– Я подумаю, – ответил он после большой паузы.
Я не удивилась, когда мой муж подал на развод. Сейчас удивляюсь, как он мог столько лет выдержать со мной. А тогда… Чувствовала себя глубоко оскорблённой, выслушивая его попрёки, — в конце концов, он тоже не был ангелом, зато был прав в своих претензиях ко мне. Должно быть, я и в самом деле создавала в доме ужасную атмосферу.
* * *
Гражинкино письмо потрясло меня. Значит, вот какой она меня видит…
До дома они добрались в половине второго. Пугающее число аварий на трассе объяснялось наледью и водителями, выпивающими в праздники. Дженни запретила себе глазеть на искореженные машины. После раздраженного ответа Тома они больше не разговаривали. Дженни ненадолго задремала, но стоило коснуться лбом холодного окна, и сон мигом отлетел.
Снег до сих пор не кончился и облепил Тома с Дженни даже за короткую прогулку от машины до парадной двери. Белым ковром покрылись и садовые качели.
Только сейчас пришло в голову: а ведь я пожалуй, испортила ей поездку в Дрезден. Девушке пришлось выехать на два дня раньше, чтобы обработать вредную коллекционную бабу, а потом составлять для меня описание марок, что она и сделала аккуратно и добросовестно. Для этого ей наверняка — с её-то дотошностью — пришлось копаться в разных каталогах и справочниках, проверяя все данные, — не могла она полностью положиться на покойного филателиста. А ведь ехала на свадьбу подруги и так мечтала приехать свежей, отдохнувшей, сразу после посещения косметички и парикмахера. Какой там маникюр, не говоря уже о причёске! Из-за меня ей пришлось провести у родичей в Болеславце два дня и две ночи. А надо сказать, что жили они очень скромно, с удобствами на улице, правда, умывальник в квартире был — один на шестерых, считая Гражинку — на семерых.
За порогом Дженни сняла сапоги и запорошенную куртку, потом, осторожно пятясь, прошла в столовую и села за обеденный стол. Она очень устала, и просто сесть оказалось сложнее, чем обычно. Том сразу отправился на кухню, молча, в ботинках и куртке. Таящий снег падал с него на пол, превращаясь в цепочку лужиц.
А у них ещё двое маленьких детей и мальчик постарше. Да ещё какая-то старушка. Представляю, как она вымоталась там, целыми днями вкалывая на меня, а ночи проводя среди кучи родни!
– Том?..
Том замер у двери на кухню, не глядя на жену.
– Что?
Нет, не отдам я Аните письмо Гражинки. Конечно, скажу о нем, но читать его Аните незачем.
– По поводу той вечеринки… Хотелось бы начать приглашать гостей уже завтра. То есть сегодня, в черную пятницу. Я соберу небольшую компанию, объявлю, что вечеринка у нас черно-белая, как…
Сохраню его содержание только для себя.
– Я же сказал, что подумаю! – зло проорал Том и скрылся на кухне.
От его злости, от несдержанного крика Дженни в буквальном смысле оторопела. Том никогда не разговаривал с ней таким тоном, даже во время самых бурных ссор.
Дом погрузился в тишину, лишь изредка поскрипывая от холода и снега. Дженни огляделась по сторонам. Вокруг было удручающе темно. Выключателем она щелкнула сразу, как они вошли, но две лампочки из трех перегорели пару недель назад. Вот еще одна вещь, которой Том обещал заняться, не говоря уже о клятой подвальной лестнице, которая так и осталась сломанной. Если честно, она выглядела еще хуже, чем раньше.
«Том даже детскую не закончил», – подумала Дженни.
– Том! – позвала она во тьму в глубине дома.
На обратном пути из Дрездена, в Болеславце, Гражинку задержала полиция как подозреваемую в убийстве бабы-коллекционерши.
После долгой-долгой паузы Том ответил:
– Я спущусь в подвал и немного порисую. Ты наверняка устала, Дженни. Ложись спать. Я скоро приду.
Точнее, они поджидали Гражинку уже на границе. Общественность городка Болеславца выдвинула Гражинку на первое место в числе подозреваемых в силу очень важных причин.
Скрипнула подвальная дверь – ее открыли и закрыли, – а потом на лестнице глухо застучали шаги. И все стихло.
Совершенно неподвижная Дженни посмотрела на дверь кухни, на тени за ней, потом на следующую дверь, за которой начиналась лестница, ведущая наверх. Дженни выбилась из сил, но подумывала спуститься в подвал за Томом. Она дерзко перешагнет через зазубренную брешь, пробив которую поранилась до крови, и отчихвостит Тома за мерзкое поведение. Что он о себе возомнил? Он хоть понимает, каково ей? Постоянная ноющая боль в низу живота, гудящие стопы, резкие перепады настроения, сильная тревога, депрессия, страх. Плюс к тому – собственный бизнес (совсем молодой и пока успешный, но Дженни беспокоилась и за него: сколько еще она сможет работать?).
Труп Вероники обнаружила посудомойка местного ресторана. Этот ресторан, по просьбе Отдела социальной защиты города, обязался тихо, без лишней шумихи подкармливать голодающих граждан города Болеславца и ближайших околиц, отдавая им оставшиеся от посетителей ресторана объедки. Объедки оставались всегда: то супчик, то остатки гарнира, всякие там овощи и макароны. Бедные люди все это поедали с удовольствием и благодарностью.
Вот только… чего она добьется, если спустится в подвал, помешает Тому рисовать и отчитает его за странное поведение? Он не слушает ее, что толку кричать? Может, она перегнула палку с праздничной вечеринкой? Ей просто захотелось собрать побольше гостей, пока не настали трудные времена. После праздников ей, наверное, будет не до развлечений. А потом, когда родится ребенок? Кто знает, когда они снова смогут вздохнуть свободно?
Регулярно приходила за такими объедками и покойница, впрочем, пора бы уже назвать её по имени: Вероника Фялковская. Упомянутая Фялковская, как всегда, пришла вечером и получила целое блюдо аппетитной еды. Посудомойка не пожалела уже бросовых остатков еды, аккуратно выложив их на большое блюдо. Покойная Вероника пообещала вернуть блюдо на следующий же день ранним утром, как она уже неоднократно делала.
– Завтра… – пробормотала Дженни, обращаясь к себе, к мужу, к дому. Встала и направилась к лестнице, которая вела в спальню.
* * *
А тут вдруг не явилась. Ответственная за блюдо посудомойка сильно разгневалась и, воспользовавшись небольшим просветом между ранним завтраком и просто завтраком, сама побежала к Веронике. Входная дверь Вероникиного дома в этот ранний час оказалась распахнутой настежь. Вбежав в дом, посудомойка сразу же наткнулась на труп, который до такой степени был трупом, что не вызывал никакого в этом сомнения. Бедная женщина — в данном случае речь идёт о посудомойке — сначала онемела от ужаса, а затем издала страшный вопль и с этим воплем вылетела на улицу. Её увидел и услышал хозяин соседнего домика, хоть и пенсионер, но мужчина ещё довольно крепкий и телом, и умом, к тому же когда-то очень давно проработавший год стажёром в прокуратуре. Шёл он по своим делам, и вопящая посудомойка чуть не сбила его с ног, мчась неизвестно куда. Опешивший пенсионер остановился, и правильно сделал, ибо баба сама, обежав вокруг дома, вернулась к нему, все так же жутко завывая. Пенсионер видел все: и как посудомойка вбежала в дом его соседки, и как с диким воем вылетела оттуда. Пробыла она в доме покойницы всего ничего, так что ей было обеспечено самое распрекрасное алиби.
– Они все уникальны. Каждая из них.
Дженни мигом проснулась и села резче, чем следовало. В итоге живот пронзила боль, голова закружилась.
Бывший стажёр прокуратуры показал себя с наилучшей стороны. Он вызвал полицию и собственной персоной преградил набежавшим любопытным вход в дом, где совершено преступление, тем самым оказав существенную помощь следственным органам.
В тусклом свете из ванной в конце коридора (Дженни оставила там свет, чтобы Том не убился на лестнице) она увидела, что над ней стоит муж. Куртку он так и не снял, одну руку вытянул над кроватью и что-то в ней держал. Дженни глянула на часы. Начало пятого.
– Том? В чем дело, мать твою?!
В последний раз Том так будил ее несколько месяцев назад. Тогда он напился до поросячьего визга – то есть Дженни могла понять его и простить. Сегодня спиртным от него не пахло, язык не заплетался.
Сбежавшиеся многочисленные соседи Вероники Фялковской тоже изо всех сил старались помочь родной полиции и наперебой давали показания. Из них следовало, что в доме покойной два последних дня провела одна подозрительная приезжая особа, кажется какая-то родственница местной учительницы начальной школы. Вчера она и вовсе проторчала у покойницы, почитай, целый день… да не учительница, а эта подозрительная особа… до позднего вечера, а после этого уже никто Веронику живой не видел. Выходит, бедолагу прикончила родственница учительницы, больше некому. К тому же внутри дома пани Фялковской царил жуткий беспорядок, все перевёрнуто вверх дном, для этого требуется время, а та приезжая имела его в своём распоряжении предостаточно.
Глаза привыкли к тусклому свету, и Дженни поняла, что в голой руке у Тома снег.
– Каждая гребаная снежинка уникальна, Дженни. Сколько раз на нашей планете шел снег? Сколько снежинок в результате упало с неба? Миллиарды миллиардов. И каждая уникальна. Как такое возможно? Понимаешь, что это значит?
На вопрос полиции, чего же приезжая так остервенело искала в бедном доме Вероники Флярковской, общественность с ответом отнюдь не затруднилась. Тоже скажете, бедном! Да она такая же бедная, как царь Соломон! Ведь она же была просто отчаянной скупердяйкой и жадной до невозможности! Притворялась бедной, питалась объедками из ресторана, а у самой после брата богатства осталось — страсть! И золото, и доллары, да и другие всякие деньги в неимоверном количестве, и вещей множество, и, говорят, бесценная коллекция марок. Всем известно, как её покойный брат трясся над этой коллекцией, никого к ней не допускал. Да и наверняка ещё много всякого добра скрывала в своём домишке Вероника, только никого в дом не пускала. Полиция принялась расспрашивать учительницу. Та, несколько удивлённая, чистосердечно призналась — да, пробыла у неё два дня кузина из Варшавы, которую интересовала коллекция марок Вероники Фялковской, завещанная ей братом Хенриком Фялковским. Нет, подробностей о переговорах с Вероникой она, учительница, не знает, да и не интересовали они её, потому что кузина занималась коллекцией не для себя, а для какой-то своей варшавской знакомой. А сейчас кузина в Дрездене, через два дня вернётся, и вообще, в чем дело?
– Том, ты меня пугаешь.
– Так это впрямь пугающе. Это значит, что бесконечное возможно. Не только возможно, а происходит. Повсюду. Всегда. Ежедневно.
Полиция, разумеется, молчала в интересах следствия, зато общественность вовсю постаралась и нарассказывала учительнице больше, чем надо. Та встревожилась и попыталась дозвониться до Гражины в Дрезден. К сожалению, Гражинка всецело предалась предсвадебным хлопотам и, видимо, отключила сотовый, так что предупредить её не удалось, поэтому арест на границе по возвращении на родину явился для девушки полной неожиданностью.
Дженни заметила, что низ снежка темнеет. Прищурившись, она поняла: не темнеет, а краснеет.
– Том, у тебя кровь!
– Ты знаешь, что кровь каждого человека уникальна, как отпечатки пальцев? – шепотом спросил Том, склоняясь над ней. – Это значит, Дженни, что и мы бесконечны. Мы бесконечны.
Нельзя сказать, что арест, хотя приятного в нем мало, сам по себе очень уж взволновал Гражинку. Ясное дело, ценная коллекция марок может явиться достаточным мотивом для беспорядка в доме и даже страшного преступления, да все дело в том, что коллекция не была похищена. И даже спрятана не была, а лежала себе спокойно на нижних полках книжного шкафа, все же остальные полки были завалены грудами разбитых вдребезги фарфоровых изделий, которыми увлекался покойный. Преступника, по всей видимости, марки совершенно не интересовали, что весьма озадачило следственные органы. А дело-то казалось совсем лёгким.
Снег таял, на кровать капала кровавая вода. До невозможного резво Дженни соскочила с кровати и схватила Тома за руку. Он не сопротивлялся, когда она потащила его из спальни в коридор и дальше, в ванную. Зло щелкнув выключателем, Дженни сунула окровавленную руку в раковину, и багровая вода полилась на белую эмаль. Она открыла кран и, смыв снег, увидела на грязной ладони глубокий порез.
– Боже! – пролепетала Дженни. – Том, мать твою, возьми себя в руки! Я понятия не имею, в чем дело, в твоей работе, в скором отцовстве, в покупке ли этого громадного говно-дома… но с меня довольно. Слышишь меня? Довольно!
Том смотрел на нее, словно не узнавая, потом несколько раз моргнул. Его глаза сфокусировались и тотчас наполнились слезами.
Тем не менее Гражинку от границы до Болеславца везли в наручниках и с места приступили к допросу. На допросе присутствовали все члены следственной группы, в том числе и командированный из областного центра старший комиссар. Явился и прокурор. Ещё бы, всем было интересно узнать: если дело не в холерных марках, черт бы побрал это окрестное бабье! — тогда из-за чего же она, Гражина Бирчицкая, устроила такой погром в доме Вероники Фялковской и так неэстетично прикончила несчастную? Зная по опыту, следователи не очень надеялись на фактор внезапности при допросе подозреваемой, скорее рассчитывали на то, что той не известно о полнейшем отсутствии у них каких-либо вещественных доказательств и других версий.
– Извини меня, Дженни. Боже… Извини меня!
Допрос начали деликатно.
У Дженни защемило сердце. Том казался сбитым с толку, потерянным – как ребенок, который заблудился во время грозы. Волосы спутанные, яркий свет ламп подчеркивает бледность кожи, в глазах слезы, белки глаз покраснели, веки набрякли. А ведь он не стригся уже несколько месяцев, с тех пор, как имидж сменил, – грязные нечесаные патлы лезут в глаза. Как же она раньше этого не замечала?
– Извинений и слышать не хочу! – заявила Дженни, борясь с жалостью. – У тебя кожа ледяная. Я хочу, чтобы ты принял душ, вымылся и согрелся. И руку перевязал. Хочу, чтобы ты лег в постель и выспался. Тебе нужно как минимум восемь часов, а лучше десять. На завтра у нас планов нет, можно встать когда угодно. Как встанешь, мы устроим большой завтрак – с молоком и яйцами. Потом ты посмотришь мне в глаза и извинишься за свой крик. Потом мы как следует поговорим. И такая хрень больше не повторится, не то нас с тобой ждут серьезнейшие проблемы, и дело не только в ребенке.
— Вы знали Веронику Фялковскую?
Том смотрел на жену, насупившись. Похоже, страх не отпускал его.
– Ты понял меня? – осведомилась Дженни.
— Знала, — не стала запираться Гражина. — Послушайте, а нельзя ли попросить чашечку кофе? Я заплачу, не беспокойтесь, просто во рту пересохло. Не такой уж короткий путь я проделала, а за кофе как-то легче говорить. Разве что панове предпочитают пиво, я в Дрездене к пиву уже немного привыкла, так и на пиво согласна.
– Да, – чуть слышно выдавил он.
– Вот и хорошо. Тогда спокойной ночи. – Дженни вышла из ванной, закрыв за собой дверь.
Панове тоже предпочли кофе и угостили подозреваемую этим напитком бесплатно.
* * *
Как долго он стоит в ванной, прижав к груди порезанную ладонь, Том не знал. Если бы его спросили, где он находится, какой сегодня день и что случилось, Том не смог бы ответить…
— Итак, когда вы видели Веронику Фялковскую последний раз?
* * *
— Перед моим отъездом в Дрезден. Погодите, сосчитаю… Восемь дней назад.
Толпа пульсировала вокруг Тома, прижимая его к стене гостиной. Вечеринка вышла из-под контроля. Как и в прошлый раз, они пригласили совсем немного народу, только новость опять расползлась по городу – очевидно, подогреваемая слухами об осенней тусовке. К десяти вечера первый этаж трещал от гостей. Откуда-то ревела музыка, свет почти нигде не горел, но кто-то принес стробоскоп, поэтому лица и потные льнущие друг к другу тела Том видел лишь в ярких вспышках.
Том чувствовал себя несчастным и едва сдерживал слезы.
— Вы были у неё в доме?
После черной пятницы, когда он до смерти напугал Дженни кровавым снежком, к подвалу он не приближался. За милю его обходил. Следующим утром он, полный искреннего раскаяния, пообещал измениться, а для этого следовало избегать хризалиды. Том понимал, что она губит его брак, губит его жизнь.
— Да.
Прежде разлука с хризалидой ощущалась как разлука с любовницей – на этот раз было хуже. Том чувствовал физическую боль, не мог ни есть, ни сосредоточиться. Решив, что он простудился, Дженни предложила отменить вечеринку, но Том сказал, не стоит. Дженни отдала ей столько времени и сил, подготовила все в рекордно короткий срок. Неделю до вечеринки Том старался вести себя как можно нормальнее, хотя саморазрушение продолжалось.
Кевин приехать не смог. Он встречался с новой девушкой Фелисити, их отношения быстро стали серьезными. Кевин не сомневался, что она «та самая». Пожалуй, хорошо, что корпоратив у Фелисити совпал с вечеринкой у Дженни: Том и Кевин особо не разговаривали. Нет, они не поссорились, но Том с головой ушел в работу, стараясь поднять продажи. Шутить-дурачиться он не желал, а Кевин просто не мог иначе.
— С какой целью?
Виктория и Лакшми приехали, но Том едва их видел. Чувствовалось, что Виктория до сих пор злится на него из-за Дня благодарения, только беспокоиться об этом не хватало сил. Ему бы тошноту унять.
Гражина тяжело вздохнула.
Том хотел пересечь комнату, пробиться сквозь толпу гостей, но стая волков с окровавленными мордами снова прижала его к стене. Нет, это не волки, а люди, в основном – женщины с ярко-красной помадой и дико развевающимися волосами. Они танцуют, веселятся, совершенно не замечая Тома. Они то и дело его лапают.
– Отвалите от меня! – крикнул Том.
— Ох, не так-то просто все объяснить. Панове желают с самого начала или сразу о последнем дне?
Гости засмеялись и чуть отодвинулись от него, не прерывая ни разговоров, ни танца. Том оттолкнулся от стены и снова попробовал пробиться сквозь призрачную толпу. Из-за мусора и разлитых по полу напитков маневрировать было сложнее. Мебель сдвинута, повалена, перевернута – в гостиной царил хаос.
Ему нужно в подвал. Ему нужно к хризалиде. Немедленно!
Озадаченные панове немного пошептались, видимо, мнения разошлись. Инициативу в свои руки взял прокурор. По натуре своей он был крайне любопытный, к тому же очень не хотел расставаться с первой и единственной концепцией следствия и надеялся, что она подтвердится в ходе перекрёстного допроса.
Вокруг глаза и рты – внимательные, любопытные, неумолчные. Том отчаянно протискивался мимо полуодетых, целующих и ласкающих друг друга людей. С каждым шагом стробы казались лихорадочнее, музыка – громче. Том задыхался. Каждая клеточка его тела просила хризалиду. «Пожалуйста, – думал он. – Ну, ПОЖАЛУЙСТА!»
— Нас интересует все, — заявил он, — а последний день особенно.
Вдруг полуголая толпа расступилась и притихла.
И пришлось Гражинке рассказать о моем поручении со всеми подробностями, в том числе и о сложностях, с которыми она столкнулась, общаясь с неприветливой владелицей коллекции.
По узкой тропке меж танцующих к Тому направлялась женщина. Она прошла мимо гостей, и они содрогнулись. Черное платье скрывало все ее тело, даже ноги, струясь вокруг них; черные перчатки тянулись до самых локтей. Волосы у нее были длинными, черными, лицо спрятано за тяжелой черной вуалью. В руках она держала металлический кубок с резьбой – голыми фигурками, корчащимися в агонии. Музыка до сих пор играла, но Тому казалась далекой, визгливой, как воспоминания о кошмаре. Вспышки стробоскопа пульсировали ей в такт.
Работа заняла больше времени, чем предполагалось вначале, потому что приходилось не только переписывать имеющийся перечень марок, но и проверять по каталогам многие из приводимых бывшим владельцем сведения. Наконец она закончила работу и ушла.
Когда женщина приблизилась, тени захлестнули людей вокруг и позади нее. Их рты раскрылись в болезненном экстазе, тела заколыхались, потом исчезли, словно тьма проглотила их заживо.
— И в каком состоянии вы оставили хозяйку? — поинтересовались полицейские.
Женщина сделала последний шаг, остановилась перед ним, и мир Тома сузился до кружка пульсирующего света в обрамлении кромешной тьмы и надрывной, пронзительной музыки, похожей на неумолчный плач умирающего старого зверя.
— В состоянии крайнего нетерпения. Она никак не могла дождаться, пока я закончу, нарочно стояла в распахнутых дверях и перебирала ногами от нетерпения. В ресторан торопилась, так она говорила.
— И пошла в ресторан?
– Выпей! – шепнула женщина из-под вуали, протягивая ему кубок. Том чувствовал, как от нее волнами исходит жар. Он заглянул в кубок: там красное вино, густое, вязкое. Нет… это кровь; и тепло источает красная жидкость, а не женщина. У него на глазах кровь заколыхалась – у самой поверхности в ней что-то плавало. И не одно, а несколько. Длинные насекомые, многоногие, многоглазые, каких Том никогда прежде не видел. Женщина в черном подносила кубок все ближе к его губам. – Выпей… – снова прошипела она. Острый запах крови ударил Тому в голову – металлический, тошнотворный.
— Не знаю. Я не видела.
Том бездумно оттолкнул кубок правой рукой, на которой еще не зажил порез – памятка о посещении хризалиды в День благодарения. Тогда, очнувшись, он дико бился на полу подвала и напоролся рукой на грабли, которыми хотел содрать темную массу со стены еще в день первого осмотра дома.
— Почему-то этого никто не видел, — многозначительно протянул прокурор. — Интересно…
– Нет! – крикнул Том, а кровь расплескалась по световому кольцу вокруг него и женщины в черном. Ему в глаза тоже попало, и в гостиной стало совсем темно. Том пошатнулся, когда услышал, как раскалывается упавший на пол кубок.
В воздухе запахло грозой. Похоже, подозреваемая решила от всего отпираться. И все же Гражинку не посадили за решётку, воспротивился старший комиссар, у которого возникли сомнения и концы не сходились с концами, к тому же местная камера предварительного заключения и без Гражинки была переполнена сверх всякой меры. Новую преступницу никоим образом не удалось бы туда затолкать. Просто ей запретили покидать город, предупредив, какими серьёзными последствиями грозит нарушение запрета.
Почему-то звенело стекло, а не металл. Том яростно тер глаза, пытаясь вернуть зрение. Он расслышал изумленный ропот, стук шагов, мягкую классическую музыку. С глаз, наконец, спала пелена, Том поморгал и огляделся по сторонам.
— Я, может, и сбежала бы, да они пригрозили подать меня в розыск, разослав по всей Польше мою фотографию, — жаловалась мне Гражинка на следующий день, — а у меня всего одна фотография, та, что в паспорте, помнишь, какое я там страшилище? И чтобы я такая красовалась по всем городам и сёлам? Очень не хотелось мне опять проситься к родственникам, и мне разрешили поселиться в гостинице. Ну я и поселилась, как видишь.
Ни полуголых гостей, ни похабных танцев, ни женщины в черном. Том был у себя в гостиной и таращился на десяток соседей и друзей Дженни. Кто в спортивных костюмах, кто в коктейльных платьях – но все в черном и белом, как Дженни и указала в приглашении. Все смотрели на него с ужасом. Прямо перед ним, на расстоянии фута, стояла Дженни: руки нервно стиснуты, в глазах боль. По стене растекались винные брызги, пол усеяло битое стекло – Том явно выбил у нее из рук протянутый бокал вина. По щекам у Дженни бежали слезы.
Я, разумеется, видела, поскольку поселилась в той же гостинице, в соседнем с ней номере. До того как до меня дошла весть о преступлении Гражинки, я успела прочесть её письмо раз четырнадцать, с каждым прочтением переживая его с удвоенной силой. Несколько раз я пыталась убедить себя, что в письме вовсе не обо мне идёт речь, но вскоре исчезли последние сомнения.
Том понял, что переступил последнюю черту. Виктория подошла к сестре и обняла ее за плечи. Остальные гости не шевелились, не разговаривали, похоже, даже не дышали.
Тогда я пришла в ярость. Не на себя, конечно, злилась, а на моего бывшего мужа, который за столько лет совместной жизни почему-то не сумел разъяснить мне, за что же он меня разлюбил, что во мне отталкивает его до такой степени, до такой… вплоть до развода. Тоже мне, а ещё интеллигентный мужчина. Вот Гражинка сумела сделать это в одном-единственном письме.
– Я… – только и смог выдавить Том.
При каком-то очередном перечитывании письма я испытала горькое удовлетворение, поняв наконец, почему Януш, мой временный спутник жизни, так часто берет у меня отгул.
– Убирайся! – сквозь зубы процедила Виктория.
Ему просто требуется отдохнуть от меня. И вовсе не в соперницах дело, бедняга собирается с силами перед очередной встречей с чудовищем. А я… Езус-Мария, а я встречала его, растопырив когти, чтобы устроить скандал, от которого самой становилось противно. А если не скандал, то накидывалась тут же с очередным срочным требованием, все равно каким: немедленно мчаться в магазин за продуктами, которые мне самой тащить не под силу, или сей же секунд приниматься за мытьё машины, которая спокойно могла подождать ещё несколько недель.
* * *
И ни разу не пришло в голову встретить любимого мужчину улыбкой и жареной уткой, сесть с ним за стол, накрытый белой скатертью.
В баре «У Ника» было не протолкнуться – из-за субботы ли, из-за близящихся праздников, или потому, что потеплело до мягких плюс пяти, или из-за первого, второго и третьего вместе. Посетители казались моложе, чем обычно: студенты, вернувшиеся домой на зимние каникулы, и местная молодежь чуть за двадцать, в кои-то веки отдыхающая дома, а не на Манхэттене. Когда Том ввалился в бар, он почувствовал себя доисторическим животным, выбирающимся из земли.
Свечи горят, красное вино искрится в бокалах. Эх… Хотя какая может быть жареная утка?
Том двинулся к стойке, стараясь никого не касаться. Он будто до сих пор ощущал голые потные тела, которые невольно задевал на вечеринке, хотя никаких тел не было. Не было ведь?
Она хороша лишь с пылу с жару, а я никогда не знала точного времени прихода любимого мужчины. Ну пусть не утка, может быть, цыплёнок под укропным соусом, его можно есть холодным.
За стойкой хлопотал новый бармен. С длинными волосами. В татуировках. На миг Тому почудилось, что он смотрит на себя. Он что, вернулся в Алфавитный город? Ему выпал шанс начать все сначала? Нет, это сюр.
А переодеться в красивый наряд можно и за две минуты, только никогда и в голову такое не приходило, встречала в чем попало.
– Что желаешь, брат? – спросил бармен, швыряя на стол бирдекель.
С трудом оторвавшись от любимого мужчины — ведь он не был главным в Гражинкином письме, — я принялась опять копаться в её главных обвинениях. И чувствовала, как во мне нарастает бунт. Ну ладно, пусть я ужасная баба, коршуном налетаю на кого ни попадя и с криком требую немедленного исполнения… Вот именно, чего? Как правило, того, чего следует.
– Двойной бурбон, безо льда, – прохрипел Том.
Другое дело, что пара часов особой роли не играет, и требовать, пардон, вежливо просить можно и не столь агрессивно. Ну не скажите, иногда бывает дорога каждая минута, опять же, я знаю, к кому можно обратиться с просьбой, кому легче всего её выполнить. А работу я всегда ценила. Минутку, что там Гражинка написала? Людям надо рано вставать, они каждый день работают от и до, а я могу себе позволить болтать хоть до утра, потому как на службу не хожу и за работу сажусь когда вздумается. И словечко побольнее подобрала, я сначала не обратила внимания, фанаберии у меня, видите ли, такие.
– Одну секунду, – пообещал двойник и отправился за виски. Какофония голосов оглушала. Том огляделся, но лица расплывались.
Интересно, это как понимать: моя вина, что ли, мои капризы или причуды, что работа у меня такая фанаберийная?
Как ни всматривался, ни Малкольма, ни Ханны Том не видел. В баре он не появлялся с тех пор, как привел сюда Дженни. Жизнь превратилась в полное безумие. Том соскучился по разговорам с Малкольмом, по человеку, который не осуждает перепады его настроения и эти параноидальные мысли.
Нет, тут я решительно отметаю критику.
Неужели он впрямь выбил бокал у Дженни из рук? Невозможно. Том обхватил голову руками. Черт, как же ему не хватало хризалиды!
Намного труднее было отмахнуться от моих верно подмеченных черт характера. Проклятая память беспощадно подсовывала один за другим примеры омерзительного эгоизма. Гражинка права, как я смела совершенно не считаться с людьми, по несчастью оказавшимися в сфере моих интересов! Как смела лезть им в душу в грязных сапогах, поучать, наставлять, высказывать своё мнение о вещах, которых не понимала? Ведь на собственной шкуре пришлось самой испытать, что это такое, когда приходилось выслушивать не раз, не два, не три от людей, наверное очень похожих на меня.
– Вот и заказ, – объявил бармен. Том поднял голову и уставился на стакан с янтарной жидкостью. Она оказалась в центре его внимания, а через пару секунд – в его пустом животе. Только вот сознание никак на это не отреагировало.
И мне очень, очень захотелось исправиться.
– Повторим! – потребовал Том у бармена.
Первым проявлением столь похвального намерения явилось сознание того, что Гражинка помрёт на месте, если узнает, что её письмо пришло ко мне. Значит, она не должна об этом узнать, ни за что на свете!
– За последствия не отвечаю, – предупредил беспардонный длинноволосый хипстер.
И я позвонила Аните.
Чувствовалось, как за спиной пульсирует толпа. Это люди – правда? В баре?.. А сам он? Или он у себя в подвале? Том осушил второй, потом третий стакан бурбона и понял, что всхлипывает, что по щекам и подбородку текут сопли и слезы. Как странно, ведь в душе он ничего не чувствовал.
— Мне надо сообщить тебе нечто очень важное и чрезвычайно конфиденциальное, с глазу на глаз, — торжественно начала я.
– Эй, ГН, что с тобой, мать твою?
— Тайна, которая становится известной второму человеку, — поучающе начала было Анита, но я не дала ей докончить.
Малкольм стоял за стойкой, прямо перед Томом, руки, как всегда, расставлены, на губах участливая улыбка.
— И без тебя знаю, но ты просто обязана узнать эту тайну, иначе можешь нечаянно проговориться…
Том вытер лицо рукавом, попробовал улыбнуться в ответ, но не смог.
— Минутку, — тут уже Анита перебила меня. — Странно как-то получается. У меня может нечаянно вырваться? Значит, я эту тайну знаю?
– Малкольм, может… лучше оставить меня в покое… – Том удивился, как членораздельно он говорит. Никакой невнятицы, словно он пил воду.
— Знаешь только половину тайны. И не знаешь, что это тайна.
– Ни фига себе! Держись, я сейчас.
— Ну, подруга, ты меня заинтриговала. У нас как раз начинается коллегия, придётся мне опоздать на неё. Говори, только побыстрее.
Через пару секунд Малкольм появился рядом с Томом и повел его к столику на двоих в глубине бара. Незаконно напивающиеся подростки и неженатые яппи расступались перед владельцем заведения и доходягой, плетущимся за ним. Они словно понимали, что «У Ника» разворачивается спасательная операция. Малкольм кивнул двум парням, занимавшим столик. Те поняли молчаливый приказ и освободили место для обожаемого многими хозяина бара.
— Ты получила от Гражинки письмо, посланное мне. И сохрани тебя бог проболтаться ей об этом!
– Я бурбон на стойке забыл, – буркнул Том, падая на неудобный деревянный стул.
Анита озадаченно молчала. Молчание угрожающе затягивалось.
– Не волнуйся, никуда он не денется, – заверил Малкольм, придвигая к Тому тарелку с неаппетитным арахисом. – На, ешь.
— Ох, точно опоздаю, — наконец услышала я. — По всей вероятности, это означает, что ты получила от неё письмо, написанное мне?
– Не хочу.
— Именно. И Гражинка умрёт, если узнает об ошибке. Или сбежит на край света, что тоже нехорошо. А её письма я тебе не отдам.
– А мне насрать. Ешь!
— Почему? — изумилась Анита. — Раз оно писано мне.
Уставившись на старика, Том схватил горсть орешков и сунул в рот. На вкус они были как опилки, но Том послушно прожевал их, а вот проглотить мерзкую кашицу смог далеко не сразу.
— Но обо мне. И больше в нем ничего нет, только комплименты по моему адресу, которые я не намерена распространять. Для тебя, полагаю, ничего нового, ты меня знаешь с давних пор, причём с наихудшей стороны.
– Доволен? – спросил Том.
– Ага, вне себя от счастья, – мрачно ответил Малкольм, встречая пристальный взгляд Тома.
Анита явно заинтересовалась.
– Предупредил ведь: меня лучше оставить в покое. Кажется, я… с головой своей не в ладах.
— Черт c ней, коллегией. С наихудшей, говоришь? Неужели? Возможно, ты и права.
– Брехня! Все брехня! Если бы ты хотел быть один, то не приперся бы ко мне в бар. Знаешь, что я думаю? Ты приперся за помощью. Дружны мы недавно, но ты мне как сын. Я тебя понимаю даже в трудный день и в трудный месяц. С головой у тебя нормалек, а вот проблем поднакопилось – большой дом, новая работа, дите на подходе. Ну, и спиртное в избытке. Я знаю, каково это, честное слово. Я сам через такое проходил.
Раз, и Том смахнул деревянную плошку с арахисом со стола, и она загремела по полу. Несколько посетителей оглянулись.
— Ну вот видишь! — обрадовалась я. — На тебя можно положиться, не подведёшь. И всегда скажешь правду. Значит, ты меня и без Гражинкиного письма знаешь как облупленную, так что тебе письмо ни к чему. Мне же оно очень пригодится. Познай самого себя… или как там говорят? Осознание своих ошибок — первый шаг к их исправлению, не так ли?
– Ни хера ты обо мне не знаешь! – заорал Том, вскочив на ноги. – Оставь меня в покое, старый мудак!
Малкольм медленно поднялся вслед за Томом. Вид у него был расстроенный.
— Очень воспитательное письмо, — похвалила Анита Гражинку. — Но ведь ты небось теперь будешь в претензии?
– Том, я знаю, ты пургу несешь, – начал он, умиротворяюще подняв руки. – По-моему, соседняя забегаловка еще открыта. Пошли, съедим там что-нибудь сытное и поболтаем. Пару часов бар без меня продержится.
— Ни в малейшей степени, напротив! Ведь там написана чистая правда, причём все очень тонко подмечено, вот разве что написано в нервозном состоянии, так что выражения попадаются те ещё, но ведь это уже дело десятое. Если бы даже она собралась с духом и выложила мне правду-матку в лицо, наверняка сделала бы это культурно, интеллигентно вякала бы да мекала и не потрясла бы меня так, как вот эти простые суровые слова. Так что сама понимаешь. А кроме того, она меня любит, невзирая ни на что, и это весьма утешительно. Возможно, когда-нибудь я и дам тебе прочесть это письмо, надеюсь, к тому времени оно уже станет неактуальным.
Шагнув вперед, Том схватил Малкольма за шиворот и буквально швырнул на стену.
Но чтоб она о нем не знала!
– Я не твой погибший сын, черт тебя дери!
— Пожалуй, ты права, — поддержала меня Анита. — И ещё я усматриваю во всей этой истории некое предопределение свыше. Сразу после того, как я отправила тебе её письмо, я позвонила ей на сотовый, чтобы посмеяться вместе с ней над забавной ошибкой, но её сотовый был отключён. Потом мне что-то объясняли по-немецки, я не поняла и даже записывать не стала. Видимо, судьба нас хранила. Ну а теперь все, больше не могу говорить, обещаю тебе словечка не проронить, привет, я побежала!
Судя по выражению лица, старик удивился и расстроился пуще прежнего. Том плевать на него хотел. Его тело источало злость, которая растекалась по бару. И Том этим упивался.
Услышав гневные вопли, Том подумал, что ему только мерещится, но вот его схватили, и какой-то студент заорал ему в ухо:
Я облегчённо перевела дух, знала, на Аниту можно положиться. Теперь есть время как следует подумать и над тем, нельзя ли каким-то образом исправить причинённые мною неприятности кому-нибудь в прошлом. Увы, недостатка в таких несчастных не было. Да вот хоть бы тот нумизмат, у которого я совсем недавно увидела пресловутый брактеат Яксы из Копаницы. Отчётливо припомнился мой визит. У нумизмата был сильный насморк, не исключено, даже грипп, не исключено, я подняла его с постели и не оставила никаких шансов вернуться под одеяло, требуя немедленно предъявить мне знаменитый брактеат. Никаких «в другой раз»! Немедленно! Вынь да положь!
– Отстань от Малкольма!
Разыскала телефонный номер нумизмата, позвонила, представилась и покаянно пробормотала:
Том отбивался, но чужих рук было слишком много. Внутри до сих пор клокотал гнев, наделяя дикой силой, и Том дрался с удвоенной яростью.
— Я бы очень хотела извиниться перед паном.
Энергичная контратака заставила противников отпрянуть, но на помощь им ринулись другие, и Тома снова швырнули на стену.
— Передо мной? — изумился тот. — За что?
Из носа хлынула кровь, и Том захохотал, впервые за несколько месяцев испытывая прилив эмоций, какое-то нездоровое счастье. Он наслаждался каждой секундой, хотя до сих пор сомневался, что это реальность. Вдруг он до сих пор на вечеринке? Вдруг он в подвале, к хризалиде прижимается? Вдруг он проснется на грязном полу, оттого что Дженни зовет его и просит лечь спать?
— За нахальство. Вы показали мне свой брактеат Яксы из Копаницы, потому что я вцепилась в вас, как репей в…
Нет. Это впрямь реальность. Его пригвоздили к той же стене, на которую он швырнул Малкольма, ему орали, веля успокоиться. Сам Малкольм не показывался.
Кровь потекла из носа в открытый рот, и Том понял, что до сих пор хохочет.
И тут прикусила язык. Не очень-то вежливо будет закончить фразу словами «собачий хвост».
– Это все, что вы можете? – проорал он.
– А тебе мало, говнюк? – проорал кто-то ему в висок. – Давайте вытащим этого ублюдка на улицу!
Других не находилось. Пришлось переключиться на здоровье хозяина.
Том глубоко вдохнул, почувствовал прилив сил и снова оттолкнулся от стены. Его обидчики отступили, но на сей раз Том работал локтями просто с фантастической скоростью и разбил несколько не видных ему лиц. Как же его обрадовали жалобные вопли!
Едва его отпустили, Том развернулся и сквозь запекшуюся кровь широко улыбнулся обидчикам. Один из нападавших упал, и Том над ним склонился. Это женщина! Из носа у нее течет кровь, совсем как у Тома, только улыбки на лице нет.
— А вы, вы тогда были нездоровы, наверняка я подняла больного человека с постели, монета могла и подождать, а я, как последняя…
Это Ханна, его сестра. Стоп! Нет, он единственный ребенок.
– Я убью тебя, мать твою! – прорычала Ханна.
Опять рвутся наружу явно бестактные слова. Пришлось снова оборвать фразу, тем более что нумизмат сам горячо заговорил:
Боевой дух испарился. Когда Том попробовал взять себя в руки, то услышал шум бара, а с глаз словно спала пелена.
– Ханна? Я… Я не хотел… Извини…
— Минутку, шановная пани, минутку! Это явное недоразумение. У меня никогда в жизни не было такой монеты! Нет, нет, как я могу ошибаться, разве брактеат можно с чем-то перепутать.
Закончить не позволили. Снова и снова кулаки били его везде – по щекам, по животу, по спине, по ребрам. Том поднял руки, чтобы защититься, но противников было слишком много. Он не мог различить их лиц, к нему отовсюду летели окровавленные, треснувшие костяшки; он плохо видел, а потом его мир снова поглотила тьма.
Я остолбенело замолчала. Через минуту неуверенно уточнила:
Настоящей боли не было, но на команды мозга тело не реагировало. Неизвестно почему, поврежденный рассудок заставлял Тома улыбаться, и его обидчиков это бесило. Том рухнул на одно колено, и от удара о пол в нем что-то треснуло. Боли опять-таки не было. Нападающие с ревом колотили его, в баре закипала звериная ярость.
Словно во сне или в бредовом видении, лес человеческих рук поднял Тома и понес, как Спасителя Святых последних дней
[4]. Умиротворяющая тьма полностью окутала разум Тома под его безумный хохот. Кровь текла из носа, капала из ушей, струилась из глубоко рассеченной нижней губы.
— Я говорю с паном Юзефом Петшаком?
Тома бесцеремонно швырнули в сугроб, и после жары и побоев в баре его ослабленный организм терзала стужа. Для пущей верности кто-то еще разок пнул его в живот. Вскоре Том остался один: волна криков и злорадного хохота унесла обидчиков обратно в бар.
Том почти ничего не слышал. Новые снежинки покрывали голую кожу тонким, леденящим слоем. Том поднял дрожащую руку к темному пасмурному небу и смотрел, как снежинки падают на ободранные пальцы.
— Да, это я, но…
– Уникальны… – прошептал Том. Когда он потерял сознание, слезы и кровь замерзали у него на лице.
* * *
— Ну тогда все правильно. Именно у пана я видела эту идиотскую жестянку.
Через какое-то время дрожащий Том стоял на пороге своего дома. Свет нигде не горел. Том не чувствовал пальцев ни на руках, ни на ногах. Сколько он пролежал в снегу? Как добрался до дома? Сколько сейчас времени? Какой день недели?
— Да как пани смеет брактеат Яксы из Копаницы обзывать идиотской жестянкой?
– Дженни! – громко позвал он, но в ответ услышал лишь скрип старого дома и щелканье радиаторов. Других звуков не доносилось.
Том пересек столовую и гостиную. Всюду виднелись следы званого ужина, будто театральную постановку прервали посреди действия и актеры попрятались за сценой, готовые выбежать в безликих масках, в окровавленных костюмах и заколоть Тома наточенными ножами.
— Я имела в виду размер, — срочно пришлось оправдываться. — Со всем моим почтением к нумизматике, а особенно к нумизматам.
Покачав головой, Том прогнал страшные образы. Вон дверь на лестницу, которая ведет на второй этаж. Том открыл ее и снова позвал жену. Ответа не последовало. У основания лестницы тоже было темно: никакого света из ванной, который Дженни всегда включала для него. Он позвал ее еще раз, в глубине души зная: ее здесь нет.
Нужно сосредоточиться. У него жена пропала.
Именно у вас…
Том закрыл глаза, пытаясь отделить реальные воспоминания от дурмана. Они пригласили гостей на ужин, и что-то случилось. Это он знал. Еще смутно вспоминалось, что «У Ника» его поколотили. Но зачем?
Что происходит, черт возьми?!
— Это невозможно, дорогая пани. Кому, как не мне, знать, что есть в моей коллекции, а чего нет! Хотя уже давно мечтаю заполучить эту монету.
Том включил свет на кухне, одна лампочка негромко хлопнула и погасла. Внимание тут же привлекли две вещи – записка на разделочном столе и дверь в подвал, которая оказалась открытой и манила его. Ладони моментально взмокли, сердце застучало громко и радостно. Во всем доме только он и хризалида. Наконец-то!
— Так, может, вы брали её временно…
Том сделал шаг к подвалу, с огромным трудом остановился и повернулся к записке. «Что с тобой, мать твою?» – подумал он и заставил себя взять листочек.
Том, я пока поживу у Виктории. Что с тобой происходит, я не знаю – ты сидишь на наркотиках, или боишься новой жизни и не справляешься с нервами, или хочешь бросить меня без лишних разговоров… В любом случае с тобой быть я пока не могу.
— Да какой нумизмат в здравом уме выпустит из рук такую драгоценность, пусть даже и на короткое время?!
Я боюсь тебя, но при этом люблю и знаю, что человек ты хороший. Вот только куда этот человек подевался? Через пару дней я позвоню. Может, нам стоит обратиться к семейному психологу.
— Не знаю. Во всяком случае, я её видела…
С любовью,
— Но не у меня, — уже раздражённо рявкнул нумизмат. — И понятия не имею у кого. Если шановная пани припомнит, буду очень признателен за информацию. Я бы тоже охотно ещё раз взглянул на эту жемчужину.
Дженни.
Я перестала упираться, письмо Гражинки тому виной. Подумала — опять поступаю бестактно, настаивая на извинении. Может, у человека есть причины отпираться от Яксы, может, у него сидит подозрительный элемент, вот он и отрекается, нумизматы ведь часто становятся жертвой грабежей и краж. А я опять вцепилась. Ну и характер, тьфу!
Да, приходится признаться, опыт с извинениями за прошлые бестактности не удался.
По щекам у Тома струились слезы, но он чувствовал лишь непреодолимое желание спуститься в подвал.
Стала припоминать следующую и наверняка опять бы отмочила глупость, да к счастью позвонила из Болеславца Гражинкина родственница. «К счастью», пожалуй, здесь выражение несколько неуместное, ведь женщина известила меня о преступлении. Бедная Гражинка только ступила на родную землю, как её тут же «арестовали», и до сих пор полиция не выпускает девушку из лап. И я должна обязательно что-то сделать, ведь это я направила её с заданием в дом, хозяйку которого убили!
Живот пронзила резкая боль, и Том повернулся к холодильнику. К тому, что стоял на кухне; к тому, что работал; к тому, что не скрывал объект его единственного желания. Когда он в последний раз ел? Том не помнил. Аппетита не было. Сама мысль о еде вызывала тошноту.
Могла и не напоминать мне об этом, я и без того вся взвинтилась и на следующее утро, чуть свет, уже ехала в Болеславец. По дороге я кого могла известила о трагедии, сделала пару очень важных и полезных для дела звонков, внимательно следя за тем, нет ли где поблизости гаишников, поскольку разговоры по сотовому за рулём могут очень дорого обойтись.
Том смял записку и бросил на заляпанный пол, не сводя глаз с подвальной двери. Кромешная тьма за ней притягивала магнитом. Изо рта вырвался смешок, и он рванул вперед.
Гражинку я обнаружила в палисадничке при гостиничном ресторане. Сидела она за столиком в полнейшей меланхолии, попивала пиво и, несмотря ни на что, была потрясающе красивой.
* * *
Том отодвинул холодильник от стены.
— Расскажи как можно подробнее обо всем, — потребовала я. — Убила её не ты, нужна нам с тобой её смерть, как холера. Хотела я приобрести коллекцию, а теперь даже неизвестно, кто её наследует.
Хризалида выросла еще больше, рождественская гирлянда делала ее темные пульсирующие вены разноцветными. Люминесцентные лампы на потолке перегорели несколько недель назад. Тома это очень радовало: в теплую тьму он погружался с удовольствием.
— Кажется, сын племянника, то есть сына их старшей сестры, — вздохнула Гражинка. — И можно предположить, что он скорее бы продал коллекцию, чем покойница. Так что мотив какой-никакой у меня имеется.
Увидев хризалиду, Том вздохнул с облегчением. Снежинки стучали в закрашенное оконное стекло чуть ли не с радостью – чем не барабанная дробь, приветствующая его возвращение к темной массе, растущей на стене.
Том осторожно прижал ладони к слизистой поверхности. Хризалида обычно содрогалась от его прикосновения, а сегодня – нет. «Странно», – подумал Том, но закрыл глаза в ожидании прихода.
Со свойственным мне темпераментом я обрушилась на подозреваемую.
Он ждал. Ждал. Ждал.
— Да ты никак спятила! Выдумала мотив! Разве непонятно, что, убив бабу ради коллекции, ты бы похитила коллекцию, иначе зачем трудиться убивать? Где смысл? Где логика?
Через минуту он открыл глаза. Удовольствие не накатывало. Наоборот – сознание прояснялось, наполнялось страшными воспоминаниями о вечеринке и об инциденте в баре.
– Нет… – проговорил Том и сильнее нажал на хризалиду. Снова ничего. Может, она… злится на него? Злится за то, что он больше недели не кормил ее зверьками? – Ну, давай же…
— Ну как же, — стояла на своём Гражинка. — Убив бабу, коллекцию я оставила специально, чтобы не возник мотив.
Дыхание по-прежнему слышалось, но слабее прежнего.
– Пожалуйста! – взмолился Том, но кайф не накатывал.
— Макиавеллизм какой-то, — пожала я плечами. — Выверты дурацкие.
Расстроенный, Том оторвал ладони от хризалиды, глаза наполнились слезами, а сознание – страшными картинками. Его тело в петле. Веревка привязана к потолочным балкам. В руке зажат кухонный нож, он вскрывает себе запястья, вспарывает вены. Он исходит кровью на полу кухни, на пятне, которое так и не удалось вывести.
— А хуже всего — сразу, совершив убийство, я драпанула в Дрезден. Могла прихватить с собой при этом разные другие ценные предметы, и потом ищи ветра в поле.
– Нет! – протестующе воскликнул он, сжав кулаки, но желание жить утекало прочь.
Капелька слизи упала на запястье и скатилась на предплечье. Том бездумно наклонился и слизнул ее. Вкус оказался взрывной – одновременно жуткий и восхитительный, как собачье дерьмо в сахарной пудре. Том поперхнулся, но проглотить сумел.
— Какие предметы?
От живота по всему телу растеклось болезненное тепло. Когда оно дошло до мозга, перед глазами взорвались звезды. Том отшатнулся от хризалиды, налетел на поврежденные сыростью ящики и скатился на пол, врезавшись плечом в пол. В баре избили, теперь еще о пол ударился – ему бы в агонии биться, а он дрожал от эйфории. Том перекатился на спину и задышал полной грудью, с каждым вдохом открывая новые грани бесконечного. Хризалида еще немного увеличилась. Звуки дыхания стали громче, а Том все извивался на грязном полу подвала, забывшись в экстазе.
— Да тут разное о покойнице говорят. Нет, ты погоди, меня послушай, я ведь, собственно, эту бабу знала многие годы. Не то чтобы знакомы были или часто общались, официально я с ней познакомилась, лишь когда приехала выполнять твою просьбу. А так, проживая долгое время в Болеславце у Мадзи, моей кузины, я с ней то и дело сталкивалась. То на улицах, то в магазинах. У её соседа Мадзя всегда покупала ранние овощи, за ними обычно меня посылали. Как-то раз я даже помогла Веронике снять развешенное ею во дворе бельё, как раз дождь начинался, так она после этого стала меня даже узнавать и здороваться. Приходилось мне пару раз бывать и у неё в доме. Именно у неё, к брату-коллекционеру я никогда не заходила, даже не говорила с ним.
— Так что ты хочешь сказать? — не выдержала я. — Ведь эта Вероника была бедна как костельная мышь, что у такой холеры можно украсть? И что за предметы ты могла вывезти за границу?