– Вы как? – спрашивает он, не дожидаясь ответа. Он сообщает тебе, что сегодня кое-что будет по-другому – тебе предстоит участвовать в настоящих съемках.

– Что? – Открывшаяся перспектива тебя ничуть не воодушевляет. Ты думаешь про сестру. Окажись она на твоем месте и услышь эту новость, она была бы на седьмом небе. Она бы уже строчила сообщения друзьям, звонила матери. Она обожает бахвалиться перед матерью, и, может быть, именно из-за этой ее склонности тебе всегда казалось, что мать любит тебя больше нее. Но это не точно. Недавно тебе хотелось поделиться с матерью подробностями вашего с сестрой разрыва, но ты удержалась. Ты даже подумывала вместо Марокко полететь в Аризону, навестить мать с ее новым мужем в их большом одноэтажном белом доме на плоском холме, но решила этого не делать: тебя беспокоило, что, если ты все ей расскажешь, а она продолжит общаться с твоей сестрой, твое сердце разобьется по новой.

Татуированный парень пропустил твое «Что?» мимо ушей, и говорит по-арабски с костюмершей и гримершей. Сегодня у гримерши вокруг правого глаза тенями нарисован треугольник, как у Дэвида Боуи.

Закончив разговор с «Елизаветой I» и «Дэвидом Боуи», татуированный парень возвращается к тебе и твоему вопросу. Он объясняет, что в кадрах, которые предполагается снимать с очень большого расстояния, – это сцена, в которой Мария сидит в пробке, – в машине будешь сидеть ты. На тебе будут парик и шарф, скрывающий лицо, поэтому снять твой силуэт в машине будет несложным делом.

Ты делаешь паузу и соглашаешься – у тебя все равно нет выбора, – но спрашиваешь, почему не позвать для этих кадров знаменитую американскую актрису.

– Очень важно, чтобы она не переутомилась, а по нашим сведениям, она уже переутомляется.

– Разумеется. – Ты не пытаешься сказать, что одним из способов помочь ей сохранить силы может стать отказ от распития джина с тоником до часу ночи. И сказать, что сама переутомилась из-за нее, тоже не пытаешься.

Татуированный парень с гримершей обсуждают грим. Разглядывают твою кожу. Костюмерша берет шарф и обматывает его тебе вокруг лица. Показывает, насколько оно будет скрыто.

Татуированный парень хочет удостовериться, что даже при съемке с большого расстояния твои шрамы от угрей не будут видны. Ты представляешь, что он говорит «Елизавете I» с «Дэвидом Боуи», какой будет кошмар, если зрители подумают, будто у знаменитой американской актрисы твоя кожа. Они втроем в упор смотрят на тебя. В растерянности ты выдавливаешь улыбку. Тебе явно не удается правильно нанести тональный крем, купленный в косметическом магазине в Касабланке.

Гримерша достает фартук со всеми кисточками, но вместо того, чтобы повязать его себе на талию, кладет его тебе на колени, словно перекладывая на тебя свою ношу. Минут двадцать пять она слоями наносит тебе на лицо грим. Ты повернута спиной к зеркалу, и тебя это радует. Ты боишься, что в результате твоя кожа снова будет изрыта кратерами. На мгновение тебе хочется вызвать продавца из того магазинчика. Жаль, что у тебя не осталось его визитки. Он бы помог этой женщине справиться со своей задачей.

Когда твое лицо покрыто толстым слоем грима и пудры, костюмерша берет шарф и наматывает тебе на голову. Недовольная результатом, снимает его и наматывает снова. Все трое – «Елизавета I», «Дэвид Боуи» и татуированный парень – обсуждают твой вид, лишь изредка посматривая на тебя. Потом достают телефоны и фотографируют.

– Это чтобы мы могли так же задрапировать шарф на ней.

Тебе не нужно спрашивать, что значит «на ней». Ты знаешь, что татуированный парень имеет в виду знаменитую американскую актрису.

Татуированный парень ведет тебя через настоящую пробку, пока вы не поворачиваете за угол, туда, где она воссоздана для фильма. Конечно, на этой улице фургонам не место, они бы слишком лезли в кадр. Съемки еще не начались, поэтому тротуары открыты для прохожих. Пешеходы возмущенно кричат на стоящие машины, особенно на ту, статист в которой – видимо, входя в образ, – постоянно жмет на клаксон.

Еще утро, но ты уже чувствуешь, как сквозь бетон просачивается дневной зной. Этот день жарче предыдущих. Старинные машины работают на дизеле, и от выхлопов стоит настоящая вонь.

Татуированный парень подводит тебя к белой машине в середине пробки. Ты проскальзываешь внутрь на заднее сиденье и здороваешься с водителем, который, как тебе известно из «ситуации», возникшей у продюсеров, не умеет водить. Татуированный парень закрывает дверцу. Ты замечаешь, что в старинной машине есть пепельницы и нет ремней безопасности. Заднее сиденье обито потрескавшейся кожей. Ты проводишь пальцами по лезущей из трещин охряной набивке.

В машине установлен динамик, из которого раздается голос режиссера. Режиссер пять минут говорит по-арабски, а потом переводит тебе одним предложением: «Съемка через две минуты».

Через двадцать минут из динамика приходит сообщение, что съемка начинается. Ты выпрямляешь спину и напряженно смотришь вперед. Предполагается, что Мария постепенно испытывает все большую досаду от стояния в пробке. Твой водитель получил указание жать на клаксон, присоединяясь к какофонии, создаваемой остальными машинами. Рожки ретромобилей звучат мультяшно, словно в парке аттракционов.

Несмотря на бесперебойный гул клаксонов, сидя на заднем сиденье ретромобиля в инсценированной дорожной пробке в сердце Касабланки, ты начинаешь чувствовать что-то, похожее на радость. Когда фильм выйдет, даже если никто не будет знать, что на заднем сиденье машины была ты, что это твой обмотанный шарфом профиль виднеется вдалеке, ты сама-то будешь это знать. Твое существование станет фактом. У тебя будет доказательство того, что ты здесь побывала.

Ты представляешь, как в семьдесят лет будешь вспоминать прошлое. Вспоминать, как когда-то была молода, как когда-то тебе было тридцать три. Как ты снималась в кино в Касабланке. Сейчас, когда ты почти достигла полноценной зрелости, как ты ее понимаешь, твоя молодость зафиксирована в кадре. Твоя молодость не сведется к событиям последних нескольких месяцев.

Из динамика раздается объявление, и гул клаксонов прекращается. Через двадцать минут съемка возобновляется. Машины гудят, ты выпрямляешься и напряженно смотришь вперед.

Проходит два часа, за которые снимают еще пять дублей. К машине подходит костюмерша и поправляет на тебе шарф. Она сверяется с фотографией в телефоне.

Ты сидишь еще час, два, три. Стараешься вообще ни о чем не думать.

Потом, почти внезапно, к машине под огромным серебристым зонтом – солнце уже палит вовсю – подводят знаменитую американскую актрису. Дверца открывается, и ты говоришь ей «Привет». Меняешься с ней местами. Она проскальзывает на красную кожу заднего сиденья.

– Ай. Сиденье потрескалось.

Ты направляешься к фургону с едой (сегодня закуски на улице не подают – из-за машин и падких на халяву прохожих). Ешь лакрицу, оливки, сыр, крекеры и ломтики салями. Местная салями толще, но нарезана тоньше, как ветчина. Сидишь в ожидании, что снова можешь понадобиться.

Ты требуешься на площадке еще один раз, когда актрисе нужно обновить грим. В течение дня температура в машине ползет вверх, и тушь у нее слипается комочками, помада растекается, а губы трескаются. Ты возвращаешься к машине.

– Привет, – говоришь ты водителю.

Тот ворчит в ответ.

Подходит режиссер.

Режиссер просит помочь ему поставить кадры, в которых Мария выходит из автомобиля («автомобиль» – его слово) в приступе ярости, чтобы настроить камеры. Тебе нужно открыть дверцу, резко ее захлопнуть и пройти между машинами.

Ты делаешь это трижды.

Потом возвращается знаменитая американская актриса – с припудренным лбом и свежей помадой на губах, обведенных красным контуром.

Теперь ее очередь.

Сквозь инсценированный поток машин ты возвращаешься к фургону с едой. Тебе доподлинно известно, что пробка на дороге не настоящая, но ты все время об этом забываешь. И машешь каждому водителю, чтобы тот ненароком не нажал на газ, руками и взглядом умоляя не сбивать тебя.

Остаток дня ты проводишь в ожидании. Снова ешь оливки, потом лакрицу. Жуешь мятные пастилки, чтобы освежить дыхание (дать им растаять во рту у тебя не хватает терпения). Говоришь себе, что твои услуги могут понадобиться с минуты на минуту. Но они остаются невостребованными до конца дня.

Тебя начинает охватывать особая печаль, печаль ненужности. К семи вечера ты начинаешь задаваться вопросом, можно ли тебе уже снять парик и почесать голову. Получив указание не есть за ужином никаких блюд с соусом, чтобы не капнуть ненароком на платье или шарф, ты уже перебрала с булочками.

Проходит еще два часа. В фургон с едой заходит знаменитая американская актриса.

– Привет! – говоришь ты, удивляясь, что съемки, которые шли так медленно, так внезапно закончились.

– Привет! – отвечает она. – Умираю с голоду. – Актриса выбирает сэндвич размером с подводную лодку, откусывает от него, и ей на шарф выскальзывает ломтик помидора. Она не обращает на это внимания. – На вкус дерьмо, – заявляет она и возвращает сэндвич обратно на поднос.

– Ты сейчас обратно в отель? – спрашиваешь ты.

– Нет. Здесь сейчас музыкальный фестиваль, «Джазабланка». Слышала? Там будет выступать моя подруга Патти Смит.

Тебе хочется воскликнуть: «Ты дружишь с Патти Смит?» Вместо этого ты выдаешь:

– Она стала петь джаз?

– Это просто название фестиваля. Так ты хочешь поехать на концерт?

Ты пожимаешь плечами только потому, что от восторга потеряла дар речи.

Знаменитая американская актриса открывает банку с драже «Эм-энд-Эмс». Вместо того, чтобы воспользоваться серебряной сервировочной ложкой, она зачерпывает пригоршню рукой и сыплет себе в рот.



Ты едешь на концерт в микроавтобусе знаменитой американской актрисы. Ей выделен личный микроавтобус с водителем. Ты сидишь рядом с ней на сиденье в первом ряду. Один из телохранителей сидит на пассажирском месте рядом с водителем, второй – в ряду позади вас.

По дороге к месту концерта водитель плутает. Это не обычный концертный павильон, а трибуна ипподрома, накрытая гигантской палаткой. До сих пор это твое главное впечатление от Касабланки: никто не может найти нужный адрес. Большинство зданий, если они не отели, идентифицируются только по ориентирам. Ориентир ипподрома, данный водителю, содержал одно слово – «ипподром». Учитывая, что водитель сопровождает съемочную группу и сам из Феса, это мало ему помогает. Он в Касабланке меньше недели.

Наконец вы приезжаете на ипподром. Один из телохранителей выходит из машины, знаменитая американская актриса следует за ним, и второй телохранитель выходит вслед за ней. Ты выходишь последней и толкаешь тяжелую дверь микроавтобуса, закрывая ее за собой. Палатка взрывается приветственными возгласами – начинается концерт. У опустевшего входа для зрителей с заранее купленными билетами знаменитую американскую актрису ждут два сотрудника фестиваля. Она подходит к ним, и они проводят ее, тебя и двух телохранителей в импровизированный концертный зал.

Задние места заполнены публикой, а перед сценой рядами поставлены стулья, на манер университетской аудитории.

Актрису, телохранителей и тебя усаживают на забронированные места в шестом ряду. Тебе всегда было интересно, кто те сволочи, которые опаздывают на концерт, а потом занимают целый ряд перед сценой, – теперь ты знаешь.

Вы занимаете места, не привлекая особого внимания. Все смотрят на Патти Смит.

Патти стоит на сцене с неоновой надписью «ДЖАЗАБЛАНКА» на заднике. Она говорит с аудиторией о том, как ей всегда хотелось приехать в Марокко, потому что она обожает пустыню и марокканский мятный чай. Она поднимает стаканчик, по видимости наполненный марокканским мятным чаем, и аудитория разражается громкими аплодисментами. Очень громкими. Ее здесь обожают.

Актриса шепчет тебе:

– Если мне придется уйти пораньше, ты не могла бы после концерта подняться за кулисы и поздороваться за меня с Патти? Сказать ей, что я приходила?

– Хорошо, – обещаешь ты, не понимая, зачем ей уходить пораньше.

Ты чувствуешь запах дорогих духов, а потом замечаешь меха. Все женщины в передних рядах одеты в меха. Для рок-концерта они чересчур вырядились. Некоторые дамы пришли со спутниками, которые все, как один, в галстуках, но большинство сидит с подругами, разбившись на группы. У них праздничные укладки, тщательный макияж и либо хорошие гены, либо средства, чтобы их улучшить. Ни на одной женщине нет хиджаба. Это сливки общества Касабланки. Ты отмечаешь, что ваша группа – чуть ли не единственные среди публики представители Запада.

Стоящая на сцене Патти Смит одета в вылинявшие мешковатые джинсы, белую рубашку и мужской пиджак. Ее длинные седые волосы разделены на прямой пробор. Никакого грима. Она представляет гитариста с басистом, и зрители вежливо хлопают.

Патти поет «Прекрасный день» Лу Рида, и аудитория сходит с ума. Особенно женщины. Марокканки обожают Патти Смит.

Когда она поет «Потому что настала ночь», все вокруг подпевают:

Иди же ко мне и попробуй понять,Что я чувствую в твоих объятьях.Возьми руку мою, втайне от всех,Тебе не причинят вреда,Не причинят вреда, не причинят вреда,Потому что ночь – время возлюбленных,Потому что ночь – вожделения время,Потому что ночь – время возлюбленных.

Ты не можешь сосредоточиться на выступлении, потому что сидящие вокруг женщины тебя отвлекают. Они знают каждое слово и подпевают, присоединяясь к Патти в заявлении, что ночь принадлежит им, возлюбленным, женщинам, испытывающим вожделение.

Все встали со стульев, кроме одной дамы, сидящей прямо перед тобой. Та не хочет вставать. Каждые тридцать секунд ее меховые подруги пытаются заставить ее к ним присоединиться, но она отказывается. Ты замечаешь, что телохранители поглядывают на нее, женщину, которая отказывается встать на концерте Патти Смит. Ее отказ оторвать зад от стула кажется им подозрительным.

Когда Патти Смит поет «Народ есть власть», толпа ревет до хрипоты. Даже ленивая зрительница перед тобой, наконец, встает, и ты чувствуешь, как телохранителей отпускает.

Но тут ты вздрагиваешь от странного звука – это топот, словно бежит табун лошадей. Оборачиваешься посмотреть, не танцуют ли на задних рядах с таким жаром, что обрушились стойки навеса. Зрители перед сценой тоже начинают оборачиваться. А потом все дружно смотрят вверх. Ты следишь за взглядами зрителей и видишь то же, что и они – это дождь. Ливень. Струи дождя лавиной обрушиваются на палатку, и кажется, что им вполне под силу свалить ее на головы собравшихся внутри.

Ты поворачиваешься обратно к сцене и видишь, что Патти Смит с Ленни Кеем[20] и Тони Шэнеганом[21] сбиты с толку – они совершенно не понимают, почему оборачиваются зрители в передних рядах. Они продолжают играть, но у тебя появляется ощущение, будто с них спали привычные концертные маски. Они выглядят растерянными и озабоченными. Именно тогда одна из меховых дам, стоящая на два ряда впереди, оборачивается посмотреть, что происходит в центре зала, и задевает взглядом знаменитую американскую актрису. Меховая дама смотрит на нее еще раз, для верности, и сообщает о своем открытии стоящей рядом подруге. Та оборачивается, смотрит и что-то говорит стоящей рядом подруге. За считаные секунды имя знаменитой американской актрисы разносится по рядам. Сначала его произносят шепотом, но потом шепот превращается в зов. Зрители зовут ее по имени, словно подругу, с которой давно не виделись. Им хочется проверить, повернется ли она посмотреть на них. Если она откликнется на свое имя, значит, это она и есть.

Внезапно публика позади тебя дружно ахает. Ты оборачиваешься посмотреть, что случилось. Дождь прорвался в палатку. Электричество вырубает. Но Патти Смит с гитаристом и басистом не останавливаются. Они продолжают петь без музыкального сопровождения:

Я верю, что все, о чем мы мечтаем,Может осуществиться в нашем союзе,Мы можем развернуть мир вспять,Мы можем устроить всемирную революцию.Власть – это мы,Власть – это народ…

Неистовство публики нарастает. Дождь тарабанит по полу, и ты чувствуешь, как тот вибрирует под топотом публики. Энергия толпы собралась в огромный сгусток и потекла на сцену. Ты уверена, что выступающие тоже ощутили этот луч энергии, потому что запели громче и уже ничуть не выглядят растерянными, наоборот, их пение обрело смысл. Теперь все поют о «власти мечтать, править, вырвать землю из рук дураков». За этим многие и приходят на концерты или вообще куда угодно, где можно присутствовать «живьем». Только там можно испытать неожиданность, отключение электричества, единение и братание, получить возможность спеть хором с людьми, которых ты никогда раньше не видел, о том, что вместе вам подвластно изменить мир.

Ты оглядываешься направо, чтобы убедиться, что знаменитая американская актриса наслаждается концертом в той же мере, что и ты. Но ее там нет. Оглядываешься налево. Ее там нет. Воспользовавшись хаосом, знаменитая американская актриса исчезла вместе с телохранителями.

Остаток концерта ты проводишь в одиночестве. Сидящие перед тобой дамы, узнавшие знаменитую американскую актрису, оборачиваются на тебя с неодобрительными, осуждающими взглядами, словно это ты виновата в том, что та ушла.

Когда выступление заканчивается, ты дожидаешься, пока толпа разойдется, и направляешься к сцене. Перед лестницей за кулисы стоит охранник. Ты объясняешь ему, что тебе нужно. Показываешь, где сидела. Говоришь, что пришла вместе с актрисой.

Охранник трижды говорит по рации. Потом ощупывает тебя и пропускает за кулисы. Тебе выдают серебристую наклейку, похожую на жетон шерифа, и велят приклеить ее на рубашку. Охранник провожает тебя в гримерную, к которой нужно подняться по лестнице. Поднимаясь, ты слышишь смех. Только приблизившись к источнику смеха, ты понимаешь, что «гримерную» устроили в раздевалке для жокеев.

Вокруг Патти Смит с ее группой собралось человек пятнадцать. Ты не думала, что за кулисами будет так мало народу. Стол уставлен тарелками с овощами, хумусом и пирожными. Еды человек на шестьдесят.

– Привет! – восклицает издалека один из собравшихся, но, подойдя, хмурится: – Простите, я вас кое с кем спутал. – И надевает очки, словно объясняя свою ошибку.

– Ничего страшного. Я пришла с ней. То есть я была с ней, но ей пришлось уйти.

– Отлично. – Мужчина снимает очки. Без них ему явно комфортнее. – Вы знакомы с Патти?

Мужчина, позабывший тебе представиться, представляет тебя Патти Смит. Ты пожимаешь ей руку. Смотришь, как Патти Смит пожимает твою. Ты уже привыкла к изысканному маникюру актрисы; руки же Патти Смит, с коротко подстриженными ногтями без лака, выдают в своей обладательнице серьезного музыканта.

Ты сообщаешь Патти Смит, что актрисе пришлось уйти, и та едва заметно кивает и говорит, что понимает, в толпе всякое может случиться.

Тебя знакомят с другими людьми – музыкантами, работавшими с Патти Смит на прежних концертах, и их подружками, которые выше их ростом и щеголяют глубокими декольте. На одной из них бюстье, поверх которого накинут мужской пиджак. Ее грудь так и рвется наружу, и ты отводишь взгляд в сторону. Все отводят взгляды в сторону.

Ты первая зачерпываешь хумус и единственная, кто съедает кусок низкого глазированного торта, украшенного апельсинами. Почувствовав, что пора уходить, ты направляешься к выходу и оборачиваешься помахать на прощанье. Все собравшиеся воодушевленно машут в ответ. Ты убеждаешь себя, что это хороший знак, – им было приятно с тобой познакомиться, – а не свидетельство всеобщего облегчения от твоего ухода.

На следующий день съемки начинаются в девять утра. Еще не придя в себя от предыдущего вечера, ты просыпаешься в половине восьмого, раньше, чем рассчитывала. Решаешь пойти поплавать. Бассейн в «Гранде» меньше, чем в «Ридженси», и более привычной формы. Ты ныряешь в воду.

Проплыв двадцать дорожек, ты замечаешь у бассейна знаменитую американскую актрису с телохранителями по бокам. Восемь утра. Ты под водой переплываешь на другую сторону бассейна. Выныриваешь, и они втроем оказываются прямо перед тобой.

– Можно тебя на минутку? – спрашивает знаменитая американская актриса.

Непонятно почему у тебя возникает ощущение, что тебя ждут неприятности.

– Наедине, – обращается она к телохранителям. – Мы будем вон там, – она указывает на два шезлонга из сорока, выстроившихся в ряд перед бассейном. Ни на одном никого нет.

Опершись на бортик бассейна, ты вылезаешь из воды. Двое мужчин смотрят на тебя на секунду дольше приличного. Хватаешь полотенце и обматываешь вокруг талии.

Знаменитая американская актриса садится на край одного из шезлонгов, а ты садишься на край соседнего.

– Только взгляни на них, – говорит она, глядя на телохранителей. Один устраивается через три шезлонга слева от вас, а второй – через четыре шезлонга справа. Оба напряженно и с ожиданием смотрят в противоположных направлениях. Больше у бассейна никого нет.

– Наверное, вчера вечером они перепугались, – отвечаешь ты. И добавляешь: – Было с чего.

– По-твоему, вчера было страшно? Ты даже не представляешь, как это обычно бывает в Лос-Анджелесе, или Лондоне, или еще где. Вчера было по-тихому. Думаю, мальчики возбудились просто потому, что до приезда сюда мы месяц провели в пустыне. Вокруг нас вообще никого не было, и им было нечего делать.

– Странно, как быстро все случилось, – произносишь ты, беря с шезлонга, на котором сидишь, еще одно полотенце и кладя его себе на колени, как одеяло. Словно пожилая дама, которая мерзнет в гостиной.

– А так всегда. Тебя замечает кто-то один, и вдруг ты видишь, как на тебя оборачиваются сотнями, и – бам! – пора валить. Как все прошло за кулисами? Ты поздоровалась за меня с Патти? Сказала, что я приходила?

– Да. Мне самой не верится, что я с ней разговаривала. Она сказала, что все понимает и рада, что ты пришла.

– Отлично. Спасибо. Мне не хотелось, чтобы она подумала, что я пропустила ее концерт.

Ты говоришь, что для тебя было честью познакомиться с Патти Смит.

Знаменитая американская актриса задерживает на тебе взгляд, а потом улыбается своей знаменитой кривоватой улыбкой.

– Я с тебя просто угораю. Ты используешь такие слова, как «честь» и все такое.

– Это действительно была честь.

– Ну, ты даешь.

Ты смотришь на актрису и видишь, что ее мысли уже далеко-далеко и думают что-то свое. Ты поняла про нее кое-что, что она старается скрыть: ее мозг никогда не спит.

– Что ты делаешь сегодня вечером? – спрашивает она.

– Я работаю где-то до семи. Значит, ты будешь работать дольше…

– Да, я сегодня допоздна.

Актриса смотрит на гладь бассейна, словно подумывая в него нырнуть.

– Я хотела попросить тебя об одолжении.

Ты пожимаешь плечами, но она не смотрит на тебя, вперившись взглядом в бассейн, и ты отвечаешь:

– Конечно.

– Ты могла бы сегодня сходить кое с кем на свидание? Он пригласил меня на ужин в восемь, но мне нужно работать, и все так сложно…

– Кто он такой?

– Долго рассказывать, – отвечает она со вздохом. – Я с ним как бы встречалась… Он немного старше, русский, любит все изысканное, если не брать в расчет пару баров в Москве, куда он меня водил. Кстати, это было круто. Бары в Москве просто потрясающие. Все пляшут на стойках голышом. В общем, в начале все было как бы в шутку, но потом он серьезно на меня запал и… – она не заканчивает предложения.

– То есть, ты хочешь, чтобы я пошла с ним на ужин и порвала с ним от твоего имени? – У тебя вырывается смешок.

– Нет, нет, нет… Дело в том, что в действительности он запал не на меня саму. Он запал на «фантазию» обо мне.

– Он запал на фантазию о том, чтобы встречаться с актрисой?

– Даже не так, – актриса изучает свой педикюр. – Он запал на фантазию о молодости. О молодой женщине, которая ловит каждое его слово.

– И как долго вы…?

– Не так уж и долго. Мы встречались в разных городах. Ужинали, все такое.

– Звучит серьезно. Наверное, это было не так просто устроить.

– Ничего такого серьезного, – отвечает актриса, но тебе кажется, что она лжет.

– Он – актер?

– Боже упаси. Он – русский бизнесмен. Очень успешный, если что. Очень успешный.

– Значит, он в Касабланке по делам?

– Вовсе нет. Он приехал со мной поужинать.

– И ты собираешься его кинуть?

Актриса вздыхает, словно в создавшемся положении виновата ты.

– Мне не хочется идти. Я знаю, что он недавно видел меня на фото с другими людьми и что он будет недоволен, и мне не хочется с этим разбираться. Думаю, он с таким же удовольствием поужинает с тобой.

Ты отвечаешь, что он вряд ли испытает удовольствие, увидев тебя, если ожидает встречи с ней.

– Ну, расстроится минут на пять. Самое большее. Потом он будет счастлив поболтать с молодой женщиной.

Ты смотришь на небо. Потом на бассейн.

– Я не уверена, что могу это сделать.

– А я уверена, что можешь.

– А я – нет.

– Уверена, что можешь, Ривз, или как там тебя зовут.

Ты смотришь на актрису, но та уже лежит в шезлонге, уставившись на отель, словно его очертания ей крайне интересны. Ты уверена, что она тебе угрожает, но она не выглядит угрожающе. Она великолепна. Ты в растерянности. Тебя прошибает пот.

– Хорошо. Я это сделаю.

– Правда? – Актриса садится прямо. Она ведет себя так, словно ты делаешь ей одолжение. Словно она бы ни за что на свете даже не подумала намекнуть, что сдаст тебя, если ты откажешься. И она так убедительна, что на мгновение тебе кажется, что ее намерение тебя шантажировать – плод твоего воображения.

– Обещаешь постараться, чтобы он хорошо провел время?

Интересно, что бы это могло значить?

– Раздеваться я не собираюсь.

– Разумеется, нет, – в ее голосе звучит легкий укор. – Машина будет ждать здесь в половине восьмого. Просто передай ему привет и скажи, что мне жаль, что я работаю допоздна.

Актриса встает, собираясь уходить.

– Как его зовут? – кричишь ты ей в след.

– Леопольди.

Ты смотришь, как она с телохранителями входит в здание. У тебя над головой марокканское небо, бледно-голубое и безоблачное, словно в детском музыкальном фильме.



Вернувшись к себе в номер, ты обнаруживаешь на кровати зеленое шелковое платье. Оно аккуратно расправлено, один рукав опущен вниз, а второй поднят вверх, словно держит бокал для тоста. Тебе не следует удивляться тому, что актриса уже позаботилась выбрать платье и отправить его тебе в номер. Скорее всего, когда она подходила к бассейну, оно уже лежало у тебя на кровати. Половина девятого. Тебе пора в микроавтобус.

Ты принимаешь душ и одеваешься на съемочную площадку. По сравнению со вчерашней сценой в пробке сегодня не будет ничего сложного. В сегодняшней сцене Мария заходит в мечеть, чтобы помолиться за Карима, но не уверена в том, как себя держать. Сначала она опускается на колени, сложив ладони вместе, подобно тому, как вставала на молитву в своем католическом детстве. Устроившись, она украдкой оглядывается и видит, что марокканские женщины тоже на коленях, но при этом сидят на пятках. Их глаза закрыты, а ладони раскрыты, словно держат открытую книгу. Мария наконец усаживается так же, как женщины вокруг, и молится так же, как они. Она молится и начинает рыдать.

В сегодняшней сцене нет реплик. Ответственный за сценарий предупредил тебя, что у режиссера нет готового решения насчет сегодняшней съемки, в основном придется импровизировать на месте. Значит, в основном все будет зависеть от того, насколько хорошо знаменитая американская актриса справится с этой сценой. Слезы – рискованная задача. За последний фильм, в котором ей пришлось плакать, знаменитая американская актриса получила немало критики. Это была опрометчивая романтическая комедия, действие которой происходит в Риме. Подбородок актрисы нарочито дрожал. Ты смутно припоминаешь, что в «Эфире субботнего вечера» как-то была пародия на сцену со слезами из того фильма. Но потом твоя память проясняется, и ты вспоминаешь, что ту пародию разыгрывала она сама, она приняла участие в «Эфире субботнего вечера», чтобы подшутить над собой. И это сыграло в ее пользу, зрители простили ее, им понравилось, что она посмеялась над собственной актерской игрой. У нее хорошие консультанты по связям с общественностью, у этой американской актрисы.

На мгновение тебе становится любопытно, не консультанты ли по связам с общественностью посоветовали ей не ходить на сегодняшнее свидание. Возможно, ее нежелание встречаться с влюбленным бизнесменом зависело не столько от градуса их отношений, сколько от того, как эта встреча будет воспринята теми, кто увидит их вдвоем и зафиксирует это на цифру. В последнее время в еженедельниках было полно фотографий актрисы с ее новым парнем на яхте под названием «О-ля-ля». Один из заголовков гласил: «Йо-хо-хо на «О-ля-ля»!»

Ты спускаешься в холл, выходишь из отеля и садишься в микроавтобус, где тебя уже дожидаются продюсер-индус с двадцатипятилетним юношей. Ты не можешь понять, как так получилось, что ты опоздала. И обвиняешь актрису, заявив, что ей понадобилось поговорить с тобой о чем-то важном.

– Она переживает по поводу сегодняшней сцены? – спрашивает продюсер-индус.

– Нет, – односложно отвечаешь ты, но, поскольку тебе уже известно, что он любит скандалы и сплетни, повторяешь: – Она вовсе не переживает.

– А я вот переживаю по поводу сцены со слезами, – заявляет молодой продюсер-американец. – Если бы решение было за мной, она бы никогда не плакала в кадре. Только не после того, что случилось в том идиотском провальном итальянском ромкоме.

Ты думаешь, что продюсер в чем-то прав, но не можешь ничего сказать. Ты не можешь предать актрису. Между актером и дублером всегда есть это неписаное соглашение. По крайней мере, в твоем случае.

Вы подъезжаете к мечети, и тебе кажется, что ты слышишь свой собственный резкий вздох. Или, может быть, это вы все втроем – продюсер-индус, двадцатипятилетний юноша и ты – одновременно захвачены врасплох. Мечеть огромна и расположена у воды – поначалу тебе кажется, что она стоит на отдельном острове. Она бело-бирюзовая, с затейливо выложенным изразцами минаретом с золотой макушкой, стойкой и острой, как стрелка компаса. У входа в мечеть стоит короткая очередь из туристов. Тебе говорили, что это одна из немногих марокканских мечетей, куда разрешен вход не-мусульманам.

Микроавтобус подъезжает к одному из фургонов, стоящих перед мечетью, и костюмерный отдел облачает тебя в длинную юбку, блузку с длинным рукавом и парик. Тебе выдают шарф, чтобы прикрыть волосы. Сегодня никаких кадров с тобой вдалеке не запланировано, поэтому тебе разрешается повязать шарф самостоятельно.

Сбоку мечети ты видишь ряд двустворчатых дверей в форме заостренных арок, обрамленных колоннами. Некоторые двери окованы бронзой. Съемочная группа заходит в одну из окованных бронзой дверей, и ее отводят в помещение на втором этаже.

Даже лестничный пролет украшен множеством арок и деревянной резьбой. Тебе говорят, что он ведет в женскую галерею, которой не видно из огромного молитвенного зала на первом этаже. Когда ты входишь в женскую галерею, тебя поражает ее размер – там легко могут поместиться пять тысяч женщин. По всему центру комнаты между высоких, украшенных фестонами арок в ряд висят люстры. Полы выложены плиткой и сохраняют прохладу.

Съемочной группе требуется полчаса на то, чтобы установить оборудование. Режиссер шагает туда-сюда, явно озабоченный предстоящей сценой. Он держится руками за голову, словно зажав мозг в тисках.

В массовку набрали марокканок разного возраста, одетых соответственно случаю. Ты наблюдаешь, как они суют туфли в маленькие отделения для обуви в молитвенных ковриках и опускаются на колени лицом к Мекке. Тебе любопытно, молятся ли они сейчас по-настоящему.

Режиссер подзывает тебя и дает указание войти в это помещение мечети, словно пребывая в благоговейном страхе. Это несложно. Ты входишь в комнату и восхищаешься архитектурой. Идешь туда, где молятся женщины. Снимаешь туфли и засовываешь их в кармашки молитвенного ковра. Поправляешь шарф на голове, чтобы убедиться, что надежно в него закутана, и усаживаешься на пятки. Принимаешь ту же позу, что и женщины вокруг.

У одной из статисток ребенок в слинге. Ты не видишь его лица, но все равно не можешь оторвать от него глаз.

Расслабившись на пятках в мечети, ты думаешь о двухмесячном ребенке своей сестры. О своей племяннице.

Ты думаешь о сестре, о том, как однажды утром ранней весной, больше года назад, когда у нее в саду цвели цветы пасхальных оттенков, она позвала тебя в гости. Вы сидели у нее на террасе в одинаковых шезлонгах с подушками в тонкую красную полоску. Твоя сестра работала оформителем интерьеров и покупала вещи для дома с огромной тщательностью. Она повернулась к тебе и сквозь слезы сообщила, что после пяти выкидышей диагноз окончателен: они с ее мужем, Дрю, смирились с тем, что никогда не станут родителями. Она сказала, что ребенок – это все, чего она желает. «Я знаю, что это все из-за того топорного аборта на последнем курсе». Конечно, ты все помнила: ты сказала, что не сможешь отвезти ее в клинику, потому что у тебя встреча с консультантом по устройству на работу, но это была ложь. Ты устала постоянно вытаскивать ее из неприятностей. Сестра поехала сама, и ты всегда себя за это корила.

Сестра подвинулась к твоему шезлонгу и устроилась так, чтобы в буквальном смысле рыдать у тебя на плече, – что, как ты сейчас понимаешь, было частью ее мелодраматического замысла. Но тогда ты приняла все за чистую монету и предложила любую помощь.

Сестра подняла голову с твоего плеча и спросила:

– Правда?

Потом ты раздумывала о том, как быстро она это сказала. Потом живость ее реакции заставила тебя заподозрить, что ее рыдания были наигранными, что она с самого начала использовала тебя в своих целях. Ее отношения с окружающими подвергались такой же тщательной режиссуре, как и ее дом – ни одна ваза на столе не оказывалась там случайно, ни одна диванная подушка не выбивалась цветом из задуманной гаммы, ни один ковер не был хотя бы на квадратный дюйм больше или меньше нужного размера. Она все продумывала и выбирала в соответствии с собственными ожиданиями. В то воскресное утро, взывая к твоей жалости, она хотела, чтобы ты пожертвовала для нее своим телом. Она воспользовалась тем, что ты всегда хотела быть ближе к ней, чем она – к тебе.

На следующий день вы с ней отправились к репродуктологу, но вместо того, чтобы осматривать ее, врач взял анализы у тебя. Было установлено, что ты можешь стать суррогатной матерью для ее ребенка. «Гестационным носителем», как выразился врач. Будь вы однояйцовыми близнецами, он мог бы использовать одну из твоих яйцеклеток, но, так как вы были разнояйцовыми, сестра захотела использовать свою. Ты знала, что ее выбор был продиктован тем, что она считала свои гены лучше твоих, но постаралась не оскорбиться. Она всегда превосходила тебя красотой, это факт. Яйцеклетку твоей сестры должны были оплодотворить в лаборатории с помощью процедуры ЭКО. Врач сказал, что, если оплодотворение пройдет успешно, он пересадит тебе в матку два или три полученных эмбриона. Сказав это, он снял смотровые перчатки, скатал их в шарик и швырнул в мусорное ведро.

Услышав о твоем решении выносить ребенка сестры, твой муж сделал большие глаза. Это должно было стать для тебя знáком. Большие глаза редко уместны в качестве ответа на сообщение исключительной важности и уж точно не на сообщение о подвиге беспримерной сестринской любви, на который ты решила отправиться. Он обвинил тебя в бездумном потакании сестре, и ты задумалась, не хотел ли он этим сказать, что ты мало потакала ему. Вы с мужем уже не один раз обсуждали, хотите ли завести детей, и оба колебались с решением, клянясь друг другу, что ваша нерешительность не имела никакого отношения к вашим взаимным чувствам. Хотя, конечно же, имела.

После второй попытки вживления эмбрионов твоей сестры и ее мужа ты забеременела. Они оба сопровождали тебя на осмотры, сначала раз в месяц, потом – раз в неделю. Ты читала книги про беременность, стараясь пропускать главы, посвященные материнству. Вычитав в газете, что для зародыша полезны сладкие перцы, ты ела их, не переставая. Красные, желтые, оранжевые. Каждую неделю покупала по дюжине. Ты читала вслух стихи. Пела песенки, которые мать пела вам с сестрой. Ты чувствовала себя живее, чем в двадцать лет, когда еще не занялась карьерой. Карьеры ты так и не сделала, но теперь у тебя была цель.

«Разве ты не можешь увлечься чем-нибудь другим?» – постоянно спрашивал тебя муж во время беременности. Ты объясняла, что после того, как ты перестала нырять, помощь сестре стала первым делом, которому ты была готова отдать себя без остатка. На прыжках в воду карьеры не сделаешь. «На вынашивании ребенка сестры ты ее тоже не сделаешь», – отвечал он.

Муж сестры был к тебе добрее, чем твой собственный. Со второго триместра твой муж совсем перестал пытаться спать с тобой в одной постели, и по ночам ты обнимала огромную подушку для беременных, посоветованную акушеркой. Вы с сестрой никак не могли договориться, какое притяжательное местоимение использовать, говоря про акушерку. Сестра говорила «моя акушерка», ты – «наша акушерка» или называла ее по имени. Ты надеялась, что сестра станет делать так же, но напрасно.

Когда ты заподозрила, что начались роды, то позвонила сестре, та приехала, и, когда подошло время, они с мужем отвезли тебя в больницу. Твоего мужа не было дома, он уехал в командировку в Индиану и не мог вернуться вовремя. Ты подсчитала даты, чтобы проверить, не лгал ли он, но не смогла прийти к однозначному выводу. Муж сестры ждал у родовой палаты, а сестра стояла рядом с тобой на коленях вместе с акушеркой и доулой[22]. Мочила махровые салфетки в холодной воде и клала их тебе на лоб. Шептала тебе ободряющие слова. «Ты справишься. Ты справишься».

Это была не столько боль, сколько самое сильное чувство, которое ты когда-либо испытывала. Сначала ощущение того, как ребенок пытается ползти вниз и выбраться на свет. Почему тебе казалось, что он выползает у тебя из спины? «Он пытается вылезти сквозь спину», – сказала ты акушерке.

Акушерка с доулой решили отправить тебя в душ, чтобы облегчить боль от схваток. Они выключили в ванной свет. Пока ты стояла под душем, доула массировала тебе спину. Потом она позвала твою сестру продолжить массаж, ей хотелось, чтобы та принимала участие в родах. Руки твоей сестры были не так эффективны.

Ты почувствовала, как из тебя что-то выскальзывает, и вскрикнула. Ребенок! Ты попыталась поймать его руками – схватить нечто бесформенное никак не получалось, и оно упало на пол, и ты почувствовала под ногами всплеск жидкости. Ты вскрикнула. Твоя сестра вскрикнула. Акушерка бегом бросилась в душ. «Ребенок только что выпал на пол!» – визжала ты. Включили свет. Тебе объяснили, что у тебя отошли воды.

Акушерка сказала, что ты скоро родишь. Тебя вытерли насухо и препроводили из душа на матрас, стянутый с кровати на пол. Сестра держала твои руки в своих, пока ты переживала то, к чему тебя никто не готовил, – острое чувство жжения.

Ты попыталась представить себе малышку. Спросила себя, полюбишь ли ее, несмотря на причиненные тебе страдания, но тут же стерла эту мысль. Ты знала, что будешь ее любить.

Из твоего горла вырвался вскрик, какого ты раньше и представить себе не могла. Акушерка влажной тряпкой обтирала тебе лицо, чтобы охладить и смыть пот и слезы или смесь того и другого. Ты снова принялась тужиться. Снова началось жжение – тебя словно сунули нижней половиной тела в огонь, – а потом ты почувствовала самое странное ощущение в жизни: из твоего тела на свет появился новый человек.

Акушерка взяла младенца и сосчитала пальчики – по десять на ручках и на ножках. «Прекрасная девочка», – сказала она. Тебе перерезали пуповину – ножницы держала сестра, – и это оказалось больнее, чем ты ожидала. Ты думала, что пуповина не может ничего чувствовать, но, когда сестра сомкнула ножницы, ты почувствовала, что тебя словно проткнули ножом. А потом тебе сказали, что нужно подождать, пока выйдет плацента.

Ты считала, что в этом не будет ничего сложного, как с месячными, – что-то выскользнет наружу, и ты свободна. Но это оказалось похоже на рождение еще одного ребенка! А может, это и был еще один ребенок? Ты спросила об этом акушерку. Ведь при искусственном оплодотворении многоплодные беременности – обычное дело. Кроме того, тебе вживили яйцеклетку сестры, а вы с ней были двойняшками. У тебя в мозгу мелькнула мысль, которая к тебе раньше не приходила: если бы младенцев было двое, может быть, ты смогла бы оставить одного себе? Ты благоразумно воздержалась от того, чтобы сказать это вслух.

Нет, это был не второй ребенок. Это была плацента. «Послед», как назвала ее акушерка. И ты снова вовсю тужилась, выталкивая из себя этот ужасный послед. «Вот и все», – сказала акушерка.

Все закончилось. Дело было сделано. Ты слышала только плач. Ее плач. Такой тихий. Ты посмотрела на акушерку с доулой, женщин, которые видели тебя в самое обнаженное и страшное мгновение твоей жизни. Задержала взгляд на сестре, не веря в то, что вы все разделили такую близость. Ты чувствовала, как у тебя по щекам текли слезы, и знала, что это слезы усталости и разочарования, – тебе хотелось бы, чтобы ты никогда не думала о возможности родить близнецов.

«Это самый большой подарок, который ты когда-нибудь могла кому-нибудь сделать», – сказал тебе муж сестры, держа на руках крошечную девочку. Свою дочь. Не твою. Свою.

Ты поблагодарила его за его благодарность, и он засмеялся и сказал, что благодарить нужно только тебя.

Поскольку роды проходили в больнице, в дополнение к акушерке и доуле на них должна была присутствовать медсестра. На ней был синий медицинский костюм и белые кроссовки «Рибок» на массивной подошве. Она отнесла новорожденную на весы и записала ее вес, а потом, растянув от пяточек до макушки гибкую рулетку, объявила ее рост. Медсестра в рибоках принесла младенца обратно к кровати, на которой ты приходила в себя. Подняв ее повыше на вытянутых руках, она показала ее тебе с сестрой. «Она просто изумительна. Похожа на Клеопатру».

Медсестра собиралась вручить ребенка тебе, но твоя сестра ей помешала. «Думаю, будет лучше, если ты не станешь брать ее на руки», – заявила она.

Съемочная группа настраивает освещение, а ты думаешь обо всем об этом – о пастельных цветах, о плече, намокшем от слез сестры, о подушке для беременных, о чувстве жжения. Ты сидишь на полу мечети, покачиваясь на пятках, положив ладони на локти скрещенных рук. Ты слышишь всхлипывание и только через минуту понимаешь, что оно принадлежит тебе. И открываешь глаза.

Ты замечаешь, что на площадке вокруг тебя что-то происходит. Или, правильнее сказать, ты замечаешь, что вокруг не происходит ничего, и твои уши улавливают непривычную тишину. Смотришь направо и видишь, что режиссер ослабил тиски на голове и пристально смотрит на тебя. Впервые после того, как вас познакомили, он смотрит на тебя, как на живого человека, а не как на дублершу.

– Простите, – мямлишь ты. Ты знаешь, что отвлеклась, знаешь, что сделала что-то не то. На площадке еще никогда не было такой тишины. Вытираешь лицо. Перекладываешь ладони на колени.

Теперь режиссер с серьезным видом беседует со знаменитой американской актрисой. Они оба пристально смотрят на тебя. Ты уверена, что тебя уволят.

Ты не знаешь, какую работу тебе искать, как ты доберешься домой. Ты понимаешь, что тебе нравится эта работа. Ты отворачиваешься в сторону. Слезы из глаз не текут, но они на подходе. Ты старательно молишься – «пожалуйста, пусть я не потеряю эту работу» – и вокруг снова наступает тишина.

Режиссер пристально смотрит на тебя.

Он подходит к тебе.

– Можно вас на пару слов?

Ты начинаешь вставать. Тебя колотит от дрожи. Мечеть затаила дыхание, трепеща перед наказанием, которое режиссер вот-вот на тебя обрушит.

– Нет, пожалуйста, не вставайте. – Ты садишься на молитвенный коврик, и он опускается рядом с тобой.

– Это было невероятно. Потрясающе.

Ты бормочешь «спасибо», боясь, что он шутит.

Режиссер говорит, что сказал знаменитой американской актрисе, что та может взять у тебя несколько уроков того, как надо плакать. Ты спрашиваешь, действительно ли он ей это сказал.

– Конечно.

«О, нет», – думаешь ты.

Режиссер просит тебя повторить сцену, сохранив мизансцену согласно инструкции, но выражая эмоции так, как ты только что это делала.

Ты повторяешь сцену еще семь раз, пока настраивают свет и камеры. С каждым дублем ты вспоминаешь новые детали. Жалобу сестры, ее замечание про «топорный аборт», скатанные в шарик смотровые перчатки врача, оплодотворение под ярким светом хирургических ламп, чересчур громкую классическую музыку, игравшую в машине мужа твоей сестры, когда они с ней везли тебя в больницу, слепящие фары встречных машин, матрас на полу, ощущение, что ребенок выползает сквозь твой позвоночник, белую ночную рубашку, которую ты выбрала надеть на роды и которая оказалась в раковине ванной комнаты, когда тебя отвели под душ, неловкий массаж сестры, отошедшие воды, жжение, жжение, жжение, внезапное дикое желание родить близнецов, перерезание пуповины, лимонад, который доула принесла тебе после родов.

Когда с настройкой освещения – в мечети это особенно сложно – и камер покончено, наступает черед знаменитой американской актрисы перевоплощаться в Марию. Уходя с площадки, ты вытираешь глаза, и костюмерша тебя обнимает. Ты обнимаешь ее в ответ. Вдыхаешь запах ее волос – аромат спелых груш с сигаретным дымом.

Знаменитая американская актриса проходит на площадку мимо тебя. До конца дня вы не разговариваете. Ты пытаешься не смотреть, как режиссер все больше теряет терпение от того, как она играет сцену. Тебе приходит в голову, что до сих пор все, что актриса делала после тебя, она делала лучше. Но теперь режиссер просит ее подражать тебе. На это так больно смотреть, что ты отводишь взгляд и не отрываешь его от собственных коленей на протяжении последующих дублей, наблюдать за которыми для всех вокруг становится все более тягостным.



Наконец, в шесть вечера к тебе подходит практичная секретарша.

– Думаю, вам пора вернуться в отель и привести себя в порядок. Конечно, если вы собираетесь быть вовремя, на что я рассчитываю. – Ты совсем забыла про свидание.

Секретарша сует тебе конверт.

– Здесь аванс за эту неделю. Мы хотим быть уверены, что у вас будут деньги на случай, если они вам сегодня зачем-нибудь понадобятся. Леопольди – джентльмен, но нам не нужна… ситуация.

Ты не спрашиваешь, какую ситуацию она имеет в виду. Тебе не хочется этого знать. Ты осторожно берешь конверт в руки. Он тяжелее, чем ты ожидала, и ты стараешься, чтобы твое лицо не выдало удивления или даже удовольствия по этому поводу.

Водитель отвозит тебя обратно в отель. Тебе хочется открыть конверт прямо в микроавтобусе, но ты знаешь, что он может увидеть тебя в зеркало заднего вида. Тебе нужно быть осторожной, сохранять хладнокровие. Ты проводишь рукой по волосам – парик все еще на тебе. Нужно не забыть послезавтра принести его обратно на съемки. Водитель высаживает тебя и сообщает, что в половине восьмого за тобой заедет другая машина.

Ты даже не подозревала, что на сегодняшний ужин потрачено столько административных усилий: практичная секретарша приказывает тебе ехать домой переодеваться, а водитель микроавтобуса следит, чтобы ты не выбилась из графика.

Ты поднимаешься наверх и тут же разрываешь конверт. Внутри лежат перетянутые резинками пачки марокканских дирхамов. Ты ложишься на кровать и раскладываешь банкноты по стопкам, чтобы было легче сосчитать общую сумму. Одна стопка для синеватых банкнот по двести дирхамов с грузовым кораблем и маяком, вторая – для коричневатых по сотне с тремя всадниками на верблюдах в пустыне, третья – для зеленых по пятьдесят с фруктом и птицей, и последняя – для двадцаток с поездом и изображением мечети короля Хасана, в которой ты сегодня была. На всех банкнотах напечатан профиль гладко выбритого мужчины, который однозначно когда-то был королем. Ты насчитываешь восемнадцать тысяч семьсот дирхамов. Тебе неизвестно, сколько это в долларах, но цифра опьяняет и сама по себе. Ты нюхаешь банкноты – они пахнут пустынным зноем. Запихиваешь несколько штук себе в лифчик, по нескольку в каждую чашку, а остальное складываешь в сейф в номере. В качестве шифра к сейфу вводишь день рожденья своей племянницы.

Ты умываешься и снова наносишь тональный крем, купленный у толстяка-марокканца в маленьком косметическом магазинчике. Проскальзываешь в зеленое шелковое платье. Имя модельера тебе не знакомо, но оно точно дорогое. Мятый шелк, пояс сбоку.

Ты надеваешь сандалии на плоской подошве. Сумочки у тебя нет, поэтому ты засовываешь карточку от номера за переднюю застежку лифчика. Смотришь в зеркало и боишься, что кавалер будет разочарован. Надеваешь парик.

Консьерж в холле, не выходя из-за стойки, указывает тебе на нового водителя. Водитель приветственно кивает, не пожимая тебе руки, и выводит тебя наружу. В «Ридженси» машины представительского класса – дело обычное, но «Гранд» – другое дело, и ты замечаешь, как несколько постояльцев с интересом наблюдают, как водитель открывает тебе заднюю дверцу.

Всю короткую поездку водитель молчит. Ресторан находится на одном из пирсов, виденных тобой на карте города у начальника полиции. Ночью он выглядит как большинство пирсов – от него исходит странная смесь мощи и угрозы, словно кого-то бросают в океан, но сначала аккуратно заворачивают в белые простыни.

Водитель открывает тебе дверцу, и ты выходишь на вечерний воздух, пахнущий солью и – необъяснимо – розами. Касабланка на пороге лета, тебе смутно вспоминается стихотворение Эмили Дикинсон, прочитанное в школе, о быстротечности весны, но ты тут же понимаешь, что не помнишь ни строчки. Только то, что в нем говорилось о быстротечности весны. Водитель говорит, что, если он правильно понял, ему не нужно тебя ждать, потому что домой тебя отвезет «мсье».

Водитель ждет чаевых. Ты незаметно достаешь из чашки лифчика пару купюр. Ты понятия не имеешь, сколько это по курсу. Даешь ему десять дирхамов, и по его реакции понимаешь, что этого недостаточно, поэтому добавляешь еще десять.

Выйдя из машины, ты сразу же теряешь часть своего оптимизма, несмотря на весенний воздух. Как только водитель уедет, ты останешься один на один с русским бизнесменом, у которого было несколько свиданий со знаменитой американской актрисой. Он тебе не обрадуется. А домой тебе ехать не на чем.

Ты поправляешь платье, чтобы оно село так, как полагается, – вот почему ты не покупаешь дизайнерские наряды, помимо того, что у тебя нет на них денег, – они редко оправдывают ожидания.

Ты поднимаешься по лестнице в ресторан – стены украшены рыбацкими сетями и корабельными штурвалами. Наверху, рядом с гологрудой русалкой, когда-то украшавшей нос наверняка затонувшего корабля, стоит метрдотель, и ты сообщаешь ему, что тебя ждут.

Твой кавалер стоит в углу зала. У него один из лучших столиков с видом. Ему под пятьдесят, он в костюме и галстуке. Высокий, довольно грузный и вовсе не такой непривлекательный, как ты ожидала, раз знаменитая американская актриса сбагрила его тебе. Ты понимаешь, что это именно он, потому что он стоит, протянув руки вперед, с таким выражением лица, словно вот-вот воскликнет по-русски: «Дорогая!» – однако этого не происходит. Он опускает руки обратно и вопросительно смотрит на тебя.

Ты подходишь и здороваешься. Пожимая ему руку, говоришь, что тебя зовут Ривз.

– Значит, она не придет? – Его акцент не такой, как ты ожидала, больше международный, чем русский.

Ты говоришь, что актриса до позднего вечера будет занята на съемках.

– Отлично. И я должен вам верить?

Ты не знаешь, что на это ответить, не ожидав, что он окажется таким недоверчивым. Его лицо выдает глубокое разочарование – даже гнев, и ты уверяешь, что, скорее всего, актриса заедет попозже. Она не говорила тебе ничего подобного.

Бизнесмен указывает тебе на стул. Тот развернут к окну, и это первый знак того, что знаменитая американская актриса ему не безразлична. Если бы он просто хотел ею похвастаться, он бы усадил ее лицом к залу. Но ей – а теперь и тебе – предназначено место лицом к окну, из которого видно быстро чернеющее небо и чуть-чуть океан, и совершенно не видно пирса, на котором стоит ресторан.

Ты осторожно улыбаешься. Нос бизнесмена выглядит сломанным, на правой щеке шрам. Волосы с проседью, но еще густые. В ответ он не улыбается, а только внимательно на тебя смотрит, словно ты – вещь в магазине и он раздумывает, стоит ее покупать или нет.

Подходит официант. Это пожилой марокканец с усталым взглядом, словно он проработал в этом ресторане слишком много лет и повидал слишком много туристов, слишком много неудачных пар. Он спрашивает, что вы будете пить. Ты ожидаешь, что бизнесмен скажет официанту, что ты уходишь, что произошла ошибка.

– Джин с тоником? – спрашивает он у тебя.

Ты киваешь. Это напиток знаменитой американской актрисы. Тебе любопытно, она ли приохотилась к нему в компании бизнесмена, или тот заказывает его, зная, что это ее любимый напиток, и думая о ней.

– Ну, и кто вы такая? Вы на нее работаете?

Ты отвечаешь, что ты – осветительная дублерша актрисы. Только на один фильм.

– Теперь вы ее и на свиданиях дублируете, – как бы между прочим бросает он.

Ты снова объясняешь, что актриса задерживается на съемках. Это звучит все менее убедительно. Ты чешешь голову и чувствуешь под рукой парик. Ты почти забыла про него. Тебе жаль, что ты его надела. Ты выдыхаешь, сдувая с глаз челку.

– Как вас зовут?

На мгновение ты теряешься, вспоминая, каким именем представилась, парик сбил тебя с мысли. Повторяешь, что тебя зовут Ривз.

– А меня – Леопольди. Но вы, наверное, и так знаете.

Он отпивает джина с тоником и влажными губами произносит:

– Давайте без притворства. Мы оба знаем, что она не придет. Она считает, что я расстроюсь, потому что недавно мелькала в желтой прессе с тем юнцом, который, я уверен, гомик. Считаете, я ревную?

Ты принимаешь вопрос за риторический, но нет. Бизнесмен ждет ответа.

Говоришь, что нет. Ты не считаешь, что он ревнует.

– Ривз! Вы с луны свалились? Разумеется, я ревную. Но я не собирался ей об этом кричать. Очень скоро она сама поймет, что он гомик, и вернется ко мне. Согласны, что он гомик?

Ты понимаешь, что сейчас не время высказывать мнение, что парень актрисы не гомик.

– Что ж, Ривз, давайте поужинаем. Согласны?

Вы чокаетесь.

– За ужин, – говорит бизнесмен.

Джин с тоником производит на Леопольди немедленный эффект. Он расслабляется и распускает галстук. Его галстук смотрится дорого и, как все дорогие галстуки, отличается глупым рисунком – в данном случае, маленькими лягушками. Ты бы предпочла, чтобы он его снял.

Бизнесмен видит, как ты изучаешь галстук.

– Это ли не самая уродливая вещь, которую вы видели в жизни?

Ты не можешь удержаться от смеха.

– Вы же это подумали, верно? Вы спрашивали себя, почему такой красивый мужчина, как я, надел подобный галстук. Такой только идиот наденет.

Ты не думала, что он – красивый, но не считаешь нужным его поправлять.

– Да. Именно об этом я и думала.

– Она прислала его мне из Японии. Когда там снималась. В том фильме, где ей приходится съесть пятьдесят чашек риса подряд.

Ты знаешь, какой фильм он имеет в виду. Ты предпочла его не смотреть.

– Думаю, что галстук выбрала не она, а ее секретарша, – отваживаешься заметить ты. – У нее есть очень практичная секретарша, которая заправляет всей ее жизнью. Она лет на двадцать старше и не умеет улыбаться.

– Пытаетесь подсластить пилюлю? – спрашивает Леопольди. – Мне должно стать от этого легче? От того, что она отправила секретаршу выбрать мне романтический подарок? – Он кажется разгневанным, и его лицо розовеет, словно галстук его придушил.

Ты извиняешься. Подумываешь уйти прежде, чем вы допьете аперитив, – ты совершила роковую ошибку.

– Ривз! Да я просто дурачусь. Конечно же, мне легче. Я считал, что у нее совсем нет вкуса, раз она выбрала галстук с этими жабами. Ну, в самом деле, кто бы выбрал такой галстук?

Смех Леопольди напоминает раскаты грома. Он смеется, словно великан. Может быть, дело в деньгах. Может быть, когда у тебя на счету будет столько же денег, ты тоже сможешь громогласно смеяться великаньим смехом над несмешными вещами.

Вскоре вы оба выпиваете по два джина с тоником. Тебе нужна еда, чтобы впитать в себя выпитое. Ты слегка поворачиваешься, ища взглядом официанта. Ресторан начинает наполняться обеспеченными марокканцами и туристами. Люди сидят за столиками странными комбинациями по четверо, семеро или трое, словно звезды в безымянных созвездиях. Мужчина с белой кожей и волосами, которые когда-то были рыжевато-белокурыми, а теперь поблекли до странного серо-желтого цвета, как отравленный смогом закат, сидит в одиночестве, пьет пиво и ест гребешки. Ему лет за сорок. Его столик стоит напротив вашего, и это тебя немного смущает. Ты стараешься не смотреть в его направлении. Джин с тоником бросается тебе в голову. Тебе нужно, чтобы принесли еду.

Когда еду приносят, ты набрасываешься на черного окуня. Салат из потекших помидоров и белесых салатных листьев выглядит грустно. Но окунь свежий.