуя с императоров в обмен на свой нейтралитет регулярную дань.
Но случилось землетрясение, разрушившее стены Константинополя, и Аттила усмотрел в этом знак судьбы и не смог смирить желание стать, как он сам это называл, «владыкой вселенной». Он напал на полуразрушенный город.
Это нападение и другие, дальнейшие, складывались по-разному. В конце концов, отказавшись от затеи завоевать империю с востока, он весной 451 года решил собрать все свое войско, объединить силы с германцами и монголами и развернуть мощную кампанию завоевания с севера, через Галлию, историческую союзницу Рима. Одна армия вторглась туда через северо-восточную границу, вторая – через северную. На востоке Аттила взял сначала Страсбург, потом Мец и Реймс, на севере Турне, Камбре, Амьен, Бове. Города разграбили и сожгли, мужчин частью перебили, частью обратили в рабство.
Два крыла его армии должны были сойтись в Париже, но когда пронесся слух, что в городе свирепствует холера, Аттила развернул армию и двинулся на Орлеан.
В нескольких километрах оттуда он напоролся на неожиданное сопротивление. Собралась армия обороны, сумевшая его остановить.
В битве на Каталаунских полях сошлись две силы. С одной стороны, это были гунны и их германские и монгольские союзники: аламаны, остготы, вандалы, герулы, руги, паннонийцы, акациры и гепиды. Этой полумиллионной армией командовал сам Аттила.
Им противостояли галло-римляне в союзе с вестготами, бриттами, франками, аланами, бургундами, армориканами, багодами и сарматами. Их 120-тысячной армией командовал римский военачальник Флавий Аэций. Маленькая, но важная подробность: Флавий Аэций хорошо знал Аттилу. В детстве ему пришлось побывать римским заложником во дворце гуннов. Там юный римский аристократ водил дружбу с юным принцем Аттилой.
Поэтому Флавий Аэций был единственным из римлян, прекрасно знакомым с нравами врага.
Конница Аттилы ударила по галло-римлянам, стоявшим на возвышенности. Битва длилась с полудня до наступления ночи. В конце концов гунны были отброшены. Обе стороны потеряли по 15 тысяч человек.
Оправившись от шока, оба лагеря стали готовиться к следующему сражению.
Гунны взяли в плен низенького рыжего человечка в зеленом одеянии, назвавшегося бретонским друидом Лоигом.
Бритты были союзниками римлян, и Лоиг вызвал сильнейшее подозрение, тем более что говорил на нескольких языках.
Его пытал сам Аттила. Но даже в разгар страшных мучений Лоиг твердил: «Ты и есть великий Аттила? Я несколько разочарован, я думал, что ты еще более жесток, мне даже не больно, так, девчачья щекотка!»
Аттилу поразила отвага несчастного на пороге гибели. Он захохотал и решил оставить Лоига при своем дворе.
Тем временем в обоих лагерях осложнились дебаты о дальнейшей стратегии. Между союзниками галло-римлян пробежала кошка. Вестготы, потерявшие в первой битве своего короля, ушли, не желая воевать дальше. Но и среди союзников гуннов, вандалов и остготов, не было согласия. Монголы не могли сговориться с германцами. В конце концов вожди увели свои племена. Поэтому у сражения не осталось победителей: оба союза развалились.
Пришлось Аттиле отказаться от намерения завоевать Галлию. Уходя, он забрал с собой Лоига.
Тот получил официальное назначение – «королевский шут». Бритт в зеленой одежде, в дурацком колпаке, с палкой, увешанной колокольчиками, обязан был болтать во время царской трапезы и смешить гостей «комическими сценками».
Приск Панийский, византийский историк, приглашенный ко двору царя Аттилы в 449 г., признавался, что сильнее всего его поразил там «королевский шут» – бритт, говоривший на нескольких языках и развлекавший гостей удивительными историями.
Но Приск Панийский не знал, что Лоиг не только развлекал короля. Он управлял тайной сетью осведомителей и снабжал римлян сведениями о военных замыслах своего господина. Потому-то Аттила и не преуспел во всех своих последующих походах. Когда же гуннский вождь пошел в последнее крупное наступление, Лоиг стал действовать сам.
Он подложил ему на ложе синюю шкатулку с надписью на латыни.
Следующим утром Аттилу нашли мертвым.
Большая история смеха. Источник: GHL.
84
Изготовив из подручных материалов два факела, Лукреция и Исидор, светя на ступеньки, начинают спуск в глубокий подпол.
Минут через десять они оказываются на площадке, вокруг которой нет ни одной двери.
– Ума не приложу, почему я до сих пор вам доверяю, Исидор.
– По той простой причине, что вы в меня влюблены.
На это у Лукреции не находится ответа. Она светит на стену факелом, разглядывая кирпичи.
– Тут что-то есть!
– Что?
– В этом месте не такие кирпичи, как вокруг.
Она щупает стену и находит кнопку. Под железный скрежет ложная стенка отползает, открывая проход.
Они поднимают факелы.
– Думаете, мы приближаемся к Источнику Юмора? – спрашивает она.
Он, не отвечая, бодро шагает вперед.
По стенам коридора стекает вода.
– Как поживает ваша женская интуиция?
– Я родился с этим талантом.
– Вы серьезно в это верите?
– Дело не в вере, а в экспериментальном подтверждении. Пробуя свою интуицию, я обнаружил, что обладаю ею. Может, взяться за мольберт? Вдруг я еще и художник?
– По-вашему, ребенку надо предлагать разные инструменты, чтобы он определил, в чем состоит его талант?
– Совершенно верно. Так поступают тибетские буддисты: раскладывают перед ребенком десятки предметов и смотрят, какими он заинтересуется больше всего инстинктивно или интуитивно.
До них доносится какой-то шум.
Лукреция достает свой револьвер.
Исидор светит факелом в направлении звуков.
Ложная тревога: это всего лишь мечущиеся под потолком летучие мыши.
Они осторожно движутся дальше.
– Но каждое крупное достоинство сопровождается таким же крупным недостатком. Он тоже определяется экспериментальным путем.
– Какой недостаток у вас?
– Слабая память.
– И всё?
– Нет, еще я непригоден для совместной жизни – в смысле, с женщиной.
– Это я подтверждаю.
– По крайней мере я не пытаюсь впарить вам порченый товар.
Коридор расширяется.
– Мне также присуща цепкость. Вы так и не сказали мне, Лукреция, почему вас так заинтересовала гибель Дариуса.
– Его смерть меня задела. Он так упорно карабкался на вершину…
– Взобрался – и рухнул вниз. Оскар Уайльд говорил: «Когда боги хотят наказать нас, они отвечают на наши молитвы».
– Не выношу эти ваши шаблонные цитаты! Дариус был само остроумие. Он выполнял важную общественную функцию. Смех лечит, смех кормит, смех…
– Вас спас смех? – выпаливает он.
Она не отвечает.
– Юмора у Дариуса было не отнять. Эпитафия «Я бы предпочел, чтобы в этом гробу лежали вы, а не я» свидетельствует о его смелости.
– Такой юмор доступен любому. Саша Гитри сказал своей бывшей возлюбленной Ивонн Прэнтам, ставшей его женой: «Эпитафией на твоей могиле будут слова «Наконец холодна».
– …на что Ивонн Прэнтам ответила: «А на твоей – «Наконец тверд».
Исидор Каценберг одобряет кивком эту дуэль двух остроумий.
– Раз вы такой умник, то угадайте, что напишут на вашем надгробном камне, Исидор.
Он задумывается.
«Меня плохо поняли: я хотел кремации».
– Неплохо. Другие варианты?
– Давайте по очереди. Что напишут на вашем надгробии, Лукреция?
– Сейчас… «Разве я говорила, что больна?»
– Уже было, и не раз. Не засчитывается. Что-нибудь другое.
– «Наконец угомонилась».
– Ладно, один – один. Теперь моя очередь: «Лучшие всегда уходят первыми».
– «Все хорошо, что плохо кончается».
Они продолжают шутить, продвигаясь по коридору.
– Такое впечатление, что эти стены вдохновляют на юмор, – говорит она.
– Нет, это наше воображение. Мы ему верим и воплощаем в жизнь.