Она, не говоря ни слова, смотрит на меня, но я и не ожидала щедрого прощального дара. Мне просто хотелось слегка поднакрутить ей хвост.

Неожиданно она улыбается и говорит:

– Очень хорошего вам дня, миссис Ройял.

– Проктор, – поправляю я ее.

– Ах да, конечно, я совсем забыла.

В яблочко.

Потом дверь закрывается, и я не могу понять, кто из нас выиграл в этой стычке. Некоторое время хмуро смотрю на блестящую дверную панель. Что-то с этой женщиной не так. Я понятия не имею, что именно, не считая общей непривлекательной странности. Но на самом деле это не моя проблема.

Единственная разумная вещь, которую я могу сделать в ожидании звонка от Гектора Спаркса, – это вернуться в мотель, поговорить с Сэмом и, может быть, хотя бы отчасти понять, что заставляет его так нервничать.

* * *

Когда я звоню ему, он немногословен, но голос у него нормальный, да и разговариваем мы недолго. Я жду возле безупречно ухоженного газона Гектора Спаркса в течение пяти минут, пока не подъезжает внедорожник. Сэм в машине один. Я быстро залезаю внутрь и пристегиваю ремень, пристально глядя на него.

– Ты оставил их одних?

– Да, – отвечает он. – Мне нужно поговорить с тобой. Всего на десять минут, Гвен. И Ланни на страже.

– Хорошо, – говорю я, хотя на самом деле ничего хорошего нет. – Личный разговор? Это звучит подозрительно.

Он сразу переходит к сути:

– Гвен… мне надо, чтобы ты серьезно подумала об отъезде из Стиллхауз-Лейк. Потому что Миранда Тайдуэлл не собирается отступать.

– Ты говоришь так, как будто хорошо знаешь ее. – Он отвечает не сразу. – Ты ее знаешь?

Я захвачена врасплох. Я не знаю, как на это реагировать. Я, конечно, не вправе диктовать ему, с кем можно знакомиться, но эта женщина…

– Я ее действительно знаю. – Сэм говорит это тихо, и я вижу, насколько ему не хочется признавать это. – Мы познакомились после того, как я вернулся из командировки. Она встретила меня в аэропорту. Помогла заново приспособиться к гражданской жизни и… понять, как пережить смерть Кэлли.

Я чувствую нешуточный приступ ненависти – и подавляю этот приступ. Или пытаюсь подавить.

– Сэм, если вы с ней были любовниками, просто скажи уже об этом, наконец. – Я ненавижу, когда меня охватывает ревность. Но не могу и отрицать ее.

– Нет, между нами ничего такого не было, – отвечает он. – Послушай, я и раньше рассказывал о том, что был одним из той стаи преследователей, которая травила тебя в Интернете, но… это далеко не всё, что я делал и как делал. Она знает. И собирается использовать это.

– Использовать каким образом?

– Чтобы уничтожить нас, – говорит Сэм. Я поворачиваюсь и бросаю на него долгий пристальный взгляд.

– А она может?

Он лишь мимолетно косится на меня, потом сосредотачивает внимание на дороге. Мы уже поворачиваем на главную улицу. До мотеля примерно пять кварталов. Неожиданно этот путь кажется мне невероятно длинным.

– Она способна сделать всё что угодно, лишь бы заполнить ту бездонную дыру, где когда-то была ее душа, – говорит Сэм. – Это сделал с ней Мэлвин. Она опасна, Гвен. Для тебя и, быть может, для детей. Мне нужно, чтобы ты поняла это и подумала, как нам защититься от этого.

– Опасна ли она физически?

– Я не знаю, честно. Мне кажется, что я уже не понимаю, с какой стороны ждать неприятностей. Недостаточно просто приглядывать за тобой и за собой; нужно следить вообще за всем.

– Мы всегда это знали, – возражаю я. – Всегда. Триста шестьдесят, триста шестьдесят пять. – Это означает «360 градусов обзора, 365 дней в году». Наш личный шифр. И он пока не подводил нас. – Такое ощущение, что ты чего-то недоговариваешь. Я ошибаюсь?

– Нет, – говорит Сэм и делает глубокий вдох. – Еще я получил предложение от одной компании во Флориде. Им нужен частный пилот, который будет всегда наготове. Хорошее жалованье, премии за переработку, полный социальный пакет.

Мне стыдно, но первым делом я ощущаю глубокий ужас при мысли о том, что он нашел настоящую причину для того, чтобы бросить меня. Бросить нас. Я быстро загоняю этот страх внутрь и говорю:

– Поздравляю. Ты думаешь о том, чтобы принять это предложение? – Тон мой звучит обвиняюще, но я ничего не могу с этим поделать.

– Я не думал об этом всерьез. До тех пор, пока не появилась Миранда.

– Ты и вправду думаешь, что она не сможет найти тебя во Флориде? Она выследила нас даже в Стиллхауз-Лейк. – Я отворачиваюсь и смотрю на обветшавшие, выцветшие дома Вулфхантера, проплывающие за окном. Отчаяние, которое излучает этот город, действует мне на нервы. – Я сказала, что не собираюсь больше убегать.

– Я знаю, что ты это сказала. Но обстоятельства изменились.

– Разве? Ты действительно думаешь, что я боюсь какую-то рассерженную скорбящую мать сильнее, чем своего бывшего мужа, который свежевал девушек заживо? Я сказала, что не буду убегать, и я не буду. – Я говорю это жестко. Мне кажется, что сейчас я должна говорить именно так, поскольку это неопровержимая правда: если Сэм примет эту работу во Флориде, если он покинет нас… я не знаю, что это значит. Мы так старались не давать ничему имен и не навешивать ярлыки на то, что было между нами, и теперь я даже не знаю, что теряю; разве что… всё.

Я с трудом сглатываю.

– Сэм… я не могу сделать это. Только не сейчас.

– Мы можем поговорить об этом позже, – произносит он, и я понимаю, что ему тоже тяжело. Быть может, тяжелее, чем мне, если это возможно. – Ладно. Как прошло утро?

– Интересно, – отвечаю я, чувствуя невероятное облегчение от того, что мы сменили тему. – Сегодня после обеда я иду побеседовать с Верой Крокетт – вместе с ее адвокатом. У него некоторые сложности с тем, чтобы получить показания, и возможно, мне удастся ее разговорить.

– Ясно. – Похоже, он от этого не в восторге. – Значит, мы уезжаем завтра?

– Да. – Я делаю паузу. – Это нормально?

– Отлично, – отвечает Сэм. Мне почему-то кажется, что он лжет. Или, по крайней мере, подавляет в себе что-то важное. – Ланни будет рада поговорить с тобой. Я сделал всё, что мог, но разбитое сердце…

– Это то, чем должна заниматься мать? – заканчиваю я. – Вероятно.

Я не говорю, что единственным, кто действительно разбил мое сердце, был первый мужчина, которого я, как мне казалось, любила. Ничто больше не сможет сравниться с чудовищным предательством, которое совершил мой бывший муж, и уж точно ничто не причинит мне такой боли.

Хотя думать о том, что Сэм оставит нас, почти так же больно. Как и о том, что он и Миранда Тайдуэлл были… кем бы они ни были друг для друга. Я гадаю, не солгал ли он мне про то, был между ними секс или не был. Сэм не так часто лжет, но делает это на удивление искусно.

К этому моменту мы уже проезжаем «Макдоналдс», где завтракали утром, а потом сворачиваем к мотелю и паркуемся. Большинство других машин, торчавших на стоянке, уже уехали – я предполагаю, что туристы отправились в лес. Или, быть может, это были парочки, снимавшие номер на одну ночь. Двери в наши комнаты закрыты, но я вижу, что занавески в той, где поселились мои дети, слегка подергиваются. Это слегка ослабляет тугой узел у меня в груди. Сейчас мне кажется, что десять минут – это слишком долгое время для того, чтобы оставлять их одних.

У меня такое чувство, будто кругом враги, и я уже не знаю, кто эти враги.

Мы оба заговаривает одновременно:

– Сэм, я не знаю…

– Извини, что я…

Наши фразы буквально сталкиваются в воздухе, и мы оба умолкаем, ожидая, когда другой продолжит. Он молчит, поэтому заговариваю я:

– Я не знаю, хочу ли вообще сейчас думать об отъезде из Стиллхауз-Лейк. Дети – они только-только начали чувствовать себя в безопасности, а теперь… – Голос мой прерывается. Сэм кивает. – Я не говорю, что ты не должен принимать эту работу. Если хочешь, соглашайся. Я не буду тебе препятствовать.

Выхожу из машины прежде, чем он успевает придумать ответ. Я не хочу слышать этот ответ. Направляюсь прямо к двери комнаты Ланни и Коннора и стучу. Не успеваю стукнуть во второй раз, как дверь распахивается и Ланни бросается мне в объятия. Не разрывая этих объятий, я вместе с ней делаю шаг в комнату.

– Я волновалась, – говорит она и всхлипывает. – Тебя не было так долго!

– Со мной все хорошо, – заверяю я ее. Потом слегка отстраняю ее и окидываю внимательным взглядом. Она либо плакала, либо пыталась не заплакать; глаза у нее распухли, да и в целом вид довольно жалкий. Я снова обнимаю ее и глажу по шелковистым разноцветным волосам. – Ты же меня знаешь. Я тебя не брошу, даже если ты этого захочешь. Потому что я самая несносная мать в мире.

Она тихо смеется и крепче прижимается ко мне. Я смотрю на своего сына, который молча следит за нами поверх экрана ноутбука.

– Привет, приятель, – говорю я, – как дела?

– Отлично, – отвечает он. – Это же не я боялся.

– Не будь злюкой, – укоряю я его.

– Да, – говорит Ланни и поворачивает голову в его сторону, все еще прижимаясь ко мне. – Не будь злюкой, болван.

– И ты тоже. – Я слегка шлепаю ее по макушке. – Хватит обзываться.

– Она весь день так, – сообщает Коннор. – Мне все равно.

Но ему далеко не все равно. Они с Ланни были друг для друга всем, пока я торчала в тюрьме, потом под судом. И даже когда вернулась, они все равно остались близки друг другу.

Так и должно быть. Мы были одни против всего мира. Я знаю, что когда-нибудь это закончится… но не сейчас. «Это невыносимо».

– Но вообще этот город действительно странный, мам. Начался он с того, что здесь ловили и убивали медведей, волков и прочих зверей; потом тут основали железную шахту. Но в некоторых историях говорится, что тут жили банды воров, которые когда-то грабили людей и закапывали их в лесу.

– Ясно. – Я сажусь на край его кровати. – Это интересное прошлое. А что насчет более современных событий?

– Пропали три женщины, – говорит сын. Мне нравится, что он так тщательно подбирает слова. Даже в таком возрасте он называет их «женщинами», но не «девицами» и тем более не «бабами». – И еще две, помоложе, которые то ли сбежали, то ли нет. И пропавшие следы аварии! Это круто, мам, посмотри.

Коннор разворачивает ноутбук ко мне, на лице его читается нездоровый интерес. Это сайт о паранормальных явлениях; пост рассказывает о недавней страшной аварии вблизи Вулфхантера – две машины столкнулись лоб в лоб. Похоже, это видел охотник из леса на холме, но к тому времени, как он поймал прием и вызвал копов, а потом спустился вниз к месту аварии… то остовов машин не нашел. И трупов тоже. Следы шин и обломки, валяющиеся на обочине, с тем же успехом могли быть тут уже не первый день. Статья скатывается в обсуждение местной легенды о смертельной аварии в сороковых годах, когда погибло несколько человек, и с тех пор призрачная машина якобы раскатывает по этой дороге.

Странно. Марлин упоминала о «том, что осталось».

– Когда это было?

– На прошлой неделе, – отвечает Коннор. – Но уже много лет ходят истории о призрачной машине, которая ездит по той же самой дороге. Некоторые люди считают, что именно так и пропали те женщины. Может быть, они сели в призрачную машину и она увезла их куда-то…

– Ты серьезно, Коннор? – Ланни презрительно морщится. – Призраки в наши дни? Что, правда?

Я вижу, как ощетинивается мой сын.

– Можно подумать, ты не повторяла три раза «Кровавая Мария» перед зеркалом в полночь!

– Я этого не делала!

– А я видел, что делала!

– Прекратите! – На этот раз я повышаю голос, чтобы перекричать их, и сердито гляжу на них обоих, пока они не отводят взгляд. – Хватит. Спасибо, Коннор. Я не уверена, что эта призрачная машина нам чем-то поможет, но все возможно. И чтоб вы оба…

– Я хочу свой ноутбук обратно, – заявляет Ланни.

– Отлично, забирай. – Коннор фыркает: – Надо бы и тебе заняться чем-нибудь полезным, а то ты только льешь слезы из-за того, что твоя тупая девушка тебя больше не любит.

Лицо моей дочери резко бледнеет, потом так же резко краснеет. Она хватает ноутбук и выскакивает в соседнюю комнату, захлопнув дверь с такой силой, что пол вибрирует. Я поворачиваюсь к сыну.

– Ты считаешь, это было необходимо? – спрашиваю его.

– Но это правда. Она целыми днями хандрит и ведет себя так, как будто, кроме нее, никого на свете и нет. Меня уже тошнит от этого!

– Ты помнишь, что было после того, как она узнала о твоих разговорах с отцом? – спрашиваю я. – Что она сделала?

Коннор отводит глаза:

– Но это другое…

– Никаких «но». Что она сделала, когда обнаружила, что ты пошел встретиться с ним?

Голос его становится тихим.

– Она пошла за мной. Помогла мне спастись. Защитила меня.

– Она сражалась за тебя, малыш. Она – твоя старшая сестра и всегда будет защищать тебя. А ты должен защищать ее. Даже от себя самого, когда ты ею недоволен.

– Она первая начала.

– Сейчас ей больно. Так что прости ее за это, ладно?

Коннор кивает и скрещивает руки на груди. Жест защиты, но я знаю своего сына и вижу: он думает. И сожалеет. Крепко обнимаю его и шепчу ему «спасибо».

– И все равно она глупая, – ворчит он.

– Ей положено иногда быть глупой. Как и тебе. Но сейчас мне нужно, чтобы ты ее поддерживал, понимаешь? Спасибо тебе за то, что нашел все это. Оно нам пригодится. – Я понятия не имею, каким образом это может пригодиться, но собрать побольше сведений о Вулфхантере, вероятно, не помешает. Если Марлин действительно что-то видела – что-то настоящее, – то нам уже есть что искать. – Послушай, я пойду проверю, не надо ли поговорить с Ланни. Хорошо?

Он кивает. Я выжидательно смотрю на Сэма, и тот говорит:

– Знаешь, Коннор, я собираюсь добыть нам обед, и мне пригодится лишняя пара рук. Пойдем, прокатимся.

– Ладно. – Коннор слезает с кровати и идет за ним. Закрывая дверь, Сэм бросает на меня взгляд. Я артикулирую: «Спасибо», – и он кивает. Нам многое нужно обсудить, но его любовь к моим детям для меня бесценна.

Стучу в межкомнатную дверь. Не получив ответа, выхожу наружу и открываю дверь другого номера собственным ключом.

Ланни сердито фыркает и резко поворачивается на бок, спиной ко мне. Я закрываю дверь и спрашиваю ее:

– Ты не хочешь поговорить об этом со мной?

– Зачем? Тебе наплевать.

– Ты знаешь, что это неправда, солнышко.

Она тихо всхлипывает, и я притворяюсь, будто не слышу этого. Мое сердце болит за нее, но в то же время я понимаю, что она должна пройти через это. Нарастить броню, необходимую, чтобы защититься от следующего удара, и следующего…

Когда я ложусь на кровать рядом с ней, она поворачивается и прижимается ко мне, и я глажу ее по волосам и говорю, что все будет хорошо, и Ланни плачет, словно ребенок, разбивший коленку. Наконец она всхлипывает в последний раз, и я спрашиваю:

– Ты разговаривала с Далией сегодня?

– Нет, – говорит она. – Не совсем. Она просто позвонила мне – не по «Скайпу», как обещала, а теперь… теперь она даже не сможет ничего написать мне. Ее мама… ее мама не хочет, чтобы я была рядом с Далией. – С трудом сглатывает. – Это потому, что она не хочет, чтобы Далия была лесбиянкой?

– Не знаю, – говорю я ей. – Может быть. Но, может быть, это не имеет к тебе никакого отношения. Может быть, это из-за меня и этого документального фильма. И если это так, мне очень, очень жаль, Ланни. И я сделаю все, что смогу, чтобы изменить это к лучшему, ладно?

Она сглатывает слезы, кивает и минуту спустя бормочет что-то, чего я не улавливаю. Я переспрашиваю ее, и она говорит уже отчетливее:

– Как я могла когда-то любить своего отца? Что со мной не так? Как я могла это делать?

Я крепче обнимаю ее.

– Он был твоим отцом. Мы все любили его… по крайней мере некоторое время. Тьма у него внутри принадлежала только ему, и нам неоткуда было знать, что она там есть. С тобой всё так. Понимаешь?

– Понимаю. – Ланни встает и идет в ванную. Я слышу, как она сморкается, умывается, а когда возвращается, вид у нее уже более уверенный. – Извини.

– Всё в порядке. Мне жаль, что ситуация сейчас не очень хорошая. Хотела бы я знать, как ее исправить.

Дочь испускает длинный, прерывистый вздох.

– Мне нужно что-то сделать, чтобы от этого отвлечься. Можно я пойду с тобой? Я не хочу оставаться здесь.

– Нет, Ланни. Я собираюсь посетить тюрьму.

Она вскидывается:

– Ты имеешь в виду – повидать Веру Крокетт?

Я жалею, что вообще сказала об этом.

– Да. Но…

– Я могу помочь!

– Нет, солнышко, извини. Я не думаю, что тебе разрешат.

– Но я могу быть твоей ассистенткой! Я могу делать заметки и все такое.

– Нет, – говорю я ей твердо.

– Серьезно? Серьезно? Теперь ты просто велишь мне сидеть здесь и ждать, словно… словно я еще ребенок! Вроде Коннора. Ви – моя ровесница, мама! И ей нужна помощь. Я хочу помочь!

– И сможешь помочь, – говорю я. – Обещаю. Но не…

– Я иду с тобой, – прерывает меня Ланни. – И это не обсуждается.

Вздрогнув, я понимаю, что мне знаком этот тон. Именно его я использую, чтобы положить конец спору. Ланни встает с кровати, идет в ванную и закрывает дверь. Я слышу, как течет вода. Она принимает душ.

Потом раздается стук в запертую межкомнатную дверь. Я открываю и вижу Сэма и Коннора, нагруженных едой. Это, конечно, фастфуд – в городе больше ничего нет, кроме одной маленькой столовой, которая, похоже, обслуживает только местных.

Я не намереваюсь брать с собой дочь. Ни за что на свете.

А потом, когда я наполовину съедаю свой гамбургер, звонит мой телефон, и я отхожу в сторону, чтобы ответить на звонок Гектора Спаркса.

– Я договорился о беседе, – говорит он мне. – Детектив Фэйруэзер был не очень доволен, но я считаю это хорошей идеей. Ви с большей вероятностью даст нам какие-либо сведения, если будет чувствовать себя комфортно, – а с вами ей, похоже, более комфортно.

Я делаю вдох и прежде, чем успеваю подумать как следует – и передумать, – выпаливаю:

– Со мной будет моя дочь.

– Ваша дочь?

– Атланта. Ей пятнадцать лет, она примерно одного возраста с Верой. Я думаю, что ее присутствие может оказаться полезным; возможно, оно успокоит Ви.

– Вы… э-э… не беспокоитесь о том, что ваша дочь может услышать то, что скажет Вера?

– Она слышала и худшие вещи, – заверяю я его. – Поверьте мне.

– Что ж, я точно не захотел бы, чтобы моя дочь участвовала в подобном. Но… речь идет о жизни такой же юной девочки. Они почти наверняка решат судить Ви как взрослую. И в Теннесси не отменена смертная казнь.

– Мы будем там вместе. Хочу пояснить: моя дочь будет молчать. Говорить буду я. Она моя… ассистентка.

– Понимаю, – соглашается адвокат. – Спасибо, мисс Проктор. Ваша помощь очень важна. Нас ждут у входа в окружную тюрьму в три часа дня. Ехать туда примерно полчаса. Я встречу вас там.

Я проверяю время. Час дня. Потом оборачиваюсь и смотрю на свою семью. На Сэма, который улыбается каким-то словам Коннора и с неподдельной любовью смотрит на моего сына. На Ланни, которая демонстративно ворчит из-за того, что в ее гамбургере слишком много латука; с кончиков ее волос все еще капает вода. На Коннора, который, судя по сиянию в его глазах, говорит о чем-то, чем он страстно увлечен.

– До встречи, – говорю я мистеру Спарксу.

Надеюсь, что я поступила правильно. И сейчас могу лишь молиться о том, чтобы я не совершила серьезной, быть может, смертельной ошибки.

10. Гвен

Сэм сразу соглашается, что мы должны поехать все вместе, и пока все собираются, он рассчитывается с администрацией мотеля. Честно говоря, Сэм как-то слишком охотно съезжает отсюда, но этот мотель и мне кажется угнетающим. Коннор нашел местечко – коттеджный отель – под названием «Вулфхантер-ривер-лодж» неподалеку от леса; это звучит мило и выглядит более уютно.

Фотографии не лгут. Коттедж расположен примерно в пяти милях от Вулфхантера; это скромных размеров строение в деревенском стиле, с большими комнатами, из окон открывается великолепный вид на лес, а приветливый владелец, похоже, искренне раз нашему приезду. Когда мы вселяемся в наши смежные комнаты, Сэм отводит меня в сторону, чтобы поговорить.

– Я беру Ланни с собой на этот допрос, – говорю я ему первым делом. – Поверь мне. Я думаю, это важно, иначе не сделала бы этого. Сейчас Ланни нужно чувствовать себя полезной.

Я вижу, что Сэму это не нравится, однако он смиряется с этим – похоже, тут есть что-то еще.

– Дай мне свой телефон.

Я в замешательстве подчиняюсь, и он протягивает мне другой, новенький. Я смотрю на него, хмурясь. Еще один «расходный» мобильник.

– Что это?

– Пора сменить телефоны, – говорит Сэм. – Может быть, у меня легкая паранойя по поводу этих киношников, но мы уже довольно давно не меняли номера. Ты мне веришь?

– Конечно. Детям тоже?

– Да. Я уже заменил их сотовые. Внес туда номера, которые им могут понадобиться, плюс оба этих. У тебя в телефоне уже есть мой номер, Коннора, Ланни, Кец, Престера, Хавьера, Майка и твоей мамы.

– Наверное, нужно еще добавить номера Спаркса и Фэйруэзера, – говорю я. – На всякий случай.

Сэм отдает мне мой телефон обратно, я добавляю номера в контакт-лист и возвращаю ему свой старый телефон.

– Ты избавишься от них? – спрашиваю. Он кивает. – Сэм… что не так?

– Не сейчас, – говорит он, глядя на мобильник, который держит в руках. – Поговорим об этом вечером.

Я проверяю время. Он прав: если я хочу успеть в тюрьму вовремя, нужно хватать Ланни и мчаться туда немедленно. Если, конечно, считать, что указания Спаркса точны. Я стучусь в межкомнатную дверь, и мне открывает Ланни. Она заново нанесла макияж и выглядит куда более спокойной, чем прежде.

– Пора ехать?

– Если ты готова.

– Я готова. – Она оглядывается через плечо и понижает голос: – Кстати, Коннор извинился.

– Он не хотел задеть тебя. Во всяком случае, не так сильно.

– Знаю. – Дочь вздыхает: – Общаться с ним – все равно что обниматься с перекати-полем.

– С тобой тоже.

Ланни усмехается, и я не могу не улыбнуться в ответ.

– Это семейное, – заявляет она. – Только ты больше похожа на клубок колючей проволоки.

– Чертовски верно, – отвечаю я и поднимаю кулак, предлагая стукнуться. Ланни закатывает глаза. – Что, это уже не круто?

– Просто поехали, – говорит она. – Коннор сказал, что Сэм возьмет его на прогулку в лес.

– Ты уверена, что не хочешь пойти с ними, вместо того чтобы…

– Вот еще! Я же накрасилась.

Ланни права: если пройти всего полмили по такой жаре, то все эти тщательно нанесенные тени и подводка превратятся в размазанную потную маску.

– Тогда поехали.

Всю поездку до окружной тюрьмы меня терзают сомнения в принятом решении. Какой бы сильной и смелой ни была моя дочь, она еще не взрослая. Если прошлый год и все наши разборки с «Авессаломом» и моим бывшим мужем чему-либо меня научили, так это тому, что мои дети отважны и умны, но не всегда поступают мудро. И безопасно.

И, вероятно, они набрались этого от меня.

Тюрьма округа выглядит более солидно, чем полицейское управление Вулфхантера, и прежде чем получить разрешение припарковаться, я предъявляю документы охраннику; он просматривает их, возвращает мне и жестом велит проезжать. На парковке стоит еще минимум тридцать машин; большинство выглядят довольно побитыми жизнью. Я как можно ровнее встаю в первый ряд и поворачиваюсь к дочери.

– Итак, – говорю, – теперь ты должна воспринимать все происходящее всерьез, понимаешь? Это не игра. И то, что мы собираемся сделать, – не самое безопасное предприятие.

Она медленно кивает:

– Знаю.

– Точно знаешь? – Я всматриваюсь в ее лицо. – Я не шучу с тобой, Ланни. Ты должна делать то, что скажу тебе я или охранники или адвокат. Никаких споров, никаких колебаний. Если возникнут какие-то проблемы, ты должна просто убежать и найти безопасное укрытие и ни в коем случае не задерживаться ради меня. Понимаешь?

Я вижу, что это ее пугает. Хорошо. Мне нужно, чтобы она сейчас боялась. Дочь ничего не говорит, лишь еще раз кивает.

– Ладно, – говорю я. – Идем. И не заставляй меня жалеть о том, что я согласилась на это, хорошо?

Мы проходим через раскаленную парковочную площадку к тяжелым дверям окружной тюрьмы. Оказавшись внутри, попадаем в хорошо освещенный вестибюль с пугающе массивной стойкой, которая тянется через всё помещение. Стойка сделана из старого дерева, и не столь давно к ней добавлена стена из пуленепробиваемого стекла, тянущаяся от столешницы до потолка. Открыто только одно окошко, и впереди нас стоит очередь из четырех человек. Движется она медленно.

Я нигде не вижу ни Гектора Спаркса, ни детектива Фэйруэзера. Мы получаем пропуска – хотя женщина за конторкой бросает на мою дочь долгий оценивающий взгляд – и усаживаемся на скамью. Довольно скоро выкрикивают номера, обозначенные на наших пропусках, и мы направляемся к двери в конце конторки; замок на двери жужжит. На табличке указано: «Открывать только при подаче звукового сигнала. Автоматически включается сирена!» Я гадаю, как часто им приходится выслушивать вой сирены. Наверное, достаточно часто, чтобы повесить такую табличку. В коридоре нас ждет детектив Фэйруэзер. Он действительно выглядит недовольным, а когда видит рядом со мной Ланни, на лице его появляется раздражение. Однако потом он усилием воли прогоняет это выражение и кивает нам обеим.

– Здравствуйте еще раз, мисс Проктор. Кто это с вами?

– Ланни, – отвечаю я.

– Ее ассистентка, – говорит дочь, словно подзадоривая его возразить что-нибудь. Следователь окидывает ее долгим взглядом, потом снова смотрит на меня, явно снимая с себя всю ответственность и возлагая ее на меня.

– Это не место для детей, – говорит он.

– Странно, ведь вы держите здесь девочку точно такого же возраста, – отвечаю я. – Моя дочь может оказаться полезной, если мы хотим, чтобы Ви действительно поведала о том, что случилось в том доме.

– И вы считаете, что вашей дочери следует это слышать?

Я даже не моргаю.

– Гарантирую вам, детектив, с ней все будет в порядке.

По крайней мере, Фэйруэзер не утруждает себя дальнейшими спорами. Не то чтобы он мог запретить ей доступ, даже если б захотел, потому что как раз в этот момент в коридоре за его спиной появляется Гектор Спаркс. Адвокат одет в рубашку с короткими рукавами, без пиджака, но все равно выглядит так, словно ему жарковато.

– А вот и вы, – говорит Спаркс и умолкает. Я вижу, как он оценивающе смотрит на мою дочь, стоящую позади меня. – Проходите сюда. Время посещения ограничено.

– Чем? – спрашивает Ланни, опередив меня.

– Моими встречами с клиентами, – отвечает Спаркс, и это странно слышать: несомненно, остальные дела, которые он ведет, не могут быть столь же срочными, как дело пятнадцатилетней девушки, которой, возможно, грозит смерть. Но прежде чем я успеваю спросить, он поворачивается и идет прочь. Мы следуем за ним. Детектив Фэйруэзер остается на месте.

– Я поговорю с вами позже, – бросает он мне вслед, и я поднимаю руку, давая понять, что услышала его. Если он попытается позвонить мне на сотовый, то ничего не добьется; мне нужно будет самой позвонить ему. На самом деле так для меня даже предпочтительнее.

Мы идем по длинному прямому коридору к запертым воротам; по левой стороне тянутся кабинеты – голые комнаты без окон, только рабочие столы и шкафчики для каталогов, абсолютно ничего, допускающего хоть какую-то человечность. Даже ни одного календарика с какой-нибудь пушистой игрушкой, ни одной семейной фотографии. Я полагаю, что это логично: создает строгую деловую обстановку и не предполагает никаких личных связей, которые могут возникнуть у персонала – особенно с заключенными.

Но это угнетает.

Подойдя к воротам, мы нажимаем кнопку звукового сигнала и ждем, пока охранник, стоящий по ту сторону двери, пропустит нас. Это похоже на шлюзовую камеру: по ту сторону находятся еще одни ворота, а охранник сидит в будке из пуленепробиваемого стекла. Округ может быть маленьким и бедным, но копы не желают рисковать. Пройдя за вторые ворота, мы видим справа длинный ряд камер. В первой из них я замечаю пожилую женщину в неоново-желтом спортивном костюме, которая лежит на койке лицом к стене и, похоже, спит.

Вера Крокетт находится во второй камере.

Она сидит на узкой откидной койке-кровати, но, увидев нас, медленно поднимается. Смотрит на Гектора Спаркса, потом переводит взгляд на меня. Потом на Ланни, которая стоит чуть дальше от решетки. Не буду лгать: девочка выглядит сломленной. Я узнаю этот взгляд, в котором оцепенение в равных долях смешано с тупым непониманием. Ее темные волосы спутаны и всклокочены, а глаза у нее самого чистого зеленого цвета, какой я когда-либо видела. И в них нет ничего. Я не знаю, во что она впутала нас, и сейчас не рискну даже строить догадки.

Охранник, сопровождавший нас до камеры, говорит:

– Итак, вы все трое, отойдите назад, к дальней стене. Стойте там.

Я с радостью вижу, что Ланни немедленно подчиняется; отстаю на нее на полшага. А вот Гектор Спаркс словно не слышит указаний. Охранник направляется к камере Ви, намереваясь отпереть ее, но останавливается и повторяет сказанное лично адвокату. Спаркс присоединяется к нам у стены.

У меня возникает чувство, что ему, возможно, в первый раз велели это сделать.

– Вот что сейчас будет, – объясняет нам охранник, стоя рядом с камерой Ви. – Я открою ее камеру, надену на заключенную оковы, и мы проследуем впереди вас в допросную комнату. Вы должны постоянно держаться в десяти футах позади меня. За вами наблюдают видеокамеры. Если нарушите правила, то будете немедленно сопровождены наружу.

– Мы понимаем, – говорю я.

– В допросной комнате ее кандалы будут пристегнуты к столу. Вам не разрешается заходить на ту сторону стола, передавать заключенной какие-либо предметы и прикасаться к ней. Мои указания вам понятны?

– Да, – отвечаю я, и моя дочь вторит мне. Спаркс некоторое время колеблется, но в итоге тоже подтверждает согласие.

Мы делаем так, как велено. Я иду первой; не хочу, чтобы Ланни от волнения сделала что-нибудь не то или чтобы Спаркс в своей самоуверенности решил, будто адвокатский статус делает его исключением из правил. Поэтому они идут позади меня, и я старательно слежу за тем, чтобы всю дорогу между пятками охранника и носками моей обуви оставалось не менее десяти футов коридора. Это довольно легко отслеживать, потому что на пол через каждые десять футов нанесены отметки. Охранник останавливается у очередных ворот, и я застываю на месте, чувствуя, как Ланни едва не врезается в меня.

– Эй, милашка, – доносится голос из камеры справа от нас, – ты просто персик сладкий!

Ланни смещается ближе ко мне. В мягком, врастяжечку, южном говоре женщины звучат резкие интонации, и у меня нет сомнений в том, что она обращается к моей дочери.

– Судя по виду, ты не прочь поразвлечься.

Не глядя на узницу, я говорю:

– Заткнись, а то я тебе язык через задницу вытяну.

– Да успокойся ты ради бога, сучка драная, – мрачно отвечает женщина.

Я оглядываюсь на нее. Это белая женщина с непричесанными высветленными волосами, вся какая-то помятая и неухоженная, тощая, как скелет в медицинском кабинете. Не требуется особого воображения, чтобы понять – она тут за наркотики.

– Сядь, – приказываю я ей. Должно быть, арестованная различает нечто в моем голосе или в моем взгляде, потому что сразу поднимает руки и отходит от решетки. Я бывала в тюрьме. Я понимаю, как это работает.

Ворота в конце коридора отворяются. Охранник проводит Ви в тамбур, а нам приходится ждать.

Никто больше не окликает мою дочь.

Пройдя через двойные ворота, мы оказываемся в крыле для допросов, поделенном на маленькие комнаты. Ви находится в первой из них; цепь от ее ножных кандалов пристегнута к кольцу в полу, а цепь от наручников пропущена через толстый металлический крюк на ее стороне стола.

Охранник снова повторяет нам правила – голос у него невыразительный и скучающий, – потом выходит и запирает дверь. С нашей стороны стола стоят три стула. Я занимаю тот, что дальше всех от двери, и усаживаю Ланни посередине. Ви просто смотрит на меня, потом на Ланни; Спаркса она игнорирует, будто его вовсе не существует. Но под этим я вижу намек на некое движение. Может быть, злость. Или надежду. Нечто глубокое и инстинктивное.

– Мисс Крокетт, я Гектор Спаркс, мы уже встречались, – начинает адвокат. Никакого ответа, словно Ви оглохла. – Я разговаривал с вами, но вы притворялись, будто не слышите. Я подумал, что следует привести кого-то, кто вам уже знаком, чтобы они помогли нам обоим в этом деле.

Неожиданно Ви переводит взгляд на него и говорит:

– Уходите.

– Он не может, – говорю я ей. – Он твой адвокат. Если он уйдет, нам тоже придется уйти.

Ей это не нравится – я вижу, как на ее лице мелькает раздражение; потом оно снова становится пустым.

– Отлично, – говорит она и откидывается назад. Ее цепи громко лязгают о стол. Смотрит Ви куда-то вверх, на потолок. Я жду, но она больше не произносит ни слова.

– Ничего, если я задам тебе несколько вопросов, Ви? Я хочу понять, что случилось с тобой и твоей мамой, – говорю я.

– Вы слышали, – отвечает она, по-прежнему глядя куда-то поверх моей головы. – Я знаю, что вы слышали всё, что случилось.

– Только часть – после того как ты позвонила мне. Мне нужно узнать, что было до того.

Ви на долю секунды встречается со мной взглядом, потом смотрит на Ланни.

– Это ваша дочь? – Голос у девушки тихий, на удивление обычный.

– Да, – говорю я. – Она помогает мне сегодня.

– И что делает?

– Записи, – отвечает Ланни, лезет в свою сумку и достает ручку и бумагу. Проставляет дату. Руки у нее дрожат, но голос совершенно спокойный. – Продолжай.

– Вы откуда-то не отсюда, – произносит Ви с бархатисто-гладкой, уникальной теннессийской растяжечкой, которой нет ни у меня, ни у моей дочери. – Откуда?

– Мы не сможем долго говорить с тобой, – вмешиваюсь я, когда Ланни открывает рот. Я не хочу, чтобы эта девушка-заключенная знала о нас больше, чем это необходимо. Так, на всякий случай. – Что произошло в тот день, когда погибла твоя мать, Ви? Просто расскажи мне про тот день, как ты его помнишь, – допустим, начиная с того, как проснулась утром.

Я говорю так мягко, как только могу, потому что пытаюсь поверить: это странное безразличие Ви вызвано потрясением и травмой, и я не хочу усугублять их. Полагаю, что полицейские были далеко не так заботливы.

Ви не говорит ничего. Совсем ничего. Только мотает головой и смотрит вниз, на свои ноги. Спутанные волосы падают вперед, затеняя ее лицо.

– Обещаю тебе, я попытаюсь помочь, – говорю я еще мягче. – Ничто из того, что ты скажешь, не будет рассматриваться в суде как признание; это нужно только твоему адвокату, чтобы он мог защищать тебя. Все будет хорошо. Ты можешь мне доверять.

Если Ви и слышит меня, то никак этого не проявляет. Она слегка раскачивается, словно ивовая ветка на холодном ветру, и я чувствую, как у меня по позвоночнику ползут мурашки.

Потом Ланни неожиданно говорит:

– Это неправильный вопрос, верно?

Я бросаю на нее взгляд, в котором, как я надеюсь, явственно читается: «Не вмешивайся». Но ее слова, как ни странно, действуют. Ви снова поднимает на нас взгляд. Нет, на Ланни. Она даже убирает с лица несколько прядей.

– Ты права. Я не просыпалась, потому что даже не ложилась спать. Я была не дома, а на вырубке у реки.

– У какой реки? – спрашиваю я.

– Вулфхантер-нивер, тут другой реки нет.

– Ты была там с кем-то еще? – уточняю.

– Нет, – отвечает Ви, и я понимаю, что это ложь, потому что взгляд прозрачно-зеленых глаз смещается куда-то в сторону, а потом снова устремляется на мою дочь. Мне не нравится этот взгляд. Совсем не нравится. – Ну, может быть, там были и другие, но мы не обращали внимания друг на друга. Мы занимались своим делом, вот и всё.

– Каким своим делом? – спрашивает Ланни. Я прикусываю язык, чтобы не сказать ей «молчи» – по моим прикидкам, если она будет молчать, мы вообще ничего не добьемся.

Но даже Ланни в ответ на свой вопрос получает лишь вялое пожатие плеч, обтянутых тюремной униформой.

Гектор Спаркс внимательно следит за всем этим. Он смотрит на Ви Крокетт поверх очков – пристально и весьма заинтересованно, судя по выражению его лица. Честно говоря, мне от этого слегка неуютно. Ви полностью игнорирует его – как будто долго практиковалась в этом.

– Тогда расскажи мне о том, что было предыдущим вечером, – говорю я, – и до тех пор, пока ты не нашла свою маму.

Я полагаю, что она совсем замкнется в себе, но вместо этого она говорит:

– Я пошла на вырубку. Тайлер принес «окси» [11], который купил у какой-то бабки – ей деньги были нужны. Мне тоже перепало. Шерон принесла большую бутылку виски и еще водку. Мы зажгли костер и сидели вокруг, кайфовали. Дикки предлагал мет, но эту дрянь я не употребляю. – На миг в ее голосе пробивается гордость. – Потом Тайлер сказал, что за «окси» я должна отсосать ему, вот же падла… После этого я валялась у костра, от «окси» и виски мне захреновело, поэтому я осталась. Когда меня перестало мутить, Тайлер и Шерон уже ушли и костер погас.

Я чувствую, как вздрагивает моя дочь, когда ее ровесница так небрежно упоминает о сексуальных действиях.

– И что ты делала после этого? – спрашиваю я. Снова пожатие плечами, еще более вялое, чем прежде.

– Пошла в школу, отсидела несколько уроков, – отвечает Ви. – Потом стало скучно.

– И куда ты отправилась?

– Никуда.

– Вулфхантер не такой уж большой. Здесь почти некуда пойти. Постарайся вспомнить.

Вера закатывает глаза.

– Какое-то время ошивалась на заброшенной стекольной фабрике. У меня там припрятан спальный мешок и еще кое-что на те случаи, когда мне не хочется идти в школу.

Я полагаю, что «кое-что» означает или таблетки, или алкоголь, или то и другое разом.

– Ты видела там кого-нибудь еще?

– Нет.