– Отпуск.

– Как мило, – замечает бледнолицая практичная дама. Ты сразу понимаешь, что она не фанатка отпусков, вероятно, считая их бесполезной тратой времени. – Вы здесь одна?

– Да.

– И вы из Штатов? Или из Канады?

Ты все еще не понимаешь, что им от тебя нужно.

– Из Флориды. – Это правда.

– И сколько рассчитываете здесь пробыть?

– Не знаю. – Ты рассчитывала вернуться через десять дней, но теперь тебе совершенно непонятно, как это устроить.

Татуированный парень с бледной практичной дамой переглядываются, и дама кивает. Судя по всему, решение принято.

– У нас к вам предложение, – говорит татуированный парень.

– Предложение? – В твоем повторе это слово звучит так, словно значит что-то незаконное.

– Мы предлагаем вам работу, – подхватывает бледнолицая практичная дама. – Пожалуйста, выслушайте нас.

– Хорошо, – осторожно соглашаешься ты. У тебя нет ни денег, ни возможности их достать. Ты и не помышляла о работе, но теперь это кажется логичным и даже необходимым.

Дама прокашливается, словно собираясь изречь нечто крайне важное.

– Я – личный секретарь актрисы, играющей в фильме главную роль.

Она ждет, пока ты как-нибудь выразишь, насколько впечатлена этим фактом.

– Хорошо, – говоришь ты.

Дама смотрит на тебя изучающе, и твой спокойный ответ ей явно нравится.

Татуированный парень перехватывает эстафету:

– Я не знаю, известно ли вам, как устроены съемки фильма, но у больших звезд есть дублеры. Дублеры помогают подготовить кадр, чтобы мы были уверены, что освещение и углы съемки точно настроены, прежде чем на площадке появится сама звезда. Это дает несколько преимуществ. Во-первых, мы уверены, что она или он не переутомится… в данном случае речь идет о «ней». Во-вторых, мы ограничиваем количество зевак, у которых есть время распустить слух о ее появлении. Если звезда выйдет на площадку с самого начала, то каждый прохожий получит возможность раструбить об этом в твиттере, и мы и оглянуться не успеем, – тут он резко повышает голос, – как соберется целая толпа.

Бледнолицая практичная дама смотрит на парня неодобрительно и нетерпеливо. Наверное, это ее обычное выражение. Когда он поднимает на нее взгляд, она улыбается.

Тебе любопытно, какое отношение все это имеет к тебе.

– Наверное, вам любопытно, какое отношение все это имеет к вам, – произносит бледнолицая практичная дама.

Ты пожимаешь плечами, словно тебе интересно их слушать, но совершенно все равно, зачем они тебе все это рассказывают.

– Айви, молодой женщине, которая выполняла роль дублерши, пришлось срочно улететь домой, – говорит татуированный парень.

– Она вряд ли сможет вернуться, – добавляет бледнолицая практичная дама.

– Мы все – из Марокко, и у нас нет никого похожего на звезду фильма ни цветом кожи, ни ростом, ни объемами, но вы могли бы нам подойти, – говорит татуированный парень.

– Нам продолжать? – спрашивает бледнолицая практичная дама.

– Да.

Они оба вздыхают с облегчением.

– Прекрасно, – говорит татуированный парень. – Представляю, как странно вам все это слушать. Мы были в полном отчаянии, но тут увидели вас, и…

Бледнолицая практичная дама обрывает его на полуслове. Ей некогда слушать про отчаяние, особенно теперь, когда выход почти найден.

– Я могу спросить, какой у вас рост? – спрашивает она.

– Пять футов семь дюймов[17].

Татуированный парень бросает взгляд на практичную даму. Она сообщает, что рост актрисы – пять футов и шесть с половиной дюймов[18].

– Это будет… – с помощью большого и указательного пальцев марокканец прикидывает расстояние в полдюйма.

– Еще меньше, – отвечает деятельная дама.

Парень, явно привыкший к метрической системе, смыкает большой и указательный пальцы.

– Подойдет, – говорит он практичной даме.

– Да, думаю, подойдет, – отвечает она.

Дама поворачивается к тебе. Внезапно ты снова становишься собеседницей в разговоре.

– На площадке вам придется носить обувь на плоской подошве.

– И парик, – добавляет татуированный парень, обращаясь к бледной практичной секретарше. Потом он обращается к тебе: – Волосы у вас немного коротковаты и недостаточно темные. К тому же, действие происходит в шестидесятые. Это исторический фильм. Парик будет кстати.

– Да, – соглашается бледнолицая практичная секретарша. – Пусть берет парик Айви. Я сообщу костюмерам. – Она берет айфон и набивает заметку. – Может быть, у вас есть вопросы о работе?

У тебя нет вопросов. Эта работа тебе нужна.

– Да. Парочка.

Они оба с выжиданием смотрят на тебя.

– Когда мне приступать?

– Скорее всего, вы встретитесь с ней сегодня во второй половине дня. Просто чтобы познакомиться, – говорит бледнолицая практичная секретарша. – К сожалению, я не знаю, сможете ли вы сегодня познакомиться с режиссером. Он улаживает личные дела.

Татуированный парень бросает на нее взгляд и улыбается. Ответной улыбки не происходит. Тебе любопытно, какого рода личные дела улаживает режиссер.

– Вы встретитесь с телохранителями, – продолжает секретарша. – Они должны о вас узнать.

– Возможно, вы видели, как они сопровождают ее по отелю, – замечает татуированный парень.

Ты киваешь. Тебе хочется спросить про зарплату – когда и сколько, и уже почти открываешь рот, как деятельная секретарша тебя опережает:

– Вам будут платить наличными. Это долгая история.

У тебя отвисает челюсть. Ты закрываешь рот.

– Пятьсот долларов в день, в конце каждой недели, – продолжает деятельная дама. – За эту неделю выйдет меньше, потому что она наполовину уже прошла.

Вероятно, она приняла выражение твоего лица за тревогу или озабоченность, поскольку тут же добавляет:

– И, разумеется, мы покроем затраты на проживание. – И тут она хмурится. – К сожалению, наш бюджет не позволяет оплатить вам проживание в «Ридженси».

– И куда я перееду? – Обратно в «Золотой тюльпан» тебе дороги нет.

– Рядом есть отель, называется «Гранд», – говорит татуированный парень. – Он не особо грандиозен, но съемочная группа живет там. Нам выделили пол-этажа.

Ты мыслишь на удивление четко – спасибо заплыву, надо думать, – и просчитываешь все на два хода вперед. Ты знаешь, что не сможешь въехать в этот новый отель под именем Сабины. И под именем Ривз тоже не сможешь. Ты не можешь въехать туда ни под каким именем – ведь у тебя нет паспорта. Тебе нельзя даже разговаривать с персоналом за регистрационной стойкой. Но у прежней дублерши наверняка был номер, и она наверняка его освободила.

– Это все слишком сложно, – говоришь ты. – Мне нужно собрать все вещи, выехать из своего отеля и снова возиться с регистрацией в другом? – Ты делаешь большие глаза, словно это явно за гранью твоих возможностей, тебе нужно заставить их поверить, что ты привыкла к праздности, и все эти перемещения в пространстве и работа станут для тебя непривычными испытаниями.

Практичная секретарша глотает наживку.

– Мы пришлем кого-нибудь забрать ваш багаж. И его просто отнесут в старый номер Айви. Разумеется, там сделают уборку. Никакой регистрации. В отеле к нам очень хорошо относятся. Мы предоставлены самим себе.

Значит, никакой регистрации. Невероятное облегчение.

– Наверное, вам интересно, сколько дней мы будем нуждаться ваших услугах, прежде чем вы сможете вернуться домой или отправиться в следующий пункт своего назначения? – интересуется практичная дама.

Этот вопрос тебе в голову не приходил.

– Да, конечно.

– Съемки продлятся еще три недели, – говорит татуированный парень.

– Иногда придется задерживаться допоздна, но каждую неделю у вас будет два выходных, – добавляет деятельная дама.

– Три недели, – рассеянно повторяешь ты.

Они оба пристально смотрят на тебя. Ты – их последняя надежда. Ты понимаешь, что нужно повысить ставки, но у тебя ничего нет, ты не в том положении, чтобы торговаться.

– Это укладывается в мой график, – отвечаешь ты, словно у тебя есть график.

– Прекрасно, – восклицает татуированный парень. Он воспрянул духом.

– Теперь осталось вас познакомить, и чтобы она решила, что вы с ней сработаетесь, – говорит бледнолицая практичная секретарша. Она бросает взгляд на телефон и прокручивает сообщения. – О, ничего себе. Что-то поменялось. Она может встретиться с вами через двадцать минут в холле десятого этажа.

– В холле десятого этажа?

– Он на десятом этаже. Туда нет доступа посторонним, – добавляет она и встает. Практичные каблуки не прибавляют ей роста.

Ты встаешь, по-прежнему завернутая в полотенце. Прежде, чем обменяться рукопожатием с каждым из них, ты вытираешь об него мокрую ладонь.



Ты возвращаешься в раздевалку и ложишься на массажный стол лицом к потолку. Ты настолько счастлива, что можешь думать.

Тебе нужно было перестать использовать имя Сабины Алис и ее кредитку. Эта работа позволит тебе это сделать.

Тебе нужно было убраться из этого отеля, где стало сложно находиться без удостоверения личности. Эта работа позволит тебе это сделать.

И тебе заплатят.

Ты скатываешься с массажного стола. Чтобы гарантированно получить работу, тебе нужно постараться как можно больше походить на эту знаменитую актрису. Ты заметила, что предыдущая дублерша, та, которую тебе предстояло заменить, которую ты видела в слезах – почему же она плакала? – ходила в джинсах с рубашкой и туфлях на каблуках. Вероятно, ростом она была ниже знаменитой актрисы, и каблуки это компенсировали; тебе же нужна обувь на плоском ходу.

Ты достаешь из чемодана сандалии с ремешками металлического цвета (ты положила их туда на случай, если окажешься в пустыне или на пляже), джинсы, которые в Марокко ты носить не собиралась, и черную хлопчатобумажную рубашку. Ты заметила, что знаменитая актриса часто носит черное. В начале кинокарьеры она снималась в авангардных независимых фильмах и, наверное, хочет, чтобы публика об этом не забывала.

Ты одеваешься и встаешь перед зеркалом, чтобы нанести тональный крем, который купила в косметическом магазинчике в Касабланке. Твоя кожа. Если бы только эти отметины-ямки были расположены таким образом, чтобы образовать звезду. Это было бы даже интересно. Это бы тебя устроило. Но вместо этого… Вот причина, по которой большую часть своей жизни ты бегала или плавала. Вот причина, почему ты в конце концов стала всерьез заниматься прыжками в воду. Ныряние позволяло тебе сделать лицо практически невидимым. Все, что имело значение, это фигуры, которые выделывало твое тело в промежутке между прыжком с вышки и погружением в глубину. К тому времени, как ты выныривала за глотком воздуха, судьи уже определялись с баллами. Твое лицо не имело никакого значения.

Закончив одеваться, ты смотришься в зеркало. Один раз, чтобы убедиться, что одежда в порядке, и еще один – чтобы убедиться, что ты выглядишь психически нормальной. И в третий раз – чтобы проверить, насколько ты на нее похожа. Стягиваешь волосы назад в конский хвост, чтобы они не лезли в глаза, и потому что видела такую прическу на Айви. Она собирала волосы в хвост, чтобы было легче надевать и снимать парик.

Перед зеркалом ты дважды тренируешься произносить имя племянницы.

– Ривз Конуэй. Ривз Конуэй. – И потом предложением: – Привет, меня зовут Ривз Конуэй.

Это имя тебе подходит. Больше, чем твое собственное.

Ты засовываешь чемодан под массажный стол, потому что не знаешь, куда еще его положить. Берешь из стопки полотенце и накрываешь им чемодан.

Ты выходишь из раздевалки и ждешь лифт. Когда лифт приезжает, заходишь внутрь и нажимаешь кнопку десятого этажа.

Двери лифта открываются, и ты оказываешься прямо в холле. Низкие диваны, огромный телевизор и международные газеты на столиках делают из него миниатюрную копию холла на первом этаже. Но единственный человек в этом холле – бармен. Он стоит за барной стойкой, уставленной большими, подсвеченными сзади бутылками и вазами с апельсинами.

Бармен приветствует тебя по-английски и по-французски. Ты просишь стакан газированной воды, садишься на один из мягких диванов и ждешь. Тебя беспокоит, что, сидя лицом к лифту, ты выглядишь слишком озабоченной, словно готовишься броситься навстречу знаменитой актрисе, едва тот откроется и она выйдет в холл. Пересаживаешься на другой диван.

Бармен приносит тебе высокий узкий стакан с газированной водой, и вкус у нее такой освежающий, что ты уже знаешь, что попросишь еще один. Так в этих странах все и устроено: стаканы слишком маленькие, и тебе всегда хочется пить. В доме, который ты делила со своим мужем, чашки были размером с суповую миску, но твоя жажда и там была неутолима.

Двери лифта так и не открылись, но знаменитая американская актриса уже в холле. До тебя доходит, что она просто живет на этом же этаже. Внезапно она оказывается прямо перед тобой. Она вся сияет, словно проглотила лампочку или целое солнце, и оно светится изнутри. Она хрупкого телосложения, прямо куколка. Глаза у нее цвета влажного мха, а волосы темнее, чем в других фильмах. Челки у нее раньше не было, и ты предполагаешь, что ее отстригли специально для этих съемок. Скулы у актрисы широкие, а нос узкий. Тебе приходится прилагать усилия, чтобы не пялиться на нее в упор.

– Привет, – говорит актриса.

Вот так, запросто. Привет.

Вставая, ты ударяешься коленом о стеклянный кофейный столик. Но не подаешь виду.

Ты жмешь актрисе руку и говоришь, что тебя зовут Ривз, и она говорит, как зовут ее, что на мгновение кажется тебе смешным. Вряд ли кто-нибудь в мире не знает, как ее зовут.

Телохранители поблизости: один уже встал рядом с барменом, второй – у лифта. Они настолько бесшумны, что появились внезапно, словно фокусники. Один – латинос, а второй – бледнолицый с рыжими волосами. Вместо того, чтобы смотреть на тебя в открытую, они наблюдают за тобой краем глаза. Знаменитая американская актриса никак не выдает, что заметила их присутствие. Ты предполагаешь, что они работают на нее уже не один год.

Актриса элегантно плюхается на диван. Ты видела ее изображение миллионы раз, но оно все равно для тебя в новинку. Ты тут же понимаешь, что значит харизма. Ты не можешь отвести взгляд от черт ее лица – они намного мельче, чем ты ожидала, – и от ее кожи – такой гладкой кожи ты никогда не видела. На ее лице нет ни малейшего изъяна, кроме ямочки на левой щеке, когда она улыбается своей очаровательно кривоватой улыбкой. Эта ямочка знаменита. Тебе любопытно, застрахована ли она.

– Откуда ты? – спрашивает она.

– Родилась во Флориде, потом переехала в Нью-Йорк, а сейчас снова живу во Флориде.

– Обожаю Нью-Йорк.

– А ты? – Задавая встречный вопрос, ты уже знаешь, что она живет в Лос-Анджелесе.

– Я из Лос-Анджелеса.

Ты киваешь, словно получив новую информацию.

– Я тут задолбалась по самое не могу.

– Работала допоздна? – Вот вы и разговорились. Вы с ней уже разговариваете.

– Да, снимали до часу ночи. А потом я вернулась домой, и моему долбаному ревнивцу парню вздумалось устроить разборку.

Ты, конечно же, знаешь, кто ее парень. И размышляешь, стоит ли ей тебе это рассказывать.

– Сочувствую. Хуже не бывает.

– Ведь правда же? У тебя кто-нибудь есть?

– Гм, нет, – тебя застали врасплох. – У меня все наоборот.

– Расстались врагами? – Она забирается на диван с ногами и наклоняется в твою сторону. Она похожа на актрису в фильме, которая разыгрывает интерес. Ты не можешь понять, сколько в ее интересе искренности, а сколько игры. Тебе приходит в голову, что, возможно, она и сама не смогла бы точно сказать. Может быть, для нее граница между жизнью и игрой очень тонка.

– Мы с мужем разводимся. Я решила от него уйти.

– И давно?

– Пару месяцев назад… или около того. Не помню точно. – Прошло ровно девять недель.

– И вы точно разводитесь?

– Да. Я подала заявление. Мы ни за что на свете не… – ты подыскиваешь слово повежливее, – не помиримся.

– Ого. Круто, что это ты от него уходишь.

– Я никогда так об этом не думала. Тут больше подходит слово «мучительно». – И даже это слово и близко не передает силу боли, которую ты испытываешь.

Актриса скрещивает ноги в другую сторону. Задавая очередной вопрос, она снова наклоняется к тебе:

– У вас есть общие дети?

«Общие» – это слово тебя преследует. У вас было так мало общего.

– Нет, – отвечаешь ты, зная, что она скажет, что тебе повезло.

– Ну, тебе повезло.

Ты киваешь, на мгновение вспоминая малышку сестры. Ривз.

– Ты разводишься, но ты на плаву. Теперь это для тебя в прошлом.

– Думаю, да. – Ты не торопишься сказать, что практически каждый день тебе кажется, что ты уходишь под воду. – Мне бы хотелось не испытывать к нему такой адской злости. От того, что он сделал, у меня такое чувство, будто я провалила какой-то грандиозный экзамен. По мнению тех, кто нас знает, – и даже тех, кто не знает, – это мое фиаско. Это так ужасно и так унизительно.

– Унизительно? Ничего подобного. Если бы это был мой развод, я бы ходила и приговаривала: «Эй, знаете, что? Мне еще тридцатник не стукнул, а я уже развожусь! И моя жизнь продолжается. Съели, ублюдки?»

Ты вспоминаешь, что читала про ее любовь к сквернословию.

– Съели, ублюдки? – бормочешь ты себе под нос.

Актриса смеется. Это смех от души. И такой жуткий. Настоящий гогот. Ты вряд ли слышала его в ее фильмах. Ты бы заметила.

– Думай об этом так, Ривз. Все боятся развода, но ты решилась. Ты перешагнула через это и теперь можешь жить дальше.

– Я могу жить дальше, – повторяешь ты.

– Я бы вышла замуж только для того, чтобы развестись и покончить с этим.

Ты не можешь удержаться от смеха и хохочешь от души. Знаменитая американская актриса намного интереснее, чем ты ее себе представляла.

– Ты права.

– Если бы я была на твоем месте, я бы как можно скорее снова вышла замуж, чтобы можно было развестись во второй раз.

Актриса смотрит тебе через плечо, задерживая взгляд. Ты оборачиваешься. Она смотрит на бармена, местного парня лет двадцати пяти. Тот натирает стакан, который и без того блестит, и ставит его обратно на полку.

– Он симпатичный, – говорит она.

– Не урод, – соглашаешься ты. – Думаешь, он бы на мне женился?

– Непременно. Ты разрешишь мне устроить для тебя девичник в кружевном нижнем белье? Обожаю кружевное нижнее белье. Но бабушкины хлопчатобумажные трусы тоже ношу. По настроению.

В комнату входит бледнолицая практичная секретарша и видит, как ты смеешься, а знаменитая американская актриса гогочет. Тебе любопытно, привыкла ли секретарша к этому ужасному смеху. Тебе любопытно, можно ли вообще к нему привыкнуть.

– Я опоздала? – спрашивает секретарша, бросая взгляд на часы. И сама отвечает на свой вопрос: – Это вы обе пришли рано. – Вид у нее встревоженный.

Секретарша садится на стул между двумя диванами, на которых сидите вы со знаменитой американской актрисой.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает она актрису.

– Маленький кофе, – отвечает та, и практичная секретарша машет рукой, подзывая бармена, и заказывает два кофе.

– Тебе уже лучше, чем было утром? – спрашивает практичная секретарша. Она как минимум лет на двадцать старше знаменитой американской актрисы, и смотреть, как она заботится о ком-то настолько моложе себя, немного неловко.

– Еще не отошла. – Актриса смотрит на тебя и приводит обоснование: – Мой долбаный парень постарался.

Практичная секретарша бросает на актрису укоряющий взгляд.

– Что? – недоумевает та. – Я ей уже все рассказала.

Лицо практичной секретарши напрягается.

– Я ей доверяю, – заявляет знаменитая американская актриса.

– Спасибо, – вставляешь ты, потому что это звучит как комплимент.

– На здоровье, – отвечает актриса и смеется своим странным смехом.

Ты улыбаешься из боязни, что, если этого не сделать, на твоем лице отразится беспокойство, которое у тебя вызывает этот ужасный смех. В ответ она улыбается своей широкой, известной всему миру улыбкой, и у тебя возникает чувство, что ты попала в один из ее фильмов. Всякий раз, когда она так улыбается на экране, человек, которому улыбка адресована, тут же попадает под ее чары.

Бледнолицая практичная секретарша прокашливается.

– Кто-нибудь из вас хочет с ней поговорить? – спрашивает она, обращаясь к охранникам.

Ты почти забыла про охранников. Теперь тебе понятно, как знаменитая американская актриса может вести себя так, словно их не существует.

Охранники неуверенно переглядываются, но потом тот, что с рыжими волосами, отвечает: «Да».

Бледнолицая практичная секретарша вместе со знаменитой актрисой пересаживаются на другой конец дивана, и секретарша достает расписание, чтобы его обсудить.

На мгновение ты оказываешься в одиночестве. Но тут подходит рыжеволосый телохранитель и усаживается напротив тебя. Его не назвать крупным мужчиной; на нем мешковатая коричневая кожаная куртка, и ты уверена, что он носит ее, чтобы казаться массивнее. Второй охранник продолжает наблюдать за дверьми лифта, барменом и тобой.

Рыжеволосый охранник пристально смотрит на твою голую левую руку и спрашивает, замужем ли ты.

Ты отвечаешь, что разводишься.

Охранник спрашивает про мужчину, с которым ты разводишься, и ты отвечаешь, что тот остался во Флориде и что это ты от него ушла.

– Домашние животные? – уточняет он, выдавая, что слышал разговор про детей, – иначе зачем ему сразу перескакивать на домашних животных?

– Когда-то у меня была черепаха. Но мне приходилось каждый день кормить ее на обед салатом. Слишком много мороки.

Охранник кивает.

– Я как раз изучаю черепах. Слоновых галапагосских, Дарвина и эволюцию.

– Да вы поклонник Дарвина.

– Ну, так далеко я бы заходить не стал, – возражает он, словно ты действительно затронула больную тему. – Все согласны, что Дарвин был прав, считая эволюцию постепенной, но меня больше увлекает «взрывное» видообразование. – Он смотрит в сторону, но продолжает следить за тобой краем глаза.

– А что это такое? – спрашиваешь ты, не потому, что тебе действительно интересно, а потому, что хочешь успешно пройти собеседование и считаешь, что для этого стоит поддержать разговор, позволяющий этому парню чувствовать себя загадочным.

– Еще этот процесс называют «прерывистым равновесием». Знакомо?

Не знакомо.

– Вроде. Напомните?

Охранник выпрямляется на диване, словно дает интервью для документального фильма.

– В ходе эволюции есть периоды, когда виды находятся в состоянии покоя, потому что им незачем меняться. Но потом, обычно из-за изменений в окружающей среде, им приходится быстро приспосабливаться. Вот так и получаются новые виды.

– Каких изменений в окружающей среде? – Будучи двойняшкой, ты всегда интересовалась взаимодействием природы и воспитания. К тому же, поддерживая разговор на эту тему, ты избегаешь личных вопросов.

– Здорово, что вы спросили. Приведу пример, – он делает паузу, словно выбирая, какой пример привести. – Возьмем какой-нибудь вид птиц, например, тех красавцев, которыми я сейчас интересуюсь. Они тропической расцветки, с оранжево-бело-синими крыльями. В общем, они существуют уже тысячи лет и гнездятся на определенных деревьях. Забыл, как эти деревья называются, – добавляет он, и его рука сжимается в кулак.

– Ничего страшного. Продолжайте.

– Итак, дерево, на котором они устраивают гнезда и откладывают яйца, внезапно оказывается поражено бактериями. И начинает гибнуть. Что тогда делать птицам?

До тебя доходит, что это вопрос.

– Найти другое дерево?

Он тычет в тебя пальцем, словно читает лекцию перед классом, и ты – студент, давший верный ответ.

– Но что, если эти новые деревья выше, и птицам нужно уметь выше летать, чтобы отложить яйца? Что произойдет?

Ты уже открываешь рот, но тут понимаешь, что на этот раз ответа не требуется.

– Им приходится приспосабливаться. Их крыльям нужно больше силы. Особи со слабыми крыльями вымирают, а остальные приспосабливаются, и вид выбирает крылья с большим размахом, чтобы долетать до дерева, откладывать яйца и выводить птенцов. – Охранник бросает взгляд в окно холла десятого этажа «Ридженси», словно надеясь увидеть пролетающих мимо оранжево-синих птиц.

Ты следуешь за его взглядом и смотришь на отравленное смогом небо, где нет ни одной птицы.

– Экстремальные условия требуют радикальных изменений. По крайней мере, если хочешь выжить.

– Потрясающе.

Охранник встает.

– Я провалила собеседование?

– Вовсе нет. Я разбираюсь в людях. Вы, Ривз, – честный человек.

Ты не знаешь, смеяться тебе или плакать от такого заявления, но, поскольку собеседование явно подошло к концу, ты просто киваешь.

– Что ж, – изрекает практичная секретарша, не любительница хранить молчание. – Ключ от номера у меня.

– О, отлично, – отвечаешь ты как можно небрежнее.

– Она переселяется в номер Айви, – поясняет секретарша актрисе. Она вручает тебе карту и называет номер комнаты в «Гранде». Ты засовываешь карту в передний карман джинсов и заталкиваешь поглубже. Ты хочешь быть уверена, что она ни в коем случае не выпадет. – Кто-нибудь из вас может ее проводить? – обращается бледнолицая практичная секретарша к охранникам. И потом к тебе: – Может быть, вам нужно полчаса, чтобы собрать вещи?

Твой чемодан уже собран и спрятан под массажным столом в раздевалке бассейна.

– Этого должно хватить.



Ты поднимаешься на лифте обратно к бассейну и достаешь чемодан из-под массажного стола. Какое облегчение, что он все еще там. Все двадцать пять минут просиживаешь у бассейна в одежде, а потом встречаешься в холле десятого этажа с рыжеволосым охранником. Тот берет чемодан за ручку; у чемодана есть колесики, но охранник предпочитает его нести. Ты не выезжаешь из «Ридженси». Ты просто уходишь. Если отель когда-нибудь получит запрос по поводу списания с карты Сабины Алис, тебя вспомнят как женщину, которая выразила неудовольствие по поводу внешнего вида съемочной группы и в номер которой прислали шампанское.

Вы переходите улицу и заходите в холл «Гранда», и охранник всю дорогу несет чемодан в руке. Он доводит тебя до твоего номера и открывает тебе дверь.

– Спасибо, – благодаришь ты. Тебе хочется убедиться, что он ушел. Ты больше не хочешь обсуждать эволюцию.

Номер стандартный, без роскошеств, как в «Ридженси». Из окна лучше видно сцену-ракушку, которую ты видела из предыдущего номера. И тут до тебя доходит, что сцена-ракушка – это часть фестиваля «Джазабланка». Джазовое трио играет что-то экспериментальное, и сцена окружена маленькой толпой мужчин в кожаных куртках с повисшими у них на локтях подружками. Они все явно не уверены, нужно ли им танцевать, поэтому слегка покачиваются из стороны в сторону. Твое внимание возвращается в комнату. Горничная здесь уже побывала, поэтому от Айви не осталось никаких следов. Тебе хотелось бы узнать о ней что-нибудь. Мусор, конечно, уже выбросили.

На письменном столе тебя ждет большой конверт с именем «Ривз Конуэй».

Ты вытряхиваешь из конверта содержимое и обнаруживаешь маленькую пачку бумаги. Вроде бы это сценарий, но распечатанный в миниатюре. Он размером в одну четвертую обычного листа бумаги, словно для фильма, который снимают мини-люди в мини-мире.

На верхней странице написано: «Другая дверь», – до сих пор ты не знала, что это название фильма. Дальше указано время выхода каждого актера и участника съемочной группы на съемочную площадку. Ты ищешь свое имя. Его нет. Ищешь заново. Потом натыкаешься на имя ребенка своей сестры. Как странно. Тебе уже нужно узнавать это имя как свое собственное.

В семь утра перед «Грандом» тебя будет ждать «транспорт», который отвезет тебя в «Калифорнию, в Касабланке». Знаменитая американская актриса не появится до двух часов пополудни, и то только на грим.

Пока ты листаешь страницы, звонит телефон.

Это секретарша знаменитой американской актрисы.

– Вы получили шпаргалку?

Ты понятия не имеешь, о чем она говорит, но тут твой взгляд падает на скрепленные степлером странички, которые ты держишь в левой руке.

– Да, – отвечаешь ты.

– Хорошо. Значит, вы в курсе, что завтра за вами заедут в семь утра.

– Да, и я еду… в Калифорнию?

– Ну, не смешно ли? – отвечает секретарша очень серьезным голосом. – В Касабланке есть богатый район под названием Калифорния, там такие же большие дома, как на Беверли-хиллз, пальмы и все такое. – По ее тону ты понимаешь, что эта информация для нее смертельно скучна. – Его нашли только на прошлой неделе, но для «Другой двери» лучшего дома не найти.

Секретарша вешает трубку, и ты листаешь странички, которые, как ты теперь знаешь, называются «шпаргалкой». Тебе приходит в голову, что ты понятия не имеешь, о чем этот фильм, кроме того, что видела до сих пор: молодая американка входит в отель. Шпаргалка не особенно помогает. В ней написано, что в первой сцене, которая снимается на следующий день, главное действующее лицо, Мария, приезжает в дом семьи Карима в Касабланке.

Ты понятия не имеешь, кто такой Карим.

В этой сцене Марию приветствует мать Карима, и встреча получается немного слезливая. Нельзя сказать наверняка, но ты догадываешься, что в Америке Мария с Каримом были парой, но сейчас – по причинам, о которых в мини-выдержке из сценария не говорится, – Карим мертв. Потом на обед приходит лучший друг Карима, и между ним с Марией возникает симпатия, которую им приходится скрывать от Каримовой матери.

Ты перечитываешь шпаргалку дважды. И понимаешь, почему знаменитая американская актриса согласилась на эту роль. Она ей подходит и к тому же удивит зрителей, потому что с ней актриса возвращается к тому, с чего начинала, к независимому кино. Однажды ты прочитала утверждение одного кинокритика, что фильм никогда не может быть лучше сценария, но ты никогда не могла с ним полностью согласиться. Именно поэтому ты его и запомнила. В данном случае тебе кажется, что фильм может выйти лучше сценария. Она – хорошая актриса.

Ты смотришь из окна номера на площадь внизу. Вечернее выступление заканчивается. Люди расходятся от центральной сцены во всех направлениях. Для тебя, наблюдающей сверху, они образуют распускающийся цветок. Или взрывающийся фейерверк.

Завтра ты поедешь в Калифорнию.



Семи еще нет, но ты уже стоишь у входа в «Гранд». В твоем расписании написано: «Семь утра – транспорт на площадку», но что такое «транспорт» – такси, автобус, самолет? Ты видишь большой белый автобус с арабской вязью на боку. У передней двери стоит мужчина с серебристой папкой-планшетом, и ты подходишь к нему.

– Вам в Мекнес[19]? – спрашивает он.

– Нет, мне в Калифорнию.

Он пристально смотрит на тебя.

– Это экскурсионный автобус, который ходит в Мекнес дважды в неделю.

– О, мне нужно в Калифорнию. И только сегодня.

– Мы не едем в Калифорнию.

Ты киваешь, словно и так это знала, и возвращаешься на скамью перед отелем.

Подъезжает микроавтобус, и к тебе подходит мужчина с волосатыми руками и гладким лицом и представляется водителем, который отвезет тебя на площадку.

Водитель открывает боковую дверь микроавтобуса, и ты проскальзываешь на сиденье в первом ряду. Он возвращается на водительское сиденье, оставив дверь открытой. Целых пять минут вы сидите молча.

– Мы ждем кого-то еще? – в конце концов спрашиваешь ты.

– Да, двух человек.

– О, – изрекаешь ты. Ты сидишь в припаркованном микроавтобусе и не знаешь, чем тебе заняться.

Ты снова перечитываешь шпаргалку. Обращаешь особое внимание на мизансцены. Ты уже выучила свои реплики наизусть, хотя и знаешь, что, скорее всего, от тебя этого не требуется. По сути, это не твои реплики. Тебе приходится себе об этом напоминать. За вечер ты начала думать о персонаже Марии как о гибриде себя самой и знаменитой американской актрисы. В твоем представлении она – некто третий, ваше общее творение.

– Наверное, вы – новая дублерша! – громыхает чей-то голос. Ты оборачиваешься и видишь, что в микроавтобус садится индус лет за сорок.

Он представляется продюсером фильма, а ты представляешься своей племянницей.

В микроавтобус садится еще один мужчина, продюсер-американец с избыточным весом, козлиной бородкой и в дорогих на вид очках. На вид ему лет двадцать пять. Минуту послушав его речь, ты решаешь, что столько ему и есть. Наверное, он недавно получил доступ к своему трастовому фонду и теперь пытается пробиться в кинобизнес.

Водитель, чьего имени ты не поняла, закрывает дверь микроавтобуса.

– Вперед, в Калифорнию!

– Не все фильмы снимаются в Калифорнии, – бормочет себе под нос бенефициар трастового фонда.

Ты подумываешь сказать ему, что это название района Касабланки, напоминающего Калифорнию, но удерживаешься, потому что не хочешь оскорбить его и, вероятно, сразу нажить себе врага.

– Калифорния – это название района в Касабланке, – говорит продюсер-индус.

Молодой продюсер-американец молчит, а значит – он этого не знал. Как он мог этого не знать? Возможно, его используют ради денег, а все решения принимаются без его участия.

Тебе точно не удалось полностью скрыть, что замечание продюсера-индуса тебя позабавило. Молодой продюсер-американец с вызовом смотрит на тебя своими двадцатипятилетними глазами.

– Что случилось с другой дублершей? – спрашивает он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Почему никто не сказал мне, что у нас новая дублерша?

– Вы не слышали про скандал? – спрашивает индус. Он явно наслаждается словом «скандал». – Она в кого-то втюрилась.

– На площадке? – уточняет продюсер-американец. Он раздосадован, что про любовную интрижку ему тоже не рассказали. Этому молодому человеку никто ничего не рассказывает.

– Я слышал, что она флиртовала с сотрудником отеля в Марракеше, – говорит тощий продюсер-индус. – Тому вздумалось, что это любовь, и он поехал за ней в Касабланку. Ее пришлось отправить домой, потому что она не могла сосредоточиться на работе и потому что ее муж собрался подавать на развод.

– Если муж, который остался дома, собирается с ней развестись, она могла бы остаться здесь, верно? – замечает молодой продюсер-американец.

Ответа американец не ждет, вместо этого наклоняясь вперед и строго вопрошая водителя:

– Мы опаздываем?

– В Касабланке на дорогах всегда пробки, – признает водитель.

– Но вы же знаете, куда ехать, да?

– Да, я знаю этот район. В Калифорнии на улицах не везде есть указатели.

– Офигеть.

Согласно твоему расписанию, поездка от отеля до Калифорнии должна занять пятнадцать минут. Прошло уже двадцать, а вы проехали десять кварталов, от силы двенадцать.

– Почему никто не заложил время на местные пробки? – спрашивает молодой продюсер-американец, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Я вырос в Лос-Анджелесе. Там все всегда закладывают время на пробки.

Остаток поездки продюсер-американец проводит на телефоне, выясняя, как сильно опаздывает каждый участник съемочной группы и насколько съемки отстали от графика.

– Мне важно это знать, – неустанно повторяет он в телефон.

Продюсер-индус молча набивает сообщения. Ты предполагаешь, что его переписка посвящена сплетням про предыдущую дублершу.

Водитель микроавтобуса заблудился. Через каждый квартал он останавливается, чтобы узнать у местных, как ему доехать до пункта своего назначения. Глядя в окно, ты видишь, что он прав, ни на одной улице нет табличек с названиями.

Наконец водитель находит нужную улицу. Ты понимаешь, что вы приехали куда надо, по огромным фурам для реквизита и выездного ресторанного обслуживания, небольшим фургонам и множеству микроавтобусов, подобных тому, в котором сидишь ты сама. Все дома в этом районе огромны, у некоторых есть охрана. Должно быть, сейчас время для мусульманской молитвы, потому что все охранники замерли в поклонах, сидя на земле. Тебе любопытно, используют ли воры хоть изредка то преимущество, которое получают на время молитвы охранников.

Дом, где проходят съемки, с великолепной изогнутой лестницей у входа и огромными вазонами, полными ярких цветов, действительно напоминает особняки в Беверли-хиллз. Это первые цветы в Касабланке, попавшие тебе на глаза. Ты входишь в дом, практически не замеченная никем из съемочной группы, потому что тебя никто не знает, при этом тебе никто не препятствует. Все считают, что у любого входящего есть на это право.

Ковры уже скручены в тугие рулоны и свалены у стены, камера с операторской тележкой установлены, монитор тоже. Ты считываешь правильные термины для этого оборудования с наклеенных на него этикеток с названиями на арабском и на английском.